Ночные смены

— Слишком уж тихая у вас тут работа. Да и не отпустят. Ведь от моего станка зависит все. Понимаете? Это самое узкое место.

— Каждому из нас кажется, что он занят самым важным делом, — возразила Галина. — Вот самое главное, — сказала она, приподняв руку с еле видимым болтиком, и улыбнулась снисходительно.

— В армию меня и то не отпустили, а в другой цех — и думать нечего.

— Но я похлопочу, — горячо заверил Тихомиров. — Ведь люди же кругом, неужели нельзя договориться?

— Спасибо, Степан Евстигнеевич. Я и сам не пошел бы. Там я чувствую пользу своего дела.

— Ну, как хотите. Вы нам понравились. Я всегда дорожу знакомством с интеллигентными людьми. Их пока не так уж много. Вы знаете, интеллигентный человек — это ведь не только человек воспитанный вообще. Он — добрый в высоком смысле этого слова. Доброжелательный, понимающий…

Тихомиров поднялся с ящика, распрямился осторожно. Натянул поглубже цигейковую шапку-ушанку такого же бурого цвета, как его потрепанная огромная куртка. Еще раз поблагодарил Галину и медленно пошел по цеху. И вновь он показался Алексею жалким, несмотря на высокий рост и богатырское сложение.

После окончания смены, уже в сумерках, они случайно встретились за проходной. Алексей пробирался через летучий черный рынок, возникавший каждый раз на стыке смен прямо на призаводской площади, и увидел Тихомирова. Он горбился, засунув руки в рукава, ежился на колючем ветру. Уши шапки были теперь опущены и туго завязаны у подбородка, отчего лицо Тихомирова из расплывшегося, женоподобного превратилось в узкое, изможденное.

Он сам окликнул Алексея, взял под руку, заговорил тихо, растягивая слова, будто бы ему трудно было говорить:

— Рад вас видеть. Очень рад. Может быть, это нехорошо, но мне крайне необходимо выменять хотя бы граммов триста хлеба. Я поступлюсь табачком… Но вот досада: сегодня совершенно не видно, чтобы предлагали хлеб. Самосад вот продают по трешке пакетик, легкий табак — по пятерке. На зажигалки меняют. А вот хлеб… — Тихомиров неожиданно рванулся в сторону, не отпуская руки Алексея. — Минуточку! Алексей Андреевич, кажется, хлеб!

На ладони паренька из ремесленного действительно лежали три куска хлеба, и Тихомиров щедро высыпал в карман его шинели весь свой запас легкого табака.

— Нам с вами по пути? — поинтересовался он, заметно оживившись и сжав руку Алексея.

Оказалось, что до центра им было по пути, и они побрели по скользкой наледи, огибая горы застывшей глинистой земли, траншеи под коммуникации жилого строительства, оставшиеся еще от довоенного времени.

Впереди, в непроглядной вечерней темени, лежал пустырь. Он тянулся километра на три. Его предполагали застроить добротными каменными домами и соединить рабочий поселок завода с центром города. Но помешала война, и теперь эти планы отодвигались на неопределенное время. Обо всем этом Алексей рассказал Тихомирову, которого, очевидно, перспективы развития таежного уральского города не очень-то интересовали, потому что он не задавал вопросов и никак не реагировал на восторженный рассказ юного старожила этих мест. Напротив, он как будто и не слушал Алексея: машинально поддакивал или мурлыкал мелодию песни о Москве майской. Затем неожиданно сказал:

— У меня такое ощущение, Алексей Андреевич, будто я вас знаю много лет. Это очень хорошо! А ведь, по сути, мы только знакомимся. Скажите, у вас есть семья?

— В каком смысле?

— Ну, жена, может быть, ребенок?

— Н-нет, нету, — ответил Алексей.

— С кем вы живете? С родителями?

— С мамой. Отчим — в трудармии. Брат Владимир — на фронте.

— Старший?

— На четыре года.

— А у меня семья. Жена Машенька. Все время болеет. И две дочки. Младшая тоже расхворалась. Врач рекомендует усиленное питание, а разве это мыслимо теперь? Несу вот хлебца, но ведь это далеко не все, что нужно моей девочке. Где возьмешь витамины, белки? — Тихомиров вздохнул, произнеся свое привычное «ох-хо-хо…». — Ведь если подумать, совсем недавно было все. Пошел в магазин — купил. Или на курорт увез свою дочурку. Ох, как мы справимся, как все переживем? Иной раз мне стыдно. Ведь я профсоюзную организацию цеха возглавляю, а до этого был и парторгом. А теперь вот расклеился. И ничего не могу с собой поделать. Это ужасно — видеть, как мои дети пухнут от голода. Если кто-нибудь из моих близких погибнет, я не переживу. Я и сейчас иногда думаю, а стоит ли… Нет, не надо об этом. Это — малодушие. И все-таки лучше не жить, чем видеть, как фашистские вандалы топчут цивилизацию, как рушится все привычное. И нет этому конца… Каждый день одно и то же: дорога на завод и мысль, чем бы накормить детей. Как вы-то все переносите, Алексей Андреевич?

— Привык, — с очевидной беззаботностью ответил Алексей. — Надо работать или воевать. Раз не дают воевать — работаю. Один выход, потому и не задумываюсь. По-моему, ваши мысли не помогают вам, а наоборот. Тяжелее с ними. С голоду мы не умираем, от усталости тоже. Сейчас вот, после смены, кажется: умираю. Еле ноги тащу. А наемся картошки, напьюсь чаю — и на диван. Провалюсь, как в пропасть, а утром, глядишь, снова ожил. Побегу на завод, к станку, или к вам в цех, или на разгрузку. Куда пошлют. А к вечеру опять свалюсь как мертвый. Ну и что? Ведь мы все равно победим. Ради этого и живем сейчас.

— Как у вас все просто. Я так не могу. Правда, у вас нет малышек таких, как у меня…

Они незаметно добрались до перекрестка центральных улиц. Дальше их пути расходились. Алексей повернул направо, к своему дому, а Тихомиров, тепло распрощавшись, пошел прямо. Ему оставалось пройти еще квартал в сторону набережной, где эвакуированные разместились в комнатах бывшего педагогического училища.

Обо всем, что говорил Степан Евстигнеевич с такой горечью и унынием, Алексей сразу забыл, едва поднялся на крыльцо и дернул ручку дверного звонка. Открыла мама. Лицо ее показалось старым, исхудавшим и озабоченным. Только глаза были прежними — добрыми и живыми.

— Отработался? — спросила она. — Сбрасывай свою дерюжку, мойся и садись за стол. Я тут нажарила картошки.

Запах жареной картошки с луком — этого коронного блюда не только военных лет — ударил в нос, как только Алексей переступил порог. Что могло быть вкуснее? И где мать сумела раздобыть жира? Но он тут же вспомнил о сале, которое принесла Настя. Однако Ольга Александровна, заметив немой вопрос сына, поставила сковородку на стол и уточнила:

— Оставалось на донышке бутылки хлопковое масло, вот и решила порадовать тебя. Садись, пока горячая.

И Алексей уже сидел за столом и с понятной жадностью изголодавшегося человека быстро поддевал вилкой крупно нарезанные золотистые ломтики картошки.

Ольга Александровна сидела в своем любимом старом кресле и вязала крючком. Говорила она в последнее время мало, часто углублялась в свои думы, иногда тихо вздыхала. Каждый раз Алексей спрашивал: «Что это ты, мам?» Спрашивал и тут же корил себя за нелепость вопроса. Он знал, что ответит мать, знал, о чем она неотрывно думает. Где-то на фронте был ее любимый сын Владимир, в трудовой армии — муж. Письма от того и другого приходили редко, а война есть война: каждую минуту может случиться непоправимое, и что тогда?.. Тогда мама не выдержит. Да и ему, Алексею, было тревожно думать о брате, ежеминутно подвергавшемся опасности. А помочь ему невозможно. Нельзя сейчас помочь какому-то одному конкретному человеку. Надо помогать всем сразу, надо спасать не кого-то одного, близкого или родного человека, а всех, всю страну. Цивилизацию, о которой говорил Тихомиров. А для этого нужно подняться рано утром, добраться до завода, выстоять у станка двенадцать, а может быть, и восемнадцать часов. И так день за днем, недоедать, выбиваться из сил, восстанавливать их кое-как и снова вставать к станку. Надо было поступать только так, и так он поступал. Как все. Важно, чтобы не рвалась жилка терпения и выносливости. Вот если оборвется она, тогда дрогнет и вера в светлый исход.

Лежа в полутьме на диване, пружины которого жестоко впивались в ребра, Алексей еще раз вспомнил о Тихомирове. Хорошо бы завтра прийти не в тихий цех нормалей, а в свой, к своему станку. Что ему до мастера Круглова, до его презрительных взглядов? Галина, наверное, права: каждая крохотная нормаль так же нужна, как и он сам, как детали, которые сходят с его станка. И вспомнились Алексею серебристые крылья бомбардировщиков, люди, вгоняющие тысячи заклепок в грозные летающие крепости.

А ведь это нормали дают им прочность, нормали… Винтики-шпунтики, шурупчики, шпоночки, гаечки. Без них победить нельзя.

— Нормали… — прошептал Алексей, засыпая. Ему показалось, что над ним склонилось улыбающееся лицо Галины: брови приподняты, глаза смеются, а низкий, ласковый голос говорит: «Винтик-шпунтик — тоже боец. Спи, но помни о нормалях…»

Глава десятая

Трое суток не был дома Петр Круглов. И теперь тоже не считал себя вправе покинуть цех. Не считал до той поры, пока не стало известно, что до самого утра завод не получит электроэнергии. «Вот и выдался тот момент, — рассудил Круглов, — когда можно заскочить домой, поспать хоть немного в настоящей постели, помыться и сменить белье». Ребят-станочников он бы тоже отпустил по домам, да нельзя: не наделен такой властью. Даже если он разрешит, не пропустят в проходной без указания начальника цеха. И потом: чем черт не шутит, вдруг все-таки дадут ток. Тяжело, конечно, им. Мало кому за двадцать перевалило, а груз тянут такой, что не пожелаешь заклятому врагу. Долгую смену, иногда и полторы, выстаивают у станков, без единого выходного. Весь год, как заведенные, крутятся между цехом и домом и никуда в сторону. А жратва? Считай, один хлеб. Ну, болтушка еще в цеховой столовой, и все. Не каждый такое вынесет. И тут же подумал: выносят же, еще зубы скалят чуть что, похохатывают, анекдоты да байки разные травят в курилке. Ничего! Не надсадятся! Кому, как не им, выволакивать эту тяжесть? Самому-то в молодости разве легче приходилось? Всякое было. Вон и фамилия не своя — Круглов, а пришитая в детдоме, потому круглым был сиротой.

Видно, так уж повелось, что на плечи молодых во все времена взваливался самый тяжкий груз. Вытянут и эти свою ношу. Должны. И на фронте никуда не подашься, и здесь, в тылу, нет другой дороги, кроме этой, — самой грудной, но единственной.

Круглов вошел в дом без стука, открыв дверь своим ключом. Сразу в коридор кинулись дочка Зинка и сын Федюнька. Круглов схватил их на руки и так вошел в комнату, поглядывая, где жена Ксеня. А она уже спешила из коммунальной кухни, услышав ребячий визг и тяжелые шаги мужа.

— Петрусь! — приложилась она к небритой щеке Круглова. — Совсем нас позабросил. Так и дети перестанут тебя узнавать.

— Узнают вот. Ну, орлы, — поставив детей на пол, сказал Круглов, — покажите, чего вы тут без меня нарисовали, намастерили.

Зинка побежала к столу, а Федюнька сноровисто полез под кровать, где у него хранились незамысловатые самоделки. Скоро они вновь были возле отца, забрались к нему на колени, наперебой рассказывали, что означают Зинкины рисунки и Федюнькины машины.

— Во! — перебивая сестру, хвалился Федюнька. — Это «ястребок». Видишь?

— Вижу! — подтвердил Круглов.

— А мотор? Видишь, тут написано: «М-82»? Это такой, как ты делаешь.

— Ну, с твоими самолетами мы всех фашистов перебьем. Так?

— Так, — ответил Федюнька. — Только, если ты все время будешь пропадать на заводе, не сможешь моторы делать.

— Это почему?

— Потому, что подохнешь.

— Вот те раз! Это кто тебе сказал?

— Мамка.

— Ох эта мамка. — Круглов отпустил Федюньку и обратился к жене: — Собрала бы мне бельишко. Думаю в баньку сбегать. А уж потом посплю.

— Ты бы хоть перекусил чего.

— Я-то бы перекусил, а найдется?

— Щи на плите стоят. Пустые, известно, зато целая кастрюля.

— Давай! А вот это тебе — комсоставу давали, — он выложил на стол банку мясных консервов. — Можешь и не пустые сварить.

Ксеня прижала к груди банку и так, не разнимая рук, унесла ее в шкаф.

— Мясные сварим, когда кончится твой аврал.

Сбросив синий поношенный пиджачишко, который служил ему спецовкой, Круглов пошел на кухню, чтобы — помыться и хоть немного привести себя в порядок. Когда он вернулся в комнату, на столе уже дымились полно налитые тарелки со щами, рядом лежали четыре крохотных кусочка хлеба.

Ели не разговаривая и не торопясь, разве лишь глава семейства быстрее других приканчивал свои щи. И только он отставил тарелку, как в дверь постучали.

— Входи кому не лень! — крикнул он.

В комнату вошла Настя. Она пожелала приятного аппетита и протянула Круглову записку.

— Что там стряслось? — спросил Круглов, поднимаясь из-за стола. — Ток дали?

— Нет, — ответила Настя. — Вас срочно вызывают в цех. Хлынов.

— Ничего не поймешь: тока нет, задел на исходе. — Он прочитал записку и понял лишь одно: надо немедленно явиться к Хлынову.

— Ладно, — сказал Круглов. — Скажи, сейчас иду. — Настя пошла к выходу. — Может, щей похлебаешь?

— Спасибо, я обедала.

— Ну, ты у нас гордая, это известно. А щи, скажу тебе, завидные, со столовскими не сравнишь. Нет на свете второй такой стряпухи, как моя Ксюша.

Как только ушла Настя, Круглов стал собираться на завод. Снова надел пиджак, демисезонное пальтишко, в котором ходил всю зиму, шапку-ушанку.

— Не застудишься? — спросила Ксеня. — Пододел бы ватный жилет.

— Никакой черт-мороз меня не возьмет. Закалочка, Ксюша!

Поцеловав ребят и жену, Круглов вышел из комнаты, миновал кухню и оказался на дворе. «На кой дьявол я понадобился? — рассуждал он, быстро отшагивая по скрипучему снегу. — Ну ведь абсолютно ничегошеньки нет на участке срочного. Может, история с Анатолием Зубовым? Так все в ней ясно: Зубова перед прошлой ночной сменой задержали на трамвайной остановке. Он залез в карман технологу из соседнего цеха. Взяли с поличным и теперь будут судить. Обо всем этом сообщили из милиции Хлынову, чтобы не искал своего сверловщика. Вот и все, довалял дурака Зубов, а ведь мог стать человеком: и голова есть, и силенка, да и вид у него самостоятельный. Эх, молодо-зелено… И углядеть за этими пацанами недосуг. Мастер-воспитатель — это до войны было. И после будет, а сейчас? Сейчас одно воспитание — вкалывай, ребятки, живота не жалей.

Труд всегда воспитывал человека, воспитывает и теперь. Зубов — выродок. Как ни суди, явление единичное. Скорей всего дома его прозевали, еще в ребячестве. Приглянулся какому-нибудь карманнику — и покатился. А тут война, трудностями пруд пруди, вот и выбрал легкую дорожку. И все равно — выродок, вряд ли кому поглянется его пример… Нет, Хлынов зовет, по делу, которое посерьезнее, и, не иначе, оно касается программы. Обеспечить надо выпуск машин, какой положен на квартал. А вот как? Как, если вышла вся штамповка и взять ее негде?»

Перебрав в уме все возможные причины вызова, Круглов незаметно добрался до завода и сразу направился в кабинет Хлынова. Здесь его ждали сам Хлынов, Дробин и Грачев. Переведя дух, Круглов вопросительно оглядел всех троих и уставился на Хлынова. Тот молча протянул несколько подколотых бумаг, Круглов пробежал их глазами, и ему стало ясно все. Заводу отгружена штамповка, шесть вагонов, которые вот уже неделю не могут дойти не откуда-нибудь из далекого далека, а из соседней области. Там наладили наконец изготовление штамповки специально для нового мотора.

— Уяснил? Так вот, — сказал Хлынов, — надо разыскать эти вагоны. Во что бы то ни стало. Уверен, что стоят они на каком-нибудь полустанке, и ни один черт не догадывается побыстрее их прицепить. Поедешь ты и учти — это приказ директора. Кровь из носу, а вагоны пригнать!

— Все понял, готов отбыть хоть сейчас. Только я ведь, едри его корень, не железнодорожное начальство — кто станет меня слушать?

— У тебя энергии хватит! — отрезал Дробин, склонив вперед лобастую голову и глядя прямо в глаза Круглову. — Добьешься, главное — найти.

— Можно же убедить товарищей железнодорожников. Действуй как партийный агитатор, — рассудительно сказал Грачев. — Потолкуй как следует с людьми, объясни наши трудности. Ясно? А чего не ясно — спроси!

— Так оно, — согласился Круглов. — А вдруг не сумею?

— Сумеешь! — ответил Хлынов, — агитация агитацией, а реально тебе поможет соответствующий документ. Вот, — он протянул Круглову еще одну бумагу с боковым штампом и гербовой печатью, — будешь обращаться на каждой станции непосредственно к уполномоченному Наркомата внутренних дел. Не за семечками едешь, а за стратегическим сырьем.

— Понятно.

— Тогда шагай в бухгалтерию — и на поезд. Мы надеемся на тебя. Весь завод надеется. — Смягчив тон, Хлынов добавил с улыбкой: — Привезешь штамповку — октябрьский праздник украсишь, а так… — он махнул рукой. — Ну какой нам без работы праздник?..

И пошла у сменного мастера Круглова необычная, кочевая жизнь.

До Свердловска он добрался сравнительно легко — промыкался в тамбуре переполненного до отказа пассажирского поезда. Переночевал в общем номере гостиницы Уралмаша, подзакусил куском хлеба с кипятком, который оказался в титане, и заспешил на товарный двор. Здесь узнал, что все составы в ожидании отправки стоят на станции Свердловск-Сортировочная. По-свойски, по-рабочему разговорился с машинистом маневрового паровоза, он и подбросил до сортировки.

Несколько часов бродил Круглов по путям, забитым составами, сверял номера вагонов, но своих шести не обнаружил. И поехал дальше, коченея на подножке пригородного поезда, до первой остановки. Снова искал вагоны с драгоценной штамповкой, и снова безуспешно.

Десятки разъездов тщательно обшарил Круглов, обходя все до единого пути и тупики, где стояли вагоны. Никто не препятствовал ходить по шпалам, да и не до него, видно, было станционным работникам. У них по горло своих неотложных дел, к тому же не каждый стремится без особой надобности выползать на лютый вьюжный ветер. А вот на станции Кузино дело обернулось круто. Начальник — низкорослый человек с близко сидящими злыми глазами, поманил Круглова пальцем-закорючкой и спросил:

— Кто такой?

— Как кто? — от неожиданности растерялся Круглов. — Представитель энского завода. Груз свой ищу. А ты кто?

— Не хватало, чтобы всякий пришлый задавал вопросы. Документы! — потребовал начальник.

Круглов вспылил:

— Буду я каждому документы показывать! Чеши отсюда и не отрывай от дела.

— Любопытно! А тебе известно, что за шатание по путям и срок припаять недолго? Тут, можно сказать, секретный объект. Ясно?

— Это не разъезд ли твой вшивый — секретный?! Скажи курам — и те захохочут.

Круглов сплюнул и пошел своей порывистой походкой, крепко и широко ставя чуть косолапые ноги. Проходя очередной вагон, он заглядывал в записную книжку и сличал номера. Однако до конца состава не добрался: за спиной послышалась трель милицейского свистка, а вскоре — возбужденные голоса.

— Стой! — отчетливо скомандовал зычный голос.

Круглов остановился и рядом с начальником станции увидел милиционера в белом воинском полушубке.

— Следуйте за мной! — сказал он столь внушительно, что Круглову пришлось повернуться и шагать к вросшему в сугробы зданию вокзала. Впереди шел милиционер, замыкал шествие начальник станции, который не переставал ворчать по поводу того, что бродят тут разные типы: вот и на прошлой неделе обезвредили одного гуся лапчатого.

В центре накуренной комнатушки гудела железная печь с трубой, просунутой в обитое жестью окно. Круглов увидел коренастого человека в гимнастерке. На груди желтела полоска, напоминавшая о том, что этот человек участвовал в боях и был тяжело ранен. Он и оказался уполномоченным Наркомата внутренних дел, но об этом Круглов узнал позже.

Теперь не до разговоров было уполномоченному. Он прижался щекой к диску репродуктора и напряженно слушал. Сказал только: