Письмо свое профессор знал наизусть. Над ним и над статьей ему с Инной пришлось порядком потрудиться. Больше досталось Инне: она лучше его владела английским.
Письмо она перевела в один присест, а вот со статьей было сложнее. Переводить с русского на английский, следуя необходимой стилистике и не нарушая профессионального смысла изложения, оказалось делом нелегким. Они с Инной прямо-таки вымучили этот перевод. А потом как манны небесной ждали выхода каждой книжки, журнала. За это время вышло девять номеров, которые они читали от корки до корки в поисках хотя бы ссылки на посланную ими работу. А она преспокойненько лежала себе на столе у этого Пуфячка.
— Черт плешивый! — в сердцах выругался Караев.
— Ты слышал?! — дернулся Угрюмый Шкаф.
— Что слышал?
— Чей-то голос, — зыркая по сторонам, настороженно прошипел он.
— Тебе показалось… Это у меня в животе бурчит, — осклабился Шкаф Малый и, потирая живот, добавил:
— Страсть как жрать хочется.
Караев замер — он перевел взгляд на лист, что лежал на папке с правой стороны. Профессор узнал фирменный бланк родного Минздрава. Выглядел он невзрачно. Судя по характерным вертикальным чёрным полосам, его пересылали по факсу. Однако текст читался ясно. И первая же строчка привела Караева в крайнее замешательство…
Это было официальное письмо на азербайджанском языке, адресованное Министерству национальной безопасности — печально известному преемнику КГБ. От охватившего его страха профессор одним махом проглотил каждую строчку этой зловещей бумаги. Со всеми абзацами и знаками препинания. Документ имел к нему самое прямое отношение.
Взяв себя в руки, Караев, как и подобает профессиональному исследователю, с отрешённой холодностью вникая в каждое слово и в каждую фразу, стал тщательно, с мазохистской беспощадностью прокручивать их в мясорубке анализа.
Перед трёхзначным исходящим номером стоял персональный буквенный символ министра — «Н», т. е. «назир». Значит, письмо готовилось лично им.
Действительно, внизу красовался его росчерк, немного смазанный картриджем факса, но не потерявший от этого самовлюблённой щеголеватости:
И подпись. Заковыристая. Витиеватая. С закорючками и крендельками. Любой графолог определил бы, что этот росчерк принадлежит человеку непомерно самовлюблённому, но вместе с тем обладающему недюжинными способностями к интригам.
Вот это был бы диагноз! Не в бровь, а в глаз! Караева так и подмывало стукнуть кулаком по столу. С каким удовольствием он вломил бы в морду этому подлецу!
«Всё чушь! Иезуитская полуправда!» — кипел он и готов был в голос крикнуть об этом. Но не мог: насмерть перепугал бы мирно сопящих в своих креслах шкафообразных ребят.
В кабинет бесшумно влетел Пуфячок.
— Хозяин! — сдавленным голосом просипел один из Шкафов, и они необычайно прытко вскочили с мест.
— Ну, где он?! Докладывайте! Живо! — прокудахтал хозяин.
— Он пропал, сэр, — потерянно проговорил Угрюмый.
— Что ты мелешь?! — подскочив к нему, грозно прошипел тот.
— Так точно, босс! Он исчез, — подтвердил Драчливый Шкаф.
— За кого вы меня принимаете? — с леденящей душу угрозой спросил их хозяин. — Это вы того… — он покрутил пальцем возле виска. — Это у вас крыша поехала!
— Никак нет, сэр, — виновато возразил Угрюмый. — Мы его взяли. Я сидел с ним на заднем сидении. И вдруг… он пропал… Николай, — он кивнул на товарища, — даже не успел тронуться с места.
Лицо Пуфячка перекосило, словно он сдуру зажевал горького перца и задохнулся им.
— А ты что скажешь, Ник? — с неимоверным трудом заглушив ярость, обратился он к Шкафу Малому.
— Витёк не врёт… То есть… — быстро поправился он, — Вик говорит правду, хозяин. Так оно и было. Они сели позади, а я за руль. А потом…
— Что потом, Ник? — вкрадчиво дознавался Пуфячок. — Давай! Давай!
— Потом случилась та бесовщина. Витек крикнул: «Мать твою, Коля, куда он подевался?!» Я обернулся, а того, чернявого, и след простыл… На сидении лежал только вот этот баул. Его баул. Чертовщина какая-то… Звука открывающейся двери я не слышал. Да и вряд ли он сумел бы ее открыть. Я их заблокировал… Улица была пуста, а он человек приметный…
Пуфячок смешно рухнул в кресло, в котором только что сидел Шкаф по имени Витек и, обхватив руками плешивую голову, принялся мотать ею из стороны в сторону. Потом, вероятно, примирившись с происшедшим и все еще размышляя о чём-то, обреченно поинтересовался:
— Небось, напугали его? И здорово?
— Нет! — выпалил Угрюмый.
— Да! — столь же поспешно признался Ник.
— Ах вы, мордовороты сибирские! Я же предупреждал: будьте с ним вежливы. Пригласить, а не запихивать в машину…
— Да как можно было не запихивать?! — возмутился Витёк. — Мы с ним говорили по-свойски. По-русски. А он подумал, что мы — менты из России… Ну, и навострился дать дёру.
— Его правда, хозяин, — подтвердил Николай. — Чернявый понёс ахинею про какие-то пять тысяч долларов — они, мол, были не взяткой, а подарком за то, что он кого-то там излечил.
— Совок есть совок, — философски подытожил Витёк.
Босс, насупившись, молчал. Сняв очки, он стал вертеть их, загадочно улыбаясь и сосредоточенно о чём-то размышляя. Так продолжалось с минуту. Может, и больше. Потом, поднявшись, высокомерно бросил:
— Проваливайте! Вон отсюда! Баул оставьте. Ждите в гостиной.
— Хозяин, заказать еду можно? — спросил Ник.
— Заказывайте что хотите! — закрывая за ними дверь, великодушно разрешил он.
Потом Пуфячок, закинув руки за спину, дважды прошёлся из конца в конец кабинета и, что-то окончательно решив для себя, вдруг остановился, внимательно огляделся и, радушно улыбнувшись, произнёс:
— Вы здесь, профессор?..
ГЛАВА ВТОРАЯ
Эксперимент
— Я здесь! — вскричал Караев. — Я здесь! — изнемогая от тошноты и шума в ушах, отозвался он. И как оказалось, отозвался на надрывный голос жены, выбегающей из комнаты на балкон.
— Ты?! — осевшим голосом выдохнула она. Её Мика ползал на четвереньках на том же самом месте, у той же самой стены, где совсем недавно твёрдо стоял на ногах, настороженно вглядываясь в антенну своего аппарата. Он, как сомнамбула, с замутнённым взором, головой тыкался в стену. Инна бросилась к нему…
Немного придя в себя, Мика отослал её за чаем. Отослал с одной-единственной целью: собраться с мыслями и вспомнить всё, что с ним произошло.
Итак, он накинул на себя контур… Жена щёлкнула тумблером пуска. И Караев лишился чувств. Нет, скорее всего, погрузился в сон. И ему что-то снилось. Цельное, сюжетное и, как в жизни, логичное. В памяти мелькали яркие до реальности видения, в которых он, находясь в забытье, участвовал. С кем-то общался. О чём-то переживал…
— Что же всё-таки это было? — спросил он себя, окуная губы в дымящийся стакан чая, от которого, он, чертыхнувшись, невольно отдёрнулся:
— Ну сколько раз я говорил тебе — не наливай крутого кипятка!
Пропустив мимо ушей его ворчания, Инна обняла мужа за плечи и ласково прошептала:
— Конечно, было… Ты превратился в невидимку.
Караев оцепенело смотрел перед собой. Неужели он переместился во времени и побывал в одном из отрезков своей жизни, который ему ещё предстоит прожить? Ведь то, что он видел, с ним до сегодняшнего дня не происходило.
— Мика, ты хоть представляешь себе, чего ты добился? — услышал он голос жены. — Это потрясающе! Твой эксперимент имеет громадное государственное значение. Стратегическое… Под это, если мы им продемонстрируем, тебе на исследования выделят столько средств, сколько пожелаешь, — гнула она своё.
— Надо не просто показать — надо доказать, — отнекивался он.
— Доказательство — налицо! — загорелась жена. — Чик аппаратом — и тебя нет. Чик! И ты тут как тут…
— Результат, конечно же, — моё почтение! — согласился он. — Небывалый. Я, естественно, покажу его. Может, что и получу, — неуверенно добавил Караев.
— Оставь сомнения, мой милый! — с игривой наивностью восклицает Инна.
Караев пожимает плечами. А Инна дребезжащим от радости голосом принимается строить планы по поводу того, как она сама займётся организацией публичного показа. Пригласит людей из команды Президента, из Министерства национальной безопасности, Министерства обороны и весь цвет Академии наук…
Он её слышал, но не слушал. Профессор думал о своём….
То, что ему удалось выйти на спираль планетного Пространства-Времени и переместиться в иную плоскость жизни, а в настоящем — исчезнуть, — это однозначно. Стать невидимым одним нажатием кнопки — это обескуражит кого угодно. И кого хочешь убедит…
Но того ли он добивался? Получился классический парадокс: искал одно, нашёл другое. Охотился на мышь, а завалил слона….
Впрочем… Караев поднялся и нервно забегал из угла в угол. Жена между тем самозабвенно продолжала бубнить своё. Отрешённый взгляд мужа, иногда останавливающийся на ней, она истолковывала по-своему — так, как хотелось ей. Интересно, мол, ему слушать, как будет происходить задуманное ею мероприятие. Ему же было не до него…
Его осенило вдруг. Ведь он получил то, что надо. Правда, оно неожиданно выявило такую грань, существование которой он относил к фантастике…
Итак, что же произошло? Он вышел на многонитевой жгут планетного Пространства-Времени. Это — первое.
Второе, и самое важное: луч аппарата, отразившись от контурной «розетки», мгновенно отыскал и замкнулся на нити его индивидуального времени, находящегося в том пространстве.
И третье. Почему он исчез? Да очень просто. Луч замыкается либо на его прошлом — так сказать прожитой жизни, либо на будущем, которое ему еще только предстоит прожить. Происходит преломление среды времени…
И в том, и в другом случае он должен был исчезнуть из реальности.
Четвёртое. Увиденное проливает свет на то, в какую часть канала своего времени перемещается испытуемый — ближе к истоку или к дельте. У больного с нарушенной психикой не спросишь, где он побывал! Если он минует заломленный участок нити своего времени и перескочит в отдалённое будущее, оно для него и станет точкой отсчёта его новой жизни. Его поведение в таком случае не будет понятно и ему самому, а тем более окружающим его людям. Поэтому врачу обязательно надо знать, в какую сторону перемещается сознание пациента, чтобы остановить его восприятие жизни, то есть сигналы его жгута Пространства-Времени, на сегодняшнем дне.
Облокотившись на стену, Караев бездумно смотрел на увлекшуюся рассказом жену. Он был весь в своих мыслях. Сейчас важнее всего было определиться с тем, ради чего всё и затевалось. Что из всего эксперимента может сгодиться для лечения тем методом, который он наметил.
Здесь главное не ошибиться — не вернуть сигналы к началу жизни человека, ни, тем более, к концу её. Другими словами, если так можно выразиться, надо поднять луч по нити от места дефекта на её здоровое продолжение, которое затем обеспечит нормальное течение жизни и функционирование психики пациента… А для этого надо знать, что видит больной при перемещении.
— Именно так! — тряхнув головой, вслух произнес Караев.
Инна подумала, что он одобряет её план, и порывисто подскочила к нему:
— Правда, будет здорово?.. Я всё продумала. Ты согласен, Мика? — Инна заглянула в отсутствующие глаза мужа.
— Делай как знаешь, — проговорил он, отводя руки жены. — Мне надо работать. Я должен все записать.
— Умница! — похвалила она. — Конечно же, нужна статья. Обстоятельная, аргументированная.
— Да, да. Разумеется, — рассеянно пробормотал Караев, юркнув к себе в комнату.
Такого мощного прилива сил и необузданного желания работать, такой лёгкости мысли он не испытывал, пожалуй, со студенческих лет. Он бил и бил по клавишам машинки до самого рассвета. Потом часа на три заснул и, наскоро ополоснувшись, снова ринулся к столу. Инна буквально силой вытаскивала его из-за машинки, заставляя хоть что-нибудь поесть. Он не глядя заглатывал в себя все, что она ему подавала, и вновь спешил в свою комнату….
Лишь под утро третьих суток Караев, обеими руками держа, как драгоценность, внушительную кипу бумаг, пошатываясь, вошёл к спящей жене. Растолкав её, Караев блаженно улыбнулся:
— Я закончил.
— Что закончил? — спросонок прохрипела она и, заметив в его руках охапку листов, испещрённых машинописным текстом, облегчённо вздохнула и, вдруг засмеявшись, добавила: — Боже! Да ты знаешь на кого похож?!
— На кого?
— На сексуального маньяка.
— Может быть… Мне всё равно… Я, Инночка, закончил…
И тут силы оставили его. Он рухнул поперёк кровати, прямо на ноги жены. Ничего страшного не случилось. Мика спал мертвецким сном. Ей стоило больших трудов уложить его на подушку.
Проснулся Караев сутки спустя — утром следующего дня. Его разбудил душистый запах свежезаваренного кофе. К окну прильнула младенческая мордашка народившегося дня. С синими-синими, на весь мир глазами. В форточку тёк свежий поток его волшебного дыхания, который ласково гладил его лицо и теребил волосы…
— Хорошо, — сказал он, потягиваясь и, вспомнив о том, что работа, которую он делал, завершена, с ещё большим наслаждением вобрал в себя рассветного воздуха, смешанного с золотом восходящего солнца и дурманящим кофе.
Лукаво улыбнувшись, Караев крикнул:
— Кофе в постель!
Паузы между этим его выкриком и появлением Инны, казалось, не было. Она объявилась в комнате, как привидение. И вся светилась. И солнцем, сразу вспыхнувшим в комнате, и счастливыми глазами.
— Доброе утро, мой гений, — поцеловав его, прошептала она.
— Приятно слышать, — чмокая от удовольствия губами, отозвался он.
— Я прочла написанное тобой… Потрясающе!
— Знаю, — изобразив самодовольную мину, небрежно бросил он, а затем, по-детски задрыгав ногами, проканючил:
— Хочу кофею…
— Вставайте, сударь! Вас ждут великие дела! — строго потребовала жена, направляясь в сторону кухни.
Караев открытой ладонью со всей силой стукнул по матрацу:
— Наконец-таки! Научил!
Поделиться книгой: