Викинги. Потомки Одина и Тора

Фенрир Волк по землям,

Нежели равный

Хакону конунг

Его место заступит.

Мрут стада,

Умирают родичи,

Пустеют долы и домы,

С тех пор как пришел к Одину Хакон,

Народы многие попраны (50).

Хакона похоронили в Сэхейме в северном Хёрдаланде: его положили в большой курган "в полном вооружении и лучшей одежде". Его подданные снарядили его как подобает, и асы с радостью приняли бывшего христианина, восславленного за то, что он "чтил святилища", и ныне присоединившегося в Вальгалле к восьми своим братьям-язычникам.

Все это происходило примерно в 960–965 гг. Пять сыновей Эйрика вернулись в Норвегию вместе со своей матерью Гуннхильд, теперь с полным правом именовавшейся Гуннхильд Мать Конунгов. Племянник Хакона Трюггви сын Олава по-прежнему правил в восточных фюльках, Гудрёд сын Бьёрна — в Вестфольде. Трандхейм остался в руках ярла Сигурда. Харальду Серая Шкура достались только центральные и юго-западные фюльки, и при наличии еще четырех братьев, чье будущее также требовалось обеспечить, Норвегия вполне могла вернуться в то состояние, в каком она пребывала до Харальда Прекрасноволосого. Однако этого не случилось. Харальд Серая Шкура предпочитал завоевывать, а не договариваться, приобретать, а не раздавать, и, действуя, как уверяют источники, во многом под влиянием и по совету матери, находил понимание и поддержку у своих братьев. Тем не менее ему не суждено было повторить подвиги деда, и в истории за ним закрепилась репутация несчастливца: как и его отцу Эйрику, Харальду не хватило удачи или, возможно, рассудительности. Харальд Синезубый и ярлы Хладира расправились с ним ровно в тот момент, когда он стал достаточно силен, чтобы представлять опасность, но еще не настолько могуч, чтобы обезопасить себя. Харальд не был обделен талантами и достоинствами. Он первым из норвежских конунгов предпринял поход в дикие земли за границами Халогаланда и дальше, к Белому морю, куда прежде наведывались лишь дерзкие предводители северян. Кроме того, он сумел за несколько лет избавиться от главных своих врагов на западе и юге Норвегии. В чем же тогда причина его неудач?

Здесь нам придется удовольствоваться чистыми предположениями. Харальд и его братья получили власть при поддержке данов, и, возможно, тень Харальда Синезубого, маячившая за их спинами, мешала норвежцам признать новых правителей. Кроме того, Харальд, подобно Хакону Доброму, был христианином и ровно так же не сумел обратить в свою веру язычников-подданных; однако если Хакон смирился с неизбежностью, Харальд продолжал упорствовать. Вместе с братьями он разрушал святилища и не давал людям совершать жертвоприношения, чем вызвал недовольство норвежцев и гнев богов. Люди могли разве что ворчать и надеяться на перемены к лучшему, но асы мстили за себя скудными урожаями, плохим уловом и дурной погодой. Снег выпал на середину лета, и скот пришлось держать в стойлах, как делают финны, сообщает скальд, но, возможно, эти поэтические образы просто выражают тот нехитрый факт, что землепашцы и скотоводы во времена Харальда чувствовали себя обиженными и обойденными. Многие еще хранили память о добром конунге Хаконе, а закоренелые сепаратисты тренды по-прежнему почитали своими властителями ярлов Хладира — Сигурда, убитого сыновьями Эйрика, и его сына Хакона. Расправу с Трюггви и Гудрёдом, правившими в Вике, а тем более конфискацию их земель едва ли можно счесть разумным шагом, даже если братьям он таковым казался, ибо Харальд Синезубый пристально следил за всем, что происходит в традиционно «датской» области, и с того момента его любовь к Харальду Серая Шкура заметно охладела. Проходит совсем немного времени, и мы видим в качестве друга и союзника датского конунга не кого иного, как ярла Хакона из Хладира; результатом этой дружбы явилось то, что Харальд Серая Шкура нашел свою смерть: его захватили врасплох (предательски, как говорят источники) у Хальса, на северо-востоке Ютландии, в узком проливе на восточной оконечности Лимафьорда и он пал в битве.

Победители поделили самые благодатные области Норвегии: Хакон получил от конунга в качестве лена семь западных фюльков — от Рогаланда до Северного Мера — и остался единовластным правителем Трёндалёга, а сам Харальд взял себе восточные фюльки, Вик и Упплёнд. Хакон принес Харальду клятву верности, и после этого датский конунг мог смело претендовать на то, что Норвегия теперь его. Ему выплачивалась дань; в одном из кённингов Норвегию именуют "ястребиным островом Харальда" — красноречивое признание его главенства; однако и Хакон жил в роскоши. Гуннхильд и двое ее оставшихся в живых сыновей бежали на Оркнейские острова и еще пытались грабить норвежские побережья (Гудрёд, переживший всех своих братьев, погиб в набеге двадцать пять лет спустя, при конунге Олаве сыне Трюггви), но поддержки ни у кого не встречали. Хакон, до конца жизни носивший титул ярла, успешно правил в Западной Норвегии. На протяжении какого времени он выплачивал Харальду дань — неизвестно, но то, что он так и умер язычником, упорно поклоняясь старым богам, явно было для конунга как бельмо в глазу. Хакон восстановил разрушенные сыновьями Эйрика капища и не препятствовал жертвоприношениям, за что асы выказывали ему свое благоволение, посылая хорошую погоду и богатые урожаи; а в первую зиму его правления сельдь повсюду вдоль побережий просто шла косяком.

Несколько раз Хакон оказывал датскому конунгу военную помощь. Как мы уже говорили, Харальд испытывал мощное давление со стороны германских императоров. И Генрих I Птицелов, и Оттон I были активными поборниками христианства. В 948 г. папа Агапий направил буллу гамбургскому архиепископу Адальдагу: в ней подтверждалось, что Агапий является главой датской церкви и имеет право назначать епископов повсюду в датских землях. По свидетельству Адама Бременского, именно Оттон I учредил после этого три первые епископии в Хедебю, Рибе и Орхусе. Их епископы — Хорит, Лиафдаг и Регинбронд — в том же году присутствовали в Ингельхейме. Судя по именам, они были не датчане. В 965 г. Оттон I освободил эти три церкви от уплаты имперских податей с земель. Если грамота не поддельная (подобно многим церковным документам того времени), вероятно, подати по какой-то причине нельзя было собрать; либо Оттон хотел таким деликатным способом дать всем понять, что он рассматривает эти епископства (а значит, и Ютландию, если не всю Данию) как свои владения. Чтобы разобраться в происходящем, нам придется вернуться немного назад, в 960 г., когда Харальд формально принял христианство. В рассказах об этом событии смешаны дурная история и добрая легенда, но сам факт несомненен. Согласно путаному изложению Адама Бременского (II, III), такова была расплата за поражение в войне с императором. В Хронике Видукинда (III, 65) говорится, что однажды Харальд стал свидетелем долгого и яростного спора между его приближенными и миссионером Поппо. Даны признавали Христа богом, но утверждали, что асы куда могущественнее его. Поппо отвечал на это, что есть только один Бог, Отец, Сын его Иисус Христос и Святой Дух, а асы — это сонм демонов. Харальд предложил миссионеру доказать свою правоту ордалией, на что епископ, уверенный в успехе, сразу согласился. На следующий день Поппо прошел ордалию раскаленным железом, и конунг, убедившись, что на ладонях епископа нет и следа ожогов, естественно, тут же признал Христа единственным истинным Богом и согласился, что только Его следует почитать в Дании. Впрочем, совершать подобное чудо, честно говоря, не требовалось, ибо к тому времени христианство в Дании, особенно в гаванях и торговых центрах, получило достаточное распространение отчасти благодаря деятельности гамбургско-бременской миссии, отчасти под влиянием заезжих торговцев и путешественников, а также данов-христиан из Данело, сохранивших тесные связи с родиной.

Тем не менее амбиции и интересы датского конунга неизбежно должны были вступить в конфликт с устремлениями империи. Очевидно, епископ Поппо отправился в Данию с подачи Оттона I, и, скорее всего, когда Харальд принял христианство, в Германии сочли это, по крайней мере, изъявлением покорности, если не признанием верховной власти императора. Тогда, в начале 960-х гг. Харальд занимался норвежскими делами, не забывая о Швеции и одновременно пытаясь реализовать свои планы относительно Вендланда. На тот момент ему надо было обезопасить южную границу, и он разумно рассудил, что игра стоит свеч. Приняв христианство и старательно избегая прямых столкновений с империей, он лишил Оттона I двух главных поводов для агрессии. В течение следующего десятилетия Харальд мастерски вел свою линию.

В те времена на южном балтийском побережье жило славянское племя вендов: охотники, землепашцы и пастухи, они не слишком ладили со своими соседями германцами, видевшими в них дичь для охоты и потенциальных рабов. Харальд установил с вендами мирные и весьма выгодные отношения, а где-то около 965 г. взял в жены дочь местного правителя (это был его второй брак). Свидетельством тому служит надпись на руническом камне, найденном в западной стене церкви Сёндер Внесен (Ютландия): "Тови (или Това) дочь Мистивоя, жена Харальда Доброго сына Горма, воздвигла этот камень по своей матери". Две легенды связывают имя Харальда с Вендландом. В этих землях он укрылся под старость от своего сына Свейна и там же, в Вендланде, он якобы построил крепость Йомсборг, прибежище легендарных йомсвикингов. Если Йомсборг все же не чистая фантазия, он располагался, вероятно, в устье Одера, точнее, его восточного рукава — Дзвивны, там, где сейчас стоит маленький городок Волин, Юмне Адама Бременского. Вопреки уверениям Адама, Волин, конечно, никогда не был "самым большим городом Европы" и в окрестностях его не найдено ни гавани на 360 больших кораблей, ни останков крепости (если не считать таковыми расположенный неподалеку холм Сильберберг). Однако археологические находки свидетельствуют о том, что население города было смешанным скандинавско-славянским. Трудно, если не невозможно, поверить в существование Йомсборга, каким его описывают легенды: сообщество воинов от восемнадцати до пятидесяти лет, предлагавших свои услуги любому, кто больше платит, дававших клятву не сражаться друг против друга и мстить за смерть любого из своих соратников и владеющих собственной крепостью, куда не допускались женщины. А вот поверить в то, что Харальд Синезубый уговорами или силой добился у вендов разрешения разместить в их торговом городе датский гарнизон — в интересах ли торговли, или в качестве одной из мер своей экспансионистской политики, — не так уж немыслимо. Непонимание и псевдогероический (другими словами, романтический) антураж позднейших времен сделали остальное (51).

Традиция сохранила также смутные упоминания о военных кампаниях данов в Швеции. Стюрбьёрн Старки, племянник шведского конунга Эйрика Победоносного, женатый на Тюри дочери Харальда, собрал войско, в котором были, среди прочих, и викинги из Йомсборга-Волина или даны, и выступил в поход против своего дяди, желая отобрать у него власть. Он дошел до Уппсалы, но там потерпел сокрушительное поражение; судя по всему, даны предали его и бежали с поля боя. Несколько рунических камней в Сконе, на датской территории Швеции, прославляют воинов, сражавшихся до конца в Уппсале; возможно (хотя не обязательно), имеются в виду эти события. После этого сражения шведский конунг Эйрик получил прозвище Победоносный.

Все это время Харальд поддерживал с императором Оттоном I не то чтобы дружеские или союзнические, но вполне мирные отношения. Когда Оттон вернулся из Италии в Германию в 973 г., Харальд, в числе других правителей, принес ему оммаж в Кведлинбурге. Через несколько месяцев Оттон I умер, и датский конунг, не теряя времени, решил испытать силу его наследника, Оттона II. Это была ошибка. Оттон II собрал к себе саксов, франков, фризов и даже вендов и двинулся к Хедебю и укреплениям Даневирке. Харальд, воспользовавшись своим правом, призвал ярла Хакона; норвежцы пришли и держали часть укреплений. Норвежские скальды и авторы саг воспели их доблесть и стойкость, хотя германские источники ни словом о том не упоминают. В них говорится, что император прорвался через Даневирке и, преследуя врагов, прошел большую часть Ютландии, но в конце концов заключил мир с данами на своих условиях и построил крепость на границе — той самой, которую установил полувеком раньше Генрих Птицелов. Примерно в это время Харальд, вероятно, под давлением императора в очередной раз попытался христианизировать Норвегию. Но лучезарный медовый месяц в его отношениях с Норвегией уже миновал, язычник Хакон вернулся в свой языческий Трёндалёг, и в северо-западные фюльки новая вера так и не нашла дороги. В своих юго-восточных землях конунг Харальд, несомненно, преуспел больше.

Впереди у Харальда было еще десятилетие и еще один триумф, прежде чем клыки его окончательно притупились и его вышвырнули прочь, как старого пса. В 980 г. император Оттон I вступил в войну с сарацинами в Италии, которая закончилась для него жестоким поражением у мыса Колонне в Калабрии. Момент был слишком удобный, чтобы его упустить. Возможно, христианская совесть не позволила Харальду возглавить поход самому, а может быть, его власть в тот момент уже клонилась к закату, но, так или иначе, даны под командованием сына Харальда Свейна Вилобородого разрушили крепость Оттона в Шлезвиге и оттеснили германцев на юг. Одновременно тесть Харальда, король вендов Мистивой, захватил Бранденбург, а чуть позже Гольштейн и сжег Гамбург. Ни там, ни там захватчики не встретили особого сопротивления, и теперь наконец Харальд с полным правом мог говорить, что завоевал всю Данию. Однако через пару лет он потерял все и вынужден был бежать от своего собственного сына в Вендланд. Причина проста. Вероятно, к этому времени нововведения Харальда, касавшиеся религии, земельной собственности и верховной власти, настроили немалую часть богатых землевладельцев против него. Церковь и верховная власть действовали заодно ко взаимной выгоде, однако упорство, с каким Харальд насаждал христианство в Дании, многим пришлось не по вкусу. Далеко не все эти люди сумели уплыть, кое-кто остался и терпеливо выжидал до того момента, когда звезда Харальда стала клониться к закату на фоне сияющей славы воинственного Свейна и появилась возможность повернуть колесо фортуны в свою сторону. Не исключено, что многие местные властители также чувствовали себя ущемленными, ибо Харальд покушался на их исконное право распоряжаться своими землями, — как и в Норвегии, конунг хотел есть, а чем могущественней конунг, тем лучше у него аппетит. Харальду могли также ставить в вину то, что в его правление Дания испытывала постоянное давление; упрек абсолютно незаслуженный, поскольку в действительности он делал все, чтобы не дать этим притязаниям перерасти в нечто худшее. Но политические незрелые подданные едва ли могли оценить по достоинству его терпение и умелую тактику, сочетавшую регулярные демонстрации силы с возможностью при случае пойти на уступки. Не улучшало ситуацию и то, что церковь навязал данам император, и те продолжали относиться к ней как к выразительнице имперских интересов. Помимо всего прочего, Харальд утратил уважение норвежцев и ярла Хакона. И при всем том его бегство в Вендланд представляет для историков загадку. Согласно Адаму Бременскому и "Encomium Emmae", Харальд был ранен в битве со своим сыном Свейном, укрылся в славянских землях (ad civitatem Sclavorum quae lumne dicitur, пишет Адам) и через несколько дней умер. Его тело привезли в Данию и похоронили в построенной им церкви в Роскилле. Фантастическая "Сага о Йомсвикингах" приписывает Харальду куда менее правдоподобный, а Саксон Грамматик — куда более ужасный конец.

Позднейшая традиция также сообщает нам, что в эти последние годы Харальд попытался сместить своего бывшего союзника и нынешнего врага ярла Хакона (52). Он привел флот с юга к норвежским побережьям, вероятно в Хладир, и там, в заливе Хьёрунгаваг, разыгралась битва. Войско составляли даны и некоторое количество вендов, хотя легенды говорят, что это были йомсвикинги, чья крепость располагалась в Вендланде. Шестьдесят кораблей собралось в Лимафьорде, откуда они двинулись на север и вошли в Хёрундарфьорд, южнее современного Олесунна, Там в заливе Хьёрунгаваг их встретили уже стоявшие в боевом порядке корабли под командованием ярла Хакона и его сына, доблестного Эйрика. Если оставить в стороне все живописные подробности, которые во множестве преподносит нам позднейшая традиция, факты таковы, что битва закончилась сокрушительным поражением данов, и после нее ярлу Хакону уже ничто не грозило.

Ему, однако, не суждено было дожить свои дни с почетом, в мире с богами и людьми. Письменные источники приводят, очевидно, неправдоподобные объяснения того, почему ярл утратил поддержку и уважение своих подданных. Согласно Снорри, Хакон, подобно некоторым персонажам древних преданий, к старости сильно переменился. Он сделался заносчив и перестал прислушиваться к чужому мнению; с бондами ярл был груб и скуп; хёвдинги больше не чувствовали себя в безопасности, ибо он нарушал законы, о соблюдении которых ему следовало бы заботиться, а его увлечение женщинами (аскетом он никогда не считался) теперь выросло в настоящую страсть. Повсюду люди были недовольны. Даже тренды, всегда хранившие верность своим властителям, начали роптать. Память всех обращалась к династии Харальда Прекрасноволосого, от горестного настоящего к золотому прошлому. "А тут вдруг такая беда, что могучий конунг появился в стране, как раз когда между бондами и ярлом были раздоры".

Конунг, о котором здесь говорится, — один из самых впечатляющих персонажей эпохи викингов, правнук Харальда Прекрасноволосого, Олав сын Трюггви. Его отцом был Трюггви сын Олава, тот самый, который во дни Хакона Доброго правил землями в окрестностях Ослофьорда и погиб, предательски убитый сыновьями Эйрика, вскоре после рождения сына. Мать Трюггви Астрид, словно прекрасная и несчастная героиня народной сказки, уцелела в ужасном побоище и бежала на маленький остров посреди озера, где у нее немного погодя родился сын (согласно традиции, в 968-м или 969 г.) (53). Злобная сказочная колдунья, Гуннхильд Мать Конунгов, ревностно желала ее смерти, но Астрид с маленьким сыном, своим приемным отцом Торольвом Вшивая Борода и несколькими женщинами пряталась в разных местах на востоке Норвегии и в Швеции, пока мальчику не исполнилось три года. Ее брат Сигурд был видным человеком при дворе Вальдамара, короля Хольмгарда, то есть князя Владимира, с 972 г. правившего в Новгороде, а в 980 г. ставшего великим князем киевским, властителем Руси. Бесприютные скитальцы решили отправиться к нему, но, когда они плыли на восток через Балтийское море, их захватили в плен викинги-эсты и продали в рабство. Приемного отца Астрид (и Олава) они убили, поскольку он был слишком стар, чтобы работать. Шесть лет спустя Сигурд по поручению своего повелителя отправился в страну эстов и увидел там на рынке прекрасного юношу-чужеземца. Сигурд поинтересовался, кто он такой, а узнав — выкупил его и увез в Хольмгард-Новгород. Там Олаву случилось как-то раз встретить того, кто убил его приемного отца; мальчик немедленно выхватил свой топорик и размозжил этому человеку голову. Своим поступком Олав вызвал недолгий гнев горожан, предпочитавших мирную торговлю кровавым распрям, и привлек к себе внимание королевы, неравнодушной к красивым мальчикам. Вскоре она вместе с Сигурдом представила его королю, и тот хорошо его принял; Олав же, с ранней юности отличавшийся всеми мужскими достоинствами, славно послужил Вальдамару в битвах. В восемнадцать лет он отправился в свой первый викингский поход на Балтике. Для начала викинги напали на Борнхольм, после чего шторм принес их к берегам Вендланда, где Олав удостоился внимания еще одной благородной девы, Гейры, дочери короля Болеслава, которая стала его женой. Спустя три года она заболела и умерла, а Олав продолжил свою карьеру викинга. Большая часть этой истории, очевидно, являет собой переработку стандартного легендарного сюжета в соответствии с представлениями «биографов» о том, какова могла быть юность столь выдающегося властителя, однако то, что Олав провел детство на Руси, ходил в викингские походы на Балтике и побывал в Вендланде, похоже на правду. В 990-х гг. он участвовал в военных походах на Британских островах: с большой вероятностью — в битве при Мэлдоне (991 г.) и достоверно — как союзник датского конунга Свейна Вилобородого в военных кампаниях 994 г. Снорри сообщает, что Олав совершал набеги в Нортумбрию, Шотландию, Ирландию, Уэльс, Камберленд, на Гебриды, остров Мэн и — для ровного счета — во Францию (Валланд). Подробности нам неизвестны, но к двадцати годам Олав уже был прославленным предводителем викингов и делил со своими людьми богатый данегельд. Около 995 г. он принял христианство. Старательно выстроенная легенда рассказывает, как его обратил в истинную веру мудрец-отшельник на островах Силли; но гораздо более достоверным кажется свидетельство Англосаксонской хроники, что Олав принял крещение после неудачной попытки захватить Лондон, получив данегельд в 16 000 фунтов серебра. "Тогда король послал епископа Эльфхеаха и элдормена Этельверда, чтобы они привезли короля Анлафа (Олава), и отправил заложников к кораблям. Короля Анлафа препроводили с большим почетом к королю в Андовер, и король был его крестным отцом на конфирмации и поднес ему роскошные дары. А Анлаф дал ему слово, что никогда не придет больше с враждой в английские земли, и исполнил обещание".

После этого победоносный викинг решил вернуться в Норвегию. Он был богат, прославлен, удачлив, и его вело сознание двух возложенных на него задач: отвоевать землю предков и обратить ее в правую веру. Также до него дошли сведения о том, что Хакон утратил позиции в собственной стране и лишился уважения и поддержки трендов. Несмотря на то что автор сам предоставил нам полный перечень неправых деяний ярла, обстоятельства, при которых это произошло, все же требуют разъяснений. Впрочем, причина оказывается самой простой и вполне согласуется с основными закономерностями норвежской истории X в. Куда больше, чем беззакония и похоть, падению Хакона способствовало соперничество между северными ярлами и Инглингами, в котором Вестланд и Вик играли роль своеобразного балансира. Мы ничего не знаем о политических пертурбациях в последние годы его правления, но, очевидно, Хакону не на кого было опереться, когда Олав заявил свои притязания на власть. С могучим флотом, в сопровождении воинственных викингов и английских священников, претендент, завернув по дороге на Оркнейские острова, направился к родным берегам. Он пристал в Морстре, у одного из южных выходов Хардангра, и оттуда быстро двинулся на север. Ярл Хакон то ли позорно бежал, то ли (что представляется более вероятным) был захвачен врасплох. Олав практически нигде не встретил серьезного противодействия: слабые попытки сопротивления были тут же пресечены. В позднейших источниках говорится, что Хакон со своим рабом Карком укрылись в Гаулардале, у любовницы Хакона, Торы из Римуля, и как-то ночью перепуганный раб перерезал своему господину горло. Олава, как когда-то его прадеда Харальда Прекрасноволосого, провозгласили конунгом на тинге в Трандхейме. Позднее Упплёнд и фюльки Ослофьорда, долго находившиеся под властью датского конунга, также признали его своим правителем.

Но золотой век не наступил. Вопреки всем панегирикам позднейших почитателей Олава сына Трюггви, властвовал он недолго, и для страны это были не лучшие времена. Историки XIII в. с блеском расписывают красоту конунга, его доблесть, силу и мастерство в ратных делах, его труды на благо Норвегии и веры, события его жизни — от сказочного рождения до героической смерти; и тем не менее в действительности мы знаем об Олаве сыне Трюггви очень мало. Ибо он стал легендой — а кому нужна правда о легендарных героях? (54)

Даже когда дело касается его якобы христианского рвения, источники полностью противоречат друг другу. Адам Бременский, писавший в 1080 г., отзывается об Олаве сыне Трюггви с несвойственной ему желчностью: "Кое-кто говорил, что он был христианином, другие — что он отступился от веры, но все сходятся на том, что он был очень искусен в прорицаниях, предсказывал судьбу и верил в гадания по птицам. Оттого он и получил свое прозвище Кракабен (Воронья Кость). Также рассказывают, что он занимался колдовством и держал при себе колдунов, с помощью которых завоевал страну и своими заблуждениями вверг ее в ничтожество" (II, xl (38)). Норвежские и исландские источники говорят нечто прямо противоположное, и в данном случае, вероятно, правы. Едва ли Олав интересовался тонкостями христианского учения, и даже самые ревностные почитатели не приписывают ему стремления к духовным идеалам. Но подобно Хакону Доброму, сыновьям Эйрика, Харальду Синезубому и Свейну Вилобородому, он хорошо понимал, какие выгоды сулит его стране принадлежность к европейскому христианскому сообществу. Как и других викингов, посещавших чужие земли, его поражали величие и богатство церкви и великолепие христианской литургии. Но эти слава, роскошь и братское единение были недоступны для северных варваров. Поклоняться Тору и Одину в те дни значило делать себя изгоями. От принятия христианства немало выиграли бы и Норвегия, и ее конунг; кроме того, это был хороший способ подчинить себе труднодоступные и независимые северные фюльки.

Олав мог рассчитывать на успех в Вике, где почву подготовил еще Харальд Синезубый. Жители западных фюльков от Рогаланда до Фьордов — древней родины викингов — уже приобщились к христианству в своих походах в дальние страны, а также благодаря усилиям Харальда Серая Шкура, но обитатели Трёндалёга были ярыми и упорными язычниками, так же как и их соседи в северном Халогаланде. Возможно, исландские историки, следуя сомнительным преданиям о том, что Олав сын Трюггви принес христианство в их собственную землю, частично приписали ему рвение и заслуги другого конунга — Олава сына Харальда, названного впоследствии Олавом Святым. Они пишут, что все южные и юго-западные земли испытали на себе власть и гнев Олава сына Трюггви, что в Трандхейме он разрушал святилища и повергал наземь статуи богов, после чего повелел построить небольшой торговый город в устье реки Нид, поскольку Хладир, с его памятью о ярлах и идолах, не внушал ему теплых чувств. Спустя годы этот городок превратился в королевский город Нидарос, позднее переименованный в Трандхейм. Столь же могучий удар был нанесен язычеству в Халогаланде. Мало того, нам сообщают, что миссионерский пыл конунга обращался также на торговцев, путешественников и скальдов, которым выпало оказаться при его дворе, он убеждал или вынуждал их принять крещение, а затем отпускал на родину — проповедовать правую веру. С течением времени ему стали ставить в заслугу христианизацию Норвегии (что по меньшей мере преувеличение), Шетландских и Фарерских островов (о чем нам ничего не известно), Исландии (выказавшей небывалую покорность) и Гренландии (совершенно безосновательно). Так он и остался в глазах потомков кровожадным и жестоким ревнителем христианской веры, и исландские биографы охотно возвеличивают его в этой роли.

На самом же деле к 1000 г. положение у Олава сына Трюггви было хуже некуда. Он по-прежнему оставался "морским конунгом" и интересовался исключительно делами прибрежных западных и юго-западных фюльков. В обширные внутренние области Олав даже не заглядывал, и амбиции местных властителей, предоставленных самим себе, быстро и неуклонно росли. Но и на западе Олава не жаловали, ибо в своем показном христианском рвении он начисто забывал и об обязанностях конунга, и о благе подданных. Ситуация в Трёндалёге была еще более тяжелой. Чтобы держать трендов в повиновении и надзирать за их христианским благочестием, Олаву приходилось жить в их землях, и чем дольше он это делал, тем меньше они его любили. За пять лет этот человек, обладавший всеми качествами и талантами хорошего правителя, чей приход к власти, казалось бы, отвечал нуждам и чаяниям страны, сумел отвратить от себя всех подданных. Яростный лев, когда ему потребовались мудрый совет и помощь, оказался бессильным, словно выброшенная на берег рыба.

Между тем враги Олава не дремали. Его прежний соратник, датский конунг Свейн Вилобородый заглядывался не только на потерянные области Ослофьорда, но и на всю Норвегию; Олав Скётконунг, первый шведский конунг, признанный верховным властителем гаутов, жаждал присоединить к своим владениям выгодные в торговом отношении земли западных соседей; кроме того, еще оставался в живых сын ярла Хакона, умный и доблестный ярл Эйрик. Сложившийся союз представлял смертельную угрозу для Олава сына Трюггви, а возможностей для маневра у него практически не осталось. Надо было искать сторонников.

Наши сведения о датском конунге Свейне могли бы быть и полнее. Известно, что он стоял во главе заговора против Олава сына Трюггви, построил военные крепости — Треллеборг, Фюркат, Оденс и, возможно, Аггерсборг и, завоевав Англию, был признан там королем. Но при этом он напоминает некоего северного Лаокона, оплетенного клеветой и злословием своих моралистов-сородичей. Титмар Мерзебургский именует его rex tyrannus; Адам Бременский елейно, но не без яда превращает Свейна в персонажа ветхозаветной истории о грехе, наказании, покаянии и возрождении; "Хроника Роскилле" награждает его раздвоенной бородой и щедро цитирует Адама; Свен Аггесен спорит с Хроникой, но без каких-либо отсылок к источникам; "Сага о Йомсвикингах", как всегда, отличается безудержным полетом фантазии, а Саксон Грамматик пытается составить из всего этого грандиозную компиляцию, где судьба Свейна служит воплощением старой как мир темы mutatio morum aut fortunae. "Gesta Cnutonis" (1040 г.) исполнены восхищения, но не восхищают полным отсутствием фактов. Нам рассказывают о том, как Свейна ребенком похитили йомсвикинги, как шведский конунг Эйрик Победоносный изгнал его из своего королевства, как он скитался в Англии и Шотландии и взял в жены несуществующую Сигрид Гордую (55) — и ничему этому нельзя верить. Правда же заключается в том, что Свейн Вилобородый был выдающимся человеком, но, в отличие от Олава сына Трюггви, разумным и терпеливым. Он всячески способствовал распространению христианства, к которому сам не испытывал особой симпатии, и действовал при этом трезво, но эффективно. Он завоевал Англию исключительно благодаря тому, что поступал осмотрительней, чем его противники, и, опять же в отличие от Олава сына Трюггви, оставил сына более великого, чем он сам, продолжавшего его дело.

Между правящими династиями Скандинавии существовали тесные родственные связи. Шведский Олав Скётконунг был пасынком Свейна, Олав сын Трюггви — его шурином. Сестра Свейна Тюри сначала вышла замуж за Стюрбьерна, столь неудачно пытавшегося захватить Швецию, а после его смерти была отдана в жены Болеславу (Бурицлейву), королю вендов, которого она ненавидела, во-первых, за то, что он был язычником, во-вторых, за то, что он был стар. В отчаянии она бежала в Норвегию, где стала женой Олава сына Трюггви. Еще два брака заслуживают упоминания — сестра Олава сына Трюггви вышла замуж за Рёнгвальда, ярла Вестеръётланда, заклятого врага шведского конунга, и это толкнуло Олава Скётконунга к дальнейшему сближению со Свейном; кроме того, был заключен брачный союз между дочерью Свейна Гюдой и ярлом-изгнанником Эйриком, сыном норвежского ярла Хакона. Фигуры были расставлены, и игроки заняли свои места за доской. Норвежский конунг сделал первый ход.

Шаги Олава нам известны, хотя цели его до конца не ясны. В "Саге об Олаве сыне Трюггви" рассказывается, что летом 1000 г. конунг проплыл от Нидароса вдоль западного побережья Норвегии, собирая сторонников, так что к концу пути у него собрался флот в шестьдесят кораблей, включая Малого Змея и Великого Змея — самый большой корабль в северных морях. Они пересекли Каттегат, и по проливу Эресунн, миновав остров Хведн и оставив в стороне соблазнительные зеленые равнины Зеландии и Ско-не, вышли в Балтийское море. Далее флот двинулся на юг, к острову Рюген в устье Одера. Согласно Снорри, Олав направлялся к Болеславу, отцу его первой жены Гейры и бывшему мужу его нынешней жены Тюри. По настоянию Тюри он и пустился в путь, ибо она хотела вернуть свое имущество, которое осталось у Болеслава, когда она бежала из его опостылевших объятий. Олав и Болеслав встретились как друзья, и Болеслав выплатил полностью стоимость всего имущества Тюри и ее земель. Но, судя по всему, Олав и Тюри имели в виду и нечто другое. Норвежскому конунгу нужны были союзники куда больше, чем приданое. Титмар Мерзебургский упоминает о вражде Болеслава и Свейна; а тот, кто мог заплатить, всегда находил себе сторонников среди балтийских викингов. Снорри утверждает, что даны из Йомсборга-Волина, сопровождавшие Олава на обратном пути, предали его, когда он попал в засаду у острова Свольд, недалеко от Рюгена; в результате он оказался один с горсткой кораблей против огромного объединенного флота Свейна, Олава Скётконунга и ярла Эйрика. Однако Адам Бременский, писавший через семьдесят пять лет после этой битвы, излагает события иначе. По его версии, Олав сын Трюггви (чью память он старательно порочит за то, что тот предпочитал неоперившихся английских клириков избранникам гамбургско-бременской миссии) узнал, что шведский и датский конунги заключили против него союз; природная вспыльчивость, еще больше подогретая словами его жены Тюри, заставила конунга немедленно собрать флот и пойти войной на данов. Однако враги встретили его в Эресунне, там, где пролив "такой узкий, что с берегов Зеландии виден Сконе", и в этом излюбленном месте всех пиратов норвежцы были разбиты наголову, а конунг Олав, видя, что спасения нет, бросился в море и "нашел свою смерть ровно так, как он того заслуживал". Сражение происходило недалеко от современного Хельсингборга. С другой стороны, скальдические строки, посвященные этим событиям, подтверждают, что битва случилась, когда Олав возвращался домой откуда-то с юга (вероятно, из Вендланда). В связи с этим весьма заманчивой представляется следующая версия (хотя и она объясняет не все). Олав пытался противостоять объединенной силе данов, шведов и ярла Эйрика, заключив союз с давним врагом данов, королем вендов Болеславом. Норвежское ополчение, а возможно, недовольные кормчие не ответили на его призыв, и он отправился на встречу с Болеславом всего с одиннадцатью кораблями. Дальнейшее только подтверждает железное правило викингской политики: конунг без флота обречен. У Болеслава было шестьдесят кораблей, и командовал ими ярл-викинг Сигвальди. Не исключено, что Сигвальди действительно предал Олава или увел свой флот из битвы, повинуясь голосу благоразумия (легенда гласит, что он поступил так же и в Хьёрунгаваге), и предоставил Олава своей судьбе. Возможно, история о предательстве придумана для красоты и датско-шведскому союзу противостоял флот в семьдесят один корабль. Но так или иначе, разницы нет: превосходство противника было слишком велико, и Олав, хотя и сражался как герой, потерял и свою страну, и жизнь. Где происходило сражение, неясно; часть доводов говорит в пользу "некоего острова" в проливе Эресунн — Хвенда или древнего архипелага Армагер в районе нынешнего Копенгагена, другие — в пользу неизвестного Свольда неподалеку от Рюгена.

Снорри, который никогда не был рабом фактов, всю славу в этой битве отдал норвежцам (56). Даны и шведы просто помогли им ее заслужить. Адам Бременский, как уже говорилось, превозносит данов. Однако исход один: видя, что другого выхода нет, конунг, в красном плаще, бросился за борт, и больше никто никогда его не видел. Олав был отличным пловцом, и со временем возникли легенды, что он сумел под водой сбросить с себя кольчугу и спасся на одном из вендских кораблей. Многие говорили, что встречали его в разных странах, в том числе в Святой Земле, но "как бы там ни было, конунг Олав сын Трюггви так и не вернулся в Норвегию".

В истинности последнего утверждения не усомнится даже самый суровый критик Снорри, но тем не менее и оно не вполне верно. Ибо Олав вернулся. Спустя поколения в нем стали видеть некое воплощение "норвежского идеала". Но эта политика — дело далекого будущего. Непосредственным же результатом битвы при Свольде стало то, что датская династия вновь обрела права верховных правителей в Норвегии; Свейн взял себе во владение Вик, а Олаву Скётконунгу достались в награду юго-восточные земли и восточные области Трандхейма, часть из которых он передал брату ярла Эйрика — Свейну; сам же Эйрик получил в качестве лена все западное побережье. Это было, по существу, возвращение к традиционной схеме территориального разделения, с преобладанием местных интересов, которая просуществовала вплоть до 1015 г., до того самого момента, когда еще один Олав приплыл в Норвегию из Англии. Он правил пятнадцать лет, и в это время, а еще более после его смерти и канонизации представления о самостоятельной и независимой Норвегии обрели новую жизнь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЭКСПАНСИЯ ВИКИНГОВ ЗА МОРЕ

Глава 1. Скандинавия, II: социальная организация

Ранее, в главе с тем же названием, мы показали, что, несмотря на разницу географических реалий и исторических обстоятельств, невзирая на соперничество, противостояние и войны, народы Дании, Швеции и Норвегии обнаруживают некое принципиальное единство. После подробного изложения политической и династической истории скандинавских стран в 750-1000 гг. и прежде чем перейти к обсуждению военных кампаний, экономической и колонизаторской деятельности викингов за морем, уместно рассмотреть некоторые характерные особенности жизни и организации скандинавского общества. Подобный анализ, кроме всего прочего, может предостеречь нас от слишком негативных или чересчур романтических оценок викингского севера.

Викингское общество, как классовое общество с четкой иерархией, в целом соответствует индоевропейской схеме. В нем можно выделить три класса: несвободные, свободные люди и правители. "Песнь о Риге", датируемая X в. (57), представляет собой выраженное в символической форме объяснение этого предписанного богами порядка. В прозаическом вступлении объясняется, что Риг (Rigr, ирл. ri, король; род. п. rig) — не кто иной, как бог Хеймдалль, отец человечества. Однажды ("Песнь" ссылается здесь на "древнюю сагу") бог-странник пришел в убогую хижину, где жили старик и старуха, Аи и Эдда, Прадед и Прабабка. Он представился Ригом. Риг ел с хозяевами черствый хлеб с отрубями и три ночи спал на ложе между ними. Потом он ушел, а через девять месяцев Эдда родила сына, описание которого мы уже приводили; он темноволос и некрасив, кожа у него на руках грубая и морщинистая, пальцы — узловатые и толстые, сутулая спина и широкие ступни. Его назвали Трэль-Раб (?r?ll), и в свой срок он женился на кривоногой загорелой девушке по имени Тир-Невольница (?ir). На соломенной подстилке они зачали кучу детей, в том числе мальчиков по имени Галдеж, Скотник, Бедокур и Слепень и девочек — Лежебоку, Жердь, Толстушку и т. п. Вместе с Рабом и Невольницей они делали всю грязную работу: таскали тяжести, собирали хворост, удобряли поля, пасли свиней и резали торф, и от них пошел род рабов.

Через какое-то время Риг снова пустился в странствие и пришел в другой дом, более просторный и удобный, где жили Афи и Амма, Дед и Бабка. Муж выстругивал вал, а жена пряла и ткала. Риг дал им добрые советы и три ночи спал на ложе между ними. Потом он ушел, а через девять месяцев Амма родила сына — рыжеволосого, румяного, с живыми глазами. Его назвали Кэрл-Пахарь (Karl), и в свое время он женился на девушке, которую звали Снёр-Невестка (Snor). Она родила ему сыновей — Мужа, Хозяина, Данника и Кузнеца и дочерей — Деву, Красотку, Мастерицу и т. п. Кэрл приручал быков, строил дома и сараи, мастерил повозки, пахал землю. Его жена вела хозяйство, носила на поясе ключи, кормила и одевала всю семью. От них пошел род свободных людей.

Еще раз Риг пустился в путь, и дорога привела его в роскошные палаты, где жила третья пара — Отец (Fa?ir) и Мать (Mo?ir). Хозяин плел тетиву, натягивал лук, ладил стрелы; светловолосая красавица хозяйка в богатых одеждах разглядывала свои руки, оправляла платье, поддергивала рукава. Риг дал им добрые советы, потом Мать накрыла стол льняной скатертью и подала белый пшеничный хлеб, свинину, дичь, кувшин с вином и серебряные кубки. Гость пил вино и беседовал с хозяевами до самого вечера. Три ночи Риг спал на ложе между ними. Потом он ушел, а через девять месяцев Мать родила сына — светловолосого, с румянцем на щеках и взглядом, пристальным, как у змеи. Его назвали Ярл-Воин (Jarl), и он, едва подрос, взял лук и стрелы, щит и копье; он скакал верхом и загонял дичь, учился владеть мечом и плавать. Спустя какое-то время Риг вернулся к избраннику-сыну, дал ему имя, научил его колдовству и знанию рун и сделал наследником своих владений. Так Ярл явился в мир и затеял войну: он мчался вперед на коне, убивал врагов, обагрял кровью поля, неся с собой беды и горе. У него было восемнадцать дворов, и он, как положено властителю, щедро делился богатствами со своими соратниками и друзьями. Он женился на благородной деве, Эрне-Затейнице (Erna), дочери Херсира-Господина (Hersir). Она была красива и мудра, с тонкими пальцами и родила ему двадцать сыновей, умелых и доблестных, ну и дочерей наверняка тоже. Среди них больше всех прославился юный Кон (Konr Ungr, konungr, конунг). Он не хуже других укрощал коней и владел оружием, но еще знал руны и с их помощью мог исцелять, тупить мечи, усмирять огонь, успокаивать море. В этом тайном знании он превзошел даже Рига. Кон был наделен силой и доблестью восьмерых и понимал птичий язык. И вот однажды, когда он охотился в зарослях на птиц, ворон сказал ему: "Юный Кон, зачем ты преследуешь птиц? Лучше бы ты сел на коня, взял меч и сокрушал врагов. У Дана и Данпа палаты и земли лучше, чем у тебя. Иди воевать, пусть они узнают, как остр твой клинок, наносящий раны…" (58) Этим кровожадным советом заканчиваются и речь ворона, и «Песнь».

Социальная структура, столь наглядно представленная автором "Песни о Риге" — человеком благородным и явно не бедствовавшим, прослеживается с небольшими вариациями во всех скандинавских странах, на протяжении всей эпохи викингов. В мелких королевствах Норвегии до правления Хальвдана Черного; в кипящем котле Дании до Годфреда, а возможно Горма; в Швеции со времен конунгов Венделя до Ивара Широкие Объятия, Бьёрна, Олава, Эйрика и еще одного Бьёрна, могущественного властителя IX в., — повсюду имелись каста правителей, сообщество свободных людей и рабы. Подобная иерархия сохранялась и в более-менее единых королевствах Харальда Прекрасноволосого, Хакона Доброго, Олава сына Трюггви в Норвегии; Харальда Синезубого и Свейна Вилобородого в Дании; Эйрика Победоносного и Олава Скётконунга в Швеции, и во времена Харальда Сурового, Свейна Эстридсена, Энунда Якоба и его брата Эмунда — последних конунгов эпохи викингов. В Исландии и Гренландии было одно существенное отличие: там не знали власти чужеземных "конунгов и разбойников". Но люди по-прежнему делились на могучих бондов, свободных бондов и рабов.

На самой нижней ступени социальной лестницы стояли рабы. Поскольку в Скандинавии до конца эпохи викингов не было писаного законодательства, у нас практически нет сведений об их статусе, но внимательный анализ обширного корпуса английских законов и большое количество упоминаний о рабах в исландской литературе позволяют сделать некоторые выводы. Рабом мог стать человек, не выплативший долг или присужденный к смерти; та же участь ждала сыновей и дочерей рабов, ибо они были собственностью хозяина, как был его собственностью теленок, рожденный от его коровы, или жеребенок принадлежавшей ему лошади. Но в основном рабов поставляли война, пиратство и торговля. Их привозили во множестве с Британских островов: это были пленники, захваченные во время набегов, жители завоеванных областей или специально купленный «товар». То же происходило и в других землях, куда добирались викинги, однако основным объектом «охоты» стали славянские племена, жившие по берегам Балтийского моря. Само латинское название славян Sclavus стали смешивать со средневековым латинским slavus — раб. Стада человеческого скота сгоняли в стойла Магдебурга и отправляли дальше на запад; другой перевалочный пункт позже возник в Регенсбурге, на Дунае, и ютландский Хедебю, в силу своего положения на северном морском пути, получал немалую прибыль от человеческого «товара». Горожане Лиона богатели на работорговле. Испания и далекие мусульманские страны были ненасытны: им требовались мужчины, девочки для работы и развлечений, евнухи. В 850-х гг. шведы проложили новые пути на восток — по Волге и Днепру. Работорговля была для викингов одной из важнейших статей дохода; а на родине весь их жизненный уклад строился на возможности использовать рабский труд. Согласно "Законам Фростатинга" наличие трех рабов считалось нормой для хозяйства, имеющего двенадцать голов скота и двух лошадей; в богатой усадьбе рабов могло быть и более тридцати. В глазах составителей законов рабы являлись некоей ценной разновидностью домашнего скота, рангом выше, чем конь или бык. Вира за раба не назначалась, но в Англии человек, убивший раба, должен был выплатить его хозяину стоимость восьми коров; в Исландии он выплачивал восемь унций серебра (полторы марки), и если это делалось в течение трех дней, хозяин не имел больше никаких претензий. Рабов продавали и покупали как любой другой скот. В "Саге о людях из Лаксдаля" рассказывается, что Хёскульд сын Колля из Долин заплатил в Бреннейяре торговцу в русской шапке три марки серебра за ирландскую деву — втрое выше, чем за обычную наложницу. В шатре, где происходила торговля, находились еще одиннадцать девушек. В теории раба, ставшего бесполезным, можно было убить, как ослабевшего коня или пса, и иногда такое действительно случалось. Рабов, особенно женщин, порой приносили в жертву или казнили, чтобы они последовали за своим умершим хозяином: свидетельствами этого служат знаменитое захоронение в Усеберге (Норвегия), где рабыня похоронена со своей госпожой, погребения в Бирке (Швеция), Баллатире (Мэн), "захоронение обезглавленного раба" в Лейре (Зеландия). О подобном обычае сообщает Ибн-Фадлан в своем описании русской погребальной церемонии на Волге. У раба не было никаких прав. Не имея собственности, он не мог выплачивать виру, вместо этого его били, калечили или убивали. Бунтовщику или беглецу нечего было ждать пощады — бонды скорее пощадили бы волка, пробравшегося в овчарню, — расправа оказывалась кровавой и быстрой. Жизнь рожденного рабом была тяжела. Воину, захваченному в плен в битве, или благородной деве, похищенной из своего горящего дома, подобная ситуация казалась просто невыносимой: в исландских источниках рассказывается об отчаянных попытках таких людей найти выход из безвыходного положения.

И все же северным рабам жилось лучше, чем их друзьям по несчастью в Средиземноморье или на Востоке. Непокорным или тем, кто попадал к злому хозяину, приходилось плохо; но факты говорят о том, что большинство хозяев вели себя приемлемо, а большинство рабов были готовы смириться со своей судьбой. Дурное обращение с рабами или со скотиной пятнало репутацию человека; и как любой из домочадцев раб мог рассчитывать на определенные проявления доброты. В конце эпохи викингов по мере распространения в Скандинавии христианства практика торговли и владения людьми стала вызывать все больше вопросов. Те, кто задавал их, обычно имели в виду исключительно своих соплеменников или собратьев по вере, но их беспокойные голоса влияли и на ситуацию в целом.

Иногда срабатывали экономические факторы. В реальности у раба обычно находились возможности и время, чтобы трудиться и на себя. У него было имущество, выделенное ему хозяином, и при благоприятных обстоятельствах он мог рассчитывать выкупить себя или заслужить свободу. Ему позволялось жениться, правда, дети его становились рабами.

В рассматриваемый нами период вольноотпущенник (leysingi, libertus) не был свободным в полном смысле слова. В течение нескольких поколений он сам и его потомки находились в зависимости от прежних хозяев, которые теперь выступали как их покровители и против которых они не могли затевать тяжбу. Подобный обычай имел смысл. Вольноотпущенник обладал всеми правами свободного человека, но эти права мало что давали, если некому было их отстаивать, а большинство вольноотпущенников не имели родичей-свободных. Он не мог обойтись без покровителя или законного господина, и закон это учитывал. В общественной жизни вольноотпущенники в то время еще не играли никакой роли.

Быть свободным считалось очень важным. Свободные крестьяне, земледельцы-собственники, мелкие держатели, бонды — называй как хочешь — составляли основу общества. Класс свободных людей по составу был очень разнороден — в него входили и бедные землепашцы, и люди, обладавшие огромным богатством и властью (особенно у себя в округе), но все они владели землей, имели законные права, и за них выплачивалась вира. Что касается земли, то здесь возможны были разные варианты. В идеале человек имел свое хозяйство, дом с постройками; но молодым людям часто приходилось жить с родителями или селиться на земле богатого покровителя. Однако на их статус это никак не влияло. Свободные земледельцы сеяли хлеб и пасли скот, свидетельствовали на тингах, выносили приговоры и говорили свое «да» или «нет», когда речь шла об общих делах (в том числе таких важных, как избрание конунга или смена религии). Они присутствовали на религиозных и светских церемониях, работали с деревом и металлом, делали и носили оружие, ходили в ополчение и собирали корабельные команды, — эти люди знали себе цену и умели убедить других в своем превосходстве. В Европе на них смотрели как на нечто совершенно особенное. Король Альфред, например, в договоре с норвежским конунгом Гутрумом (886 г.) установил за любого датского вольноотпущенника и английского крестьянина, сидящего на чужой земле, одинаковую виру в 200 шиллингов. Вира за датского свободного равнялась вире за английского кэрла, владеющего своей землей, и составляла восемь полумарок чистого золота (59).

Выше свободных людей стояли правители, аристократия, соратники конунга и потомки богов. В эту группу входили богатые семьи, имевшие землю и занимавшие определенное положение. В эпоху викингов отпрыски влиятельных родов становились полновластными (или почти полновластными) правителями той области, где они жили, получая титул конунга или ярла этих земель. Но хотя статус человека полностью зависел от титула и происхождения, к представителям правящей династии далеко не всегда относились как к истинно высшим. В идеале все подданные должны хранить верность конунгу, который занимает самую высокую ступень иерархии. Но реально за всю эпоху викингов едва ли найдется хотя бы несколько верховных властителей, поднявшихся на эту ступень. О Швеции мы знаем мало, но по крайней мере до начала X в. источники упоминают о множестве ютландских правителей, в Норвегии же ситуация еще хуже. Действительно, Харальд Прекрасноволосый выгнал огромное количество «конунгов» из их мелких королевств, но к старости наплодил почти столько же из своих собственных сыновей. Еще и в правление Олава Толстого, которого потом переименовали в Олава Святого, в не слишком обширной стране нашлось достаточно таких «конунгов»; впрочем, трудно ожидать, что властитель Хейдмёрка или Раумарике, благородный и ведущий свой род от Фрейра, с готовностью поддержит собрата-инглинга, который хочет лишить его власти и разрушить святилища в его земле. Он не станет этого делать — из гордости, из почтения к богам и исходя из собственных интересов. Власть норвежских конунгов всегда оставалась ограниченной, и не только потому, что у них постоянно находились соперники. Она зависела во многом от верности могучих бондов — глав областных "земледельческих республик" — и ярлов, в том числе могущественнейших ярлов Трёндалёга, которые временами, как это было при ярле Хаконе или ярле Эйрике, имели под своей рукой чуть ли не все фюльки, свободные от власти данов или шведов. Также она зависела от поддержки свободных людей. Претендент, чтобы его провозгласили конунгом, должен был явиться на тинг и получить одобрение будущих подданных. И в дальнейшем ему следовало, принимая решения, считаться с их мнением. Мы уже упоминали, что Хакон Добрый согласился с бондами, предпочитавшими старую религию. Другая история, не менее захватывающая, касается Швеции. Рассказ Снорри Стурлусона о том, как в 1020 г. шведские бонды и Торгнюр Законоговоритель на тинге в Уппсале вынудили конунга Олава сына Эйрика изменить принятое решение, безусловно грешит анахронизмом, но факт остается фактом: областные тинги существенно ограничивали власть верховного правителя. В Швеции конунгу требовалось признание всех тингов, и ради этого он совершал специальную поездку по стране — так называемую Eiriksgata. "Шведы, — гласит древний закон западных гутов (гаутов), — имеют право избирать и смещать конунга… Его должен признать тинг всех гутов. Конунг, придя на тинг, должен поклясться в верности гутам и в том, что будет соблюдать справедливые законы нашей земли". В XI в. северные королевства обрели большую целостность, что выразилось, в частности, в ослаблении власти аристократии по сравнению с конунгом. В Норвегии это происходило особенно явственно: старая буйная и своекорыстная викингская знать утратила свои позиции, и ей на смену пришли богатые землевладельцы из числа могучих бондов. Одновременно и весь класс бондов обретал дополнительное влияние, и эти процессы привели к очевидному изменению характера скандинавских королевств после 1035 г., знаменовавшему конец эпохи викингов.

Чем еще держался авторитет северных конунгов помимо божественного происхождения, участия в религиозных церемониях и личных качеств, внушавших окружающим уважение и обеспечивавших их покорность? В первую очередь и в основном владычеством на море, открывавшим путь к новым богатствам и землям, и умением использовать свое преимущество с наибольшей выгодой. Главенство на морских путях приносило доход в виде поборов и дани, а этот доход, в свою очередь, позволял конунгу покупать лояльность и поддержку подданных. Без этой возможности он оказывался совершенно беспомощным, что блестяще подтверждают трагические истории норвежских конунгов, начиная с Эйрика Кровавая Секира и до Олава Святого. Господство шведов в Хедебю в 900–935 гг., превратности первых лет правления Свейна Вилобородого, поражение Олава сына Трюггви, успех Магнуса Доброго в Дании служат наглядным доказательством того, какую силу давало конунгу превосходство на море.

Власть верховного правителя держалась также его богатством, ибо он, очевидно, был одним из самых крупных землевладельцев в королевстве, и большая часть военной добычи оседала в его сундуке. При отсутствии столицы, или городской резиденции, конунг со своими людьми ездил по собственным усадьбам. Иногда он пользовался гостеприимством великих и малых своих подданных, но в основном кормился с принадлежавших ему земель. Его сопровождал hir? дружина. Вступая в дружину, воин преклонял колено и, положив правую руку на рукоять меча, клялся конунгу в верности и готовности принять за него смерть. На войне дружинники составляли ядро войска, а в мирные дни исполняли повеления конунга, и без них он был, по существу, никто. В дружину собирались люди со всей страны, привлеченные рассказами о доблести, чистосердечии и щедрости конунга; но в ней могли служить и наемники, выбиравшие того, кто больше платит, как, скажем, даны в дружине английского короля или норвежцы и шведы в thingmannali? Кнута. Дружинники были ближайшими соратниками конунга, а правильнее сказать — своего повелителя, поскольку дружину мог собрать любой богатый, влиятельный и прославленный властитель, хотя конунги и стремились сделать это, как и многое другое, исключительно своей прерогативой. От дружинника требовалось куда больше, чем от прочих, но и давалось ему больше. Его ждали меч, шлем и доспехи из рук конунга, кольца и обручья, шелковые одежды, плащи из беличьих и соболиных шкурок, лучшая еда и мед из рога. Особо отличившиеся получали секиры, инкрустированные серебром; все, кто хотел, — женщин. И еще — воинское братство, музыка и веселье в королевских палатах, собаки в ошейниках и скальды, чьи уста размыкало золото. А когда приходило время — мирные посольства, месть, сбор податей и дани, набеги, служение за морем и дома, войны и раны, подвиги и иногда — смерть. "Сладок мед — горька плата!" То были две стороны медали, служение и награда, и чем дальше раздвигались границы того и другого, тем более славился конунг (60).

Главным источником доходов конунга являлись земельные владения. Возможно также, он получал некую прибыль от исполнения религиозных обрядов: нечто подобное говорится о шведском конунге, присутствовавшем в Уппсале. Но в любом случае ни то ни другое не покрывало всех трат. Конунг получал свою долю из собственности, конфискованной у преступников и изгоев или отвоеванной у противников и соседей. Он имел право в определенных случаях созывать подданных на общественные работы или в ополчение, а во время войн возглавлял войско.

Помимо всего прочего конунг извлекал немалую прибыль, покровительствуя торговцам и обеспечивая безопасную доставку грузов в условиях, когда торговля могла вестись только под защитой сильной власти. О налогах в современном смысле слова викинги, разумеется, понятия не имели, но властителю было выгодно, если его подданные процветали и богатели на своей земле, в результате развития торговли или привозя добычу из военных походов. Конунг и его сыновья сами могли принимать во всем этом участие. Свейн Вилобородый и Олав сын Трюггви не раз привозили огромный данегельды из Англии, Олав сын Эйрика получил прозвище Скётконунг, конунг дани, за поборы в чужих землях. "Книга об исландцах" (1120-е гг.) сообщает, что норвежские конунги, со времен Харальда Прекрасноволосого до Олава Святого, брали пошлину со всех, кто хотел уплыть в Исландию. Тот же Харальд Прекрасноволосый весьма заботился о развитии торговли с Финнмарком, и хотя Снорри Стурлусон в "Саге об Эгиле" (1220–1225) дает волю воображению, Харальд явно не случайно положил столько сил, чтобы покорить юго-западные фюльки, взимавшие свою дань с фризов, доставлявших с севера меха, шкуры, моржовый клык и пух. О сыне Харальда Бьёрне нам известно, что у него были торговые корабли, которые плавали в чужие земли и привозили ему оттуда драгоценности и иное добро. За это братья называли его Мореход или Купец ("Сага о Харальде Прекрасноволосом", XXXV). Свидетельство, правда, позднее, но в данном случае нет оснований в нем сомневаться.

О политике верховных властителей в отношении торговли мы уже имели случай поговорить, когда обсуждали строительство Даневирке и отношения Харальда Синезубого с вендами; а в дальнейшем мы коснемся деятельности шведских конунгов, щедро и с большой выгодой для себя покровительствовавших Хельгё и Бирке.

Помимо всего прочего, чеканка монеты и контроль за денежным обращением, хотя и стали прерогативами верховной власти достаточно поздно, существенно ее упрочили. В части II этой книги мы уже попытались проследить, каким образом северные королевства обретали некое подобие целостности. Обсуждение этого будет продолжено в части IV. Пока же следует только добавить, что на исходе эпохи викингов христианские конунги получали могучую поддержку со стороны церкви, в лице ее ученых служителей с немалым дипломатическим и административным опытом.

"Те, кто молится, те, кто воюет и те, кто трудится, — сказал наш король Альфред, — без них (король) не сможет исполнить ни одну из возложенных на него задач. Но с ними он воистину король!" Династии конунгов пользовались в трех скандинавских странах таким почтением, что ярлы Хладира, правившие в Норвегии много лет, не назывались конунгами, а удовольствовались (по своей ли воле или под нажимом) тем, что сохраняли древний титул ярлов.

Класс свободных людей, владевших землей и скотом, — бондов (др. — сканд. bondi, ранее: buandi, от bua — жить, обитать, иметь дом), включавший в себя весьма широкий спектр людей — от бедных держателей, сидевших на чужой земле, до крупных землевладельцев — был, как мы уже сказали, основой основ скандинавского общества. Как и повсюду в Европе, подавляющее большинство населения Скандинавии жило заботами об урожае, погоде, скоте или дичи. Там, где имелись обширные пахотные земли и пастбища, как в Дании или южной и центральной Швеции, многочисленные дворы часто объединялись в небольшие поселения. В остальных местах людей было мало, и отдельные хутора могли отстоять друг от друга на огромные расстояния, как практически везде в Норвегии и Исландии, на севере Швеции и на балтийских островах. Бонд порой занимался и иными делами: плавал по морям, торговал, ходил в викингские походы; в северных областях — охотился или ловил рыбу, но перво-наперво и в основном он оставался землепашцем, даже если из-за постоянных отлучек или из-за того, что владения его были слишком велики, ему приходилось использовать труд других людей — свободных и рабов. Давнее, грубое, но весьма наглядное определение северных поселенцев на атлантических островах как землепашца с рыболовной сетью иди рыбака, пашущего землю, короче, пахаря земли и моря, не столь уж далеко от истины, когда речь идет о жителях обширных побережий Скандинавского полуострова и близлежащих островов. Земля была для этих людей чем-то большим, чем просто собственность, дающая средства к существованию; исландская традиция называет в качестве одного из самых чудовищных деяний Харальда Прекрасноволосого то, что он покушался на наследные права o?alsma?r, владельцев одалей (наследственных земель) (61). Ощущение кровной связи со своей землей вполне естественно для тех, чьи отцы рубили леса, осушали болота, расчищали каменные завалы, осваивали безжизненные пустоши и горные пастбища, вгрызались в промерзшую землю, а когда инеистые великаны выступали в поход, обороняли свой крошечный мир от суровой зимы — настолько жестокой и долгой, что весной ослабевший скот приходилось на руках нести из загонов к дающим жизнь лугам. Нехватка земель и страстное желание получить их вели норвежцев в их странствиях на острова Атлантики и в Америку. В IX в. даны в Англии не только захватывали земли, но и, как утверждают некоторые, покупали их, расплачиваясь награбленным. Несколько дворов, имевших, кроме собственных, еще общие земли и пастбища, представляли собой исходную территориально-административную единицу. Число дворов и размеры общих земель могли варьироваться в достаточно широких пределах, и именовались такие образования в разных случаях по-разному, но люди в них были связаны общими интересами, помогали друг другу, имели определенные права и обязанности, исполняли общие законы и совместно совершали религиозные церемонии. Эти мелкие объединения вместе составляли провинции, совокупность провинций образовывала королевство. В результате бонд, живший на земле и имевший голос на местном и областном тингах, становился главной фигурой на всех уровнях — в собственном доме, поселении, области и королевстве.

В эпоху викингов существовал еще один мирный или почти мирный промысел — торговля. Ее роль в жизни скандинавского общества сравнима с ролью земледелия. С начала 2-го тысячелетия до н. э. в Скандинавии прослеживается та же последовательность культур, что и южнее в Европе, и объяснить это можно только наличием торговых связей. Юг с вожделением взирал на богатства севера, северу требовались товары с юга. Медь и олово доставляли по рекам из Центральной и Юго-Восточной Европы к морю. Главный путь пролегал по Эльбе и далее вдоль западных берегов Шлезвига в Ютландию, где только ленивый не отыщет сегодня мелкие, тусклые янтарики — все, что осталось от былых буро-желто-оранжевых сокровищ. Янтарь, ценившийся за красоту и магические свойства, везли морем и по суше в Британию, Францию, на Иберийский полуостров, в Италию, Средиземноморье и даже в Микены. Благодаря ему Ютландия оказалась форпостом культуры бронзового века в северных землях. Шли века, бронзовый век сменился железным, но северянам по-прежнему требовались золото и серебро, филигрань, стеклянная посуда, тонкие ткани, драгоценные камни и вино, а на юге ждали от них зимнего урожая медвежьих шкур, соболиных, беличьих и куньих шкурок и в придачу к ним — моржовый клык, оленью кожу, воск, корабельные канаты, рабов и все тот же янтарь. Эти торговые связи просуществовали неизменными до конца эпохи викингов. В ряде случаев трудно сказать, попали ли чужеземные сокровища и монеты на север как военная добыча, пиратский трофей или благодаря честной торговле. Но все же одними только грабежами невозможно объяснить присутствие ирландской бронзы в Усеберге, скандинавской и славянской керамики в Волине, арабских, германских и англосаксонских монет на Готланде, куфийского серебра, посуды с Рейна, фризских тканей и франкского оружия в Бирке и шведской железной руды и шлака в Хедебю. И в дополнение к этому — уже названные товары, которые, пожалуй, имеет смысл перечислить еще раз: рабы, оружие, меха, солод, вино, фрукты, моржовый клык, канаты, украшения, шелк, шерсть, рыба, дерево, орехи, оленьи рога, соль, мельничные жернова, скот, гребни, горшки, сало, монеты, даже европейское платье (его обнаружили в том числе в Гренландии), Весы и гирьки, встречающиеся в скандинавских захоронениях вместе с серебряными слитками, со всей очевидностью говорят о том, что их хозяин трудился на торговом поприще. Оценить удельный вес торговли в экономике скандинавского общества невозможно, но несомненно она занимала важное место. В письменных источниках содержится немало упоминаний о торговле и связанных с нею странствиях.

Король Уэссекса Альфред в 890-х гг. включил рассказ об одном из таких путешествий в свой перевод Орозия, благодаря чему это описание лучше других знакомо английскому читателю.

"Охтхере сказал своему лорду, королю Альфреду, что он жил далеко на севере Норвегии (62). Он жил, сказал он, на самом севере земель, раскинувшихся по берегам Норвежского моря. И еще он сказал, что эти земли тянутся дальше на север, но в тех краях никто не живет, кроме саамов, которые останавливаются то здесь, то там, зимой охотятся, а летом ловят рыбу.

Однажды, рассказал он, ему захотелось узнать, как далеко на север простираются земли и живет ли кто к северу от необитаемого края. Он отправился тогда на север вдоль берега. По правому борту все время пути были необитаемые земли, по левому первые три дня — открытое море. Охотники на китов не бывают севернее тех мест, но он продолжал плыть на север еще три дня, пока не достиг точки, где берег отклонялся к востоку или море вдавалось глубоко в сушу — что это за земли, он не знал (63). Он подождал там северо-западного ветра и затем плыл на восток вдоль берега как мог еще четыре дня. В том месте он подождал северного ветра, ибо берег отклонялся к югу или море вдавалось глубоко в сушу — что это за земли, он не знал. Оттуда он плыл на юг вдоль берега как мог еще пять дней. Там текла большая река. Они свернули туда, ибо не отважились пересечь реку из страха перед нападением, поскольку другой ее берег был весь обитаем. Ему не встречались обитаемые земли с тех пор, как он покинул дом; но на всем пути по правому борту был необитаемый край, где нет никого, кроме рыбаков, птицеловов и охотников (и все они саамы), а по левому — открытое море…

Он отправился туда, помимо прочего, ради охоты на моржей, ибо кость их клыков превосходна (несколько таких клыков привезли королю) и шкуры их очень хороши для корабельных канатов. Этот кит меньше других китов: не более семи элей в длину. Но на его (Оттара) родине охота на китов лучше: там они сорок и восемь элей в длину, а самые большие — пятьдесят. Он сказал, что вместе с пятью другими корабельщиками убил шестьдесят китов за два дня. Он очень богатый человек, а богатство у его сородичей составляют звери. Когда он был у короля, у него еще оставалось шесть сотен прирученных зверей, которых он еще не успел продать. Их называют оленями, а шесть из них были подставные. Такие олени очень высоко ценятся у саамов, ибо с их помощью они ловят диких оленей. Он один из первых людей в своей земле, но при том у него только двадцать голов скота, двадцать овец и двадцать свиней и свое маленькое поле, которое он пашет на конях. Но в основном их богатство слагается из той дани, которую платят им саамы звериными шкурами и пухом, китовым усом и корабельными канатами из китовых (т. е. моржовых) и тюленьих шкур. Каждый саам платит дань по своей знатности. Самые знатные должны давать пятнадцать куньих шкурок, пять оленьих шкур, одну медвежью и десять мер перьев, и одежды из медвежьих или выдровых шкур, и два корабельных каната по шестьдесят элей в длину — один из китовой шкуры, другой из моржовой…

Земля, где живут норвежцы, сказал он, очень длинная и очень узкая. Все поля и пастбища лежат по берегу моря, который местами очень каменистый. Дикие горы тянутся на востоке за полосой обжитых земель. Там живут саамы".

Оттар, надо думать, собирал меха, шкуры, пух не только для собственных надобностей. Вероятно, часть их он предоставлял в качестве дани норвежскому конунгу (в те времена — Харальду Прекрасноволосому), но не исключено, что именно желание сбыть эти сокровища заставило его предпринять месячное путешествие по древнему торговому пути вдоль западных берегов Норвегии в Каупанг (Скирингссаль) на западной стороне Ослофьорда, оттуда — в датский Хедебю и еще дальше — в Англию, ко двору Альфреда.

Именно таким маршрутом доставлялись товары с севера. Основные пути, по которым шел товарообмен с западом, определены косвенно в "Книге о взятии земли" Стурлы Тордарсона ("Книга Стурлы") и Хаука Эрлендсона ("Книга Хаука").

"Ученые люди утверждают, что от полуострова Стад в Норвегии семь дней пути до мыса Хорн на востоке Исландии. От полуострова Снэфелльснес надо плыть на запад четыре дня, чтобы попасть в Гренландию. Это самый короткий путь. Говорится также, что, если кто будет плыть от Бергена на запад в Хварв в Гренландии, корабль его пройдет примерно в семидесяти милях к югу от Исландии. ("Книга Хаука": с островов Хернар в Норвегии к Хварву в Гренландии надо плыть прямо на запад, при этом южнее останутся Шетландские острова, которые можно увидеть лишь в ясную погоду, потом севернее — Фареры, от которых видны лишь горы, наполовину выступающие из моря, и Исландия. Саму землю нельзя заметить, но можно видеть исландских птиц и китов.) Из Рейкьянеса на юге Исландии пять дней пути ("Книга Хаука": на юг) до Ялдулупа в Ирландии ("Книга Хаука": а из Ланганеса на севере Исландии) четыре дня пути на север до Свалборда в Полярном заливе ("Книга Хаука": и день пути до необитаемых частей Гренландии от Кольбейнсея (т. е. Мавенклинта) на севере)".

Автор "Повести временных лет" описывает торговые пути русов так:

"…тут был путь из Варяг в Греки и из Греков по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду, а от Царьграда можно приплыть в Понт море, в которое впадает Днепр река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет, и направляется на север, и впадает в море Варяжское. Из того же леса течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское. Поэтому из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы, и на восток пройти в удел Сима, а по Двине — в землю варягов, от варягов до Рима, от Рима же и до племени Хамова…" (64)

Когда Ансгар отправился в Бирку, с ним на корабле плыли торговцы: большая часть их товара досталась пиратам, а у самого святого отобрали сорок книг. Норвежцы снабжали исландцев лесом; исландцы обеспечивали Эйрика Рыжего мясом и зерном, которых не было в Гренландии; гренландцы поставляли цветные ткани широкоскулым обитателям Америки. Из Америки гренландцы и исландцы получали лес и шкуры и сами везли шерсть, тюлений жир, моржовый клык, сало, соколов и белых медведей (если не считать отдельных особей, унесенных в океан на льдинах, белые медведи встречались только в Гренландии) в скандинавские торговые города, откуда эти товары расходились по всей Европе. Через Ирландское море шла оживленная торговля с Уэльсом — рабами, лошадьми, медом, солодом, пшеницей и ирландскими (или привезенными в Ирландию) вином, мехами, шкурами, китовым жиром, маслом и грубыми шерстяными тканями (65). Соглашение между Олавом сыном Трюггви и королем Этельредом (991 г.) призвано было в том числе обеспечить безопасность чужеземных торговых кораблей у английских берегов и английских судов, столкнувшихся с викингами в чужих водах. Подтверждением того, что норвежские и «данские» торговцы (даны здесь собирательное имя) нередко посещали Лондон, могут служить установления XII в., в которых имеется отсылка к обычаям времен правления Кнута и Эдуарда Исповедника (66). Церковь тем временем пыталась, с позиций простого человеколюбия и христианского вероучения, как-то обуздать торговлю рабами. Мы читаем о русах из Киева, покупавших шелка в Византии и рабов и лошадей в Регенсбурге. "Хочу жить в Переяславце, — говорит князь Святослав, — ибо… туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы" (67). Читаем мы и о том, как ал-Тартуши, арабский торговец из Кордовы, в середине X в. посетил Хедебю, откуда полувеком раньше отправился в Трусо англосакс Вульфстан. Ал-Мусади и ал-Макудаси перечисляют товары, привезенные русами в земли Булгар на Волге, чуть ниже впадения в нее Камы: меха: соболь, белка, горностай, черная и белая лиса, куница, бобр; стрелы и мечи, воск и береста, янтарь, мед, козлиные и лошадиные шкуры, ястребы, желуди, земляные орехи, скот и славянские рабы. Кое-кто из русов пришел издалека, с холодного, мрачного севера, совершив трехмесячное путешествие из темной страны, где не бывает солнца, омываемой северным океаном. Ибн-Фадлан так описывает торговцев, увиденных им на Волге в 922 г.:

"Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились на реке Атиль. И я не видел людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни хафтанов, но носит какой-либо муж из их числа кису (плащ), которой он покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит из нее. У каждого из них имеется секира, меч и нож, и он никогда не расстается с тем, о чем мы упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские… А что касается каждой женщины из их числа, то на груди ее прикреплено кольцо из железа, или из серебра, или из меди, или золота, в соответствии с денежными средствами ее мужа и с количеством их. И у каждого кольца коробочка (скорлупообразная фибула. — Примеч. А.К.), у которой нож также прикрепленный к груди. На шеях у них несколько рядов монистов из золота и серебра… Самое лучшее из украшений у них (русов) — это зеленые бусы… они нанизывают их как ожерелья для своих жен…

…Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Атиле, а это большая река, и строят на ее берегу большие дома из дерева, и собирается их в одном таком доме десять или двадцать, меньше или больше, и у каждого из них скамья, на которой он сидит, и с ним девушки — восторг для купцов. И вот один из них сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединяются многие из них в таком положении один против других, и входит купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и таким образом застает его сочетающимся с нею, и он не оставляет ее, или же удовлетворит отчасти свою потребность…

И как только приезжают их корабли к этой пристани, каждый из них выходит и несет с собою хлеб, мясо, лук, молоко, и набид, пока не подойдет к высокой воткнутой деревяшке, у которой имеется лицо, похожее на лицо человека, а вокруг нее — маленькие изображения, а позади этих изображений стоят высокие деревяшки, воткнутые в землю. Итак, он подходит к большому изображению и поклоняется ему, потом говорит ему: "О мой господин, я приехал из отдаленной страны и со мною девушек — столько-то и столько-то голов, и соболей — столько-то и столько-то шкур", пока не сообщит всего, что привез с собою из своих товаров; "и я пришел к тебе с этим даром"; потом он оставляет то, что было с ним, перед этой деревяшкой. "Вот, я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца с многочисленными динарами и дирхемами и чтобы он купил у меня, как я пожелаю, и не прекословил бы мне в том, что я скажу" (68).

Однако, говоря о разнообразнейших внешних торговых связях скандинавов — с саамами Финнмарка и греками, с арабами, славянами и германцами, франками и фризами, ирландцами, англосаксами и жителями атлантических островов, — не следует забывать и о торговле между самими скандинавскими странами. Двенадцать зазубренных топоров с еловыми топорищами, найденных неподалеку от Грено в Ютландии, привезены в Данию из Норвегии или Швеции. О шведских железной руде и шлаке в Хедебю мы уже упоминали. И теперь самое время остановиться кратко на истории скандинавских торговых городов.

Эпоха викингов характеризуется возникновением и развитием значительного числа городов и торговых центров. В чужих землях норманнам — будь то захватчики, поселенцы или торговцы — нужны были гавани и базы. Иногда они использовали для этих целей уже существовавшие города, иногда основывали новые, скажем Лимерик на реке Шаннон или Киев на Днепре. О многих из этих городов мы уже имели случай упомянуть, о других речь еще впереди.

К городам, которые скандинавы основывали у себя на родине, предъявлялись два основных требования. Первое состояло в том, чтобы в город могли добраться торговцы, желавшие там торговать; второе — чтобы к нему не могли подойти пираты, желавшие его разграбить. Чем успешней идет торговля, тем больше соблазн для викингов (69). Долгое время юго-западные побережья Норвегии, пролив Эресунн и Балтийское море просто кишели пиратами.

Адам Бременский не устает возмущаться по этому поводу. На Зеландии, пишет он, много золота, награбленного пиратами у южных берегов Норвегии; где-то между Зеландией и Фюном расположено пиратское логово; Фемарн и Рюген — прибежища грабителей, не пропускающих ни одного корабля. Семби, или пруссы, славны тем, что они помогают корабельщикам, если на тех нападают пираты (70); и даже жители Гренландии, зеленые от морской воды (отчего страна и получила это название), нападают на проплывающие мимо суда.

В исландских сагах и "Круге Земном" можно найти десятки историй о викингах, пиратствовавших в Скагерраке, Каттегате и Балтийском море, совершавших набеги на прибрежные, а иногда и удаленные от моря города, и нападавших на торговые корабли в скандинавских водах.

В "Речах Высокого" — кратком своде холодной северной мудрости — землепашцу советуют и в поле держать при себе оружие. Торговцы-корабельщики не нуждались в подобных напоминаниях и видели в каждом встречном судне пиратский корабль, пока не убеждались в обратном. Города защищались по-своему. Торговые центры обычно располагались подальше от моря, в конце узких фьордов (Хедебю и Линдхольм Хёйе), на озерах (Бирка и Сигтуна) или вытекающих из них реках (Алдейгьюборг — Старая Ладога), либо в заливах со множеством островов и мелей, где кораблям волей-неволей приходилось продвигаться медленно и их приближение было заметно издалека (Вискиаутен, Кау-панг и, возможно, Трусо). Кроме того, вокруг городов часто возводились искусственные укрепления — примерами такого рода могут служить северная крепость, наблюдательный пост и полукруглый вал в Хедебю, каменная цитадель и городская стена в Бирке, земляные валы в Гробине.

Рост и развитие городов, особенно тех, где были свои монетные дворы, во многом зависели от внешних факторов, таких, как укрепление верховной власти и социальная стабильность. "На берегах Северного моря и в Прибалтике остались следы давно исчезнувших викингских городов, древних торговых центров севера, располагавшихся на всем долгом пути из устья Рейна, вдоль побережий Ютландии к озеру Меларен. Когда начинаешь рассуждать о торговых связях давних времен, сразу приходят на память эти города, ныне мертвые, но когда-то полные жизни: фризский Дорестад, Хедебю на юге Дании, Линдхольм Хёйе в Лимафьорде, Гробин латышей, Волин северных славян, эстонский Трусо, шведская Бирка и Скирингссаль (Каупанг) южной Норвегии" (71). И здесь приведен далеко не полный перечень. К концу эпохи викингов в Норвегии возникли Трандхейм-Нидарос, Берген и Осло; в Швеции — Скара, Лунд и Сигтуна; а в Дании к тому моменту уже существовали Рибе, Виборг, Орхус, Ольборг, Оденсе и Роскилле — часть из них как торговые или религиозные центры, часть — как королевские резиденции. С другой стороны, Старая Уппсала и Хельгё переживали упадок и Линдхольм Хёйе почти исчез под слоем песка, "передав дела" Ольборгу, располагавшемуся практически там же, в восточной оконечности Лимафьорда.

На месте древних торговых центров велись раскопки: шведские ученые Хьяльмар Стольпе и Хольгер Арбман изучали Бирку, немецкий историк профессор Янкун — Хедебю и норвежка Шарлот Блиндхейм — Каупанг. Им удалось узнать многое о планировке и истории этих городов, об их повседневной жизни и той роли, которую они играли в производстве и перераспределении товаров. Каупанг, судя по всему, функционировал как торговый центр только летом (его название означает "рынок"). Постоянные жилища разбросаны по его окрестностям и не защищены укреплениями. Многие торговые люди умерли в нем и похоронены в кораблях, со своими весами для золота и серебра. Каупанг, очевидно, имел тесные связи с Англией и Ирландией: в нем нашли украшения и оружие, привезенные из этих стран, равно как и керамику с берегов Рейна, западное стекло и несколько видов денег — монеты Людовика Благочестивого, мерсийские, арабские и, возможно, из Бирки. По мнению Ш.Блиндхейм, из Каупанга везли главным образом птичий пух. Ряд находок указывает на то, что жители Каупанга работали с металлом, мыльным камнем и ткали. Город располагался на территории богатого Вестфольда и, вероятно, обеспечивал его жителей всем необходимым, а заодно и предметами роскоши. Он мог служить также удобным перевалочным пунктом для торговцев, направлявшихся на юг в Хедебю или через Эресунн в Балтийское море. Как известно, торговые люди, страшась пиратов, предпочитали странствовать вместе.

Неведомые строители Бирки на острове Бьёркё в озере Меларен хорошо позаботились о том, чтобы в город легко могли добраться друзья и не могли попасть враги. Прежде чем пристать к острову, торговый корабль должен был пройти около пятидесяти километров по лабиринту островков и шхер восточнее Стокгольма, а потом еще тридцать по глади усеянного островами озера. Заросший травой Бьёркё ныне пустынен и тих, и трудно поверить, что когда-то здесь кипела жизнь и звучали голоса людей, говоривших на самых разных языках: гостей с запада — из Англии и Фризии, с востока — с берегов Ладожского озера и Волги, из северных охотничьих угодий и Уппсалы, с Готланда, из Трусо, Волина, Хедебю и далеких южных краев. Но именно такой была Бирка — один из главных торговых центров викингской Скандинавии. Ее местоположение определяется по "черной земле" — культурному слою в северо-западной части острова. Определить точную дату основания Бирки не представляется возможным, но она уже существовала и была хорошо известна во времена Ансгара, в 830-850-х гг. Первоначально укреплений вокруг города не было, но со временем со стороны берега насыпали земляной вал, семнадцатиметровый отрезок которого, около 20 метров в высоту и от 6 до 12 метров шириной, сохранился до сих пор. Он тянется вдоль невысокой гряды холмов к востоку от города: по верху вала, очевидно, стоял частокол, в многочисленных промежутках, ныне пустых, — деревянные башни. Сохранившийся участок стены был возведен, судя по всему, около 925 г. Поблизости от "черной земли" располагается небольшой холм. На этой "командной высоте" стояла крепость; со стороны суши ее защищала земляная насыпь, укрепленная камнями, а со стороны моря — отвесный тридцатиметровый обрыв. В плане крепость представляла собой овал, в насыпи имелось трое ворот. На участке между крепостью, городом и берегом озера когда-то зажигали сигнальный огонь, но со временем это возвышение сровняли с землей, а на его месте построили дома для гарнизона. Застройка была очень тесной, однако сразу за валом оставалась пустая полоса — разумная мера предосторожности на тот случай, если враги вздумают поджечь город. Среди домов большую часть составляли «мазанки», но встречались и постройки, которые раскопавший их Хольгер Арбман назвал «блокгаузами»: сооружения из толстых вертикальных бревен, промежутки между которыми заткнуты глиной и мхом. То, что на участке между городом и крепостью найдено во множестве оружие и не встречаются женские украшения, указывает, что основная часть гарнизона жила там, но «блокгаузы», судя по всему, были построены полукругом между городом и городским валом.

В любой приморский торговый город большинство товаров доставляется на кораблях. Берег в районе Бирки пологий, и судам того времени, небольшим и высоко сидевшим в воде, было удобно там швартоваться. Кроме того, на обнесенном укреплениями участке, очевидно, имелось несколько деревянных пристаней и волнорезов. На севере за валом располагались две бухты, Куггхамн, вероятно получившая свое название от фризского «ког», и Корсхамн, "крестовая гавань", изначально, судя по всему, "зерновая гавань". Немного дальше, к востоку от города была вырыта искусственная заводь Салвикгропен, выходившая в небольшую лагуну, ныне исчезнувшую. Это исчезновение связано с постепенным поднятием уровня суши, которое затронуло также Кугтхамн и Корсхамн, которые во времена викингов были куда более обширными и полноводными.

С севера, юга и востока от "черной земли" и с южной стороны крепости обнаружено более 2000 захоронений, большинство из которых представляют собой заросшие травой курганы разного размера, но встречаются и роскошные камерные погребения. По богатству погребального инвентаря Бирка не знает себе равных среди викингских поселений. Роскошные захоронения знатных людей, воинов, торговцев и их жен свидетельствуют о высоком уровне жизни горожан в IX–X вв. На рисунке представлена схема захоронения (Бирка, 581) воина. Здесь представлено все, что только может понадобиться умершему в ином мире: два щита (один у ног владельца, другой под его головой), секира, меч, кинжал, нож, две дюжины стрел (вероятно, в придачу к ним имелся лук), два копья, стремена, две лошади, гребень, чаша и прочие вещи. Под скелетом был обнаружен серебряный диргем, чеканки 913–933 гг., что позволяет датировать погребение 913–980 гг. Не столь роскошны, но не менее показательны захоронения торговых людей, в которых обязательно присутствуют гирьки и весы. Погребальный инвентарь и монеты, обнаруженные в прочих мужских и женских захоронениях, позволяют судить о торговых связях Бирки. Утверждение Римберта, что Бирка имела тесные контакты с Дорестадом и Западной Европой, подтверждается находками превосходной рейнской керамики и стекла, клочков шерстяной ткани, судя по отличному качеству, почти наверняка фризской, и множества западноевропейских монет, использовавшихся в качестве украшений. X.Арбман предположил, что Бирка функционировала как торговый центр не только летом, но и зимой, доказательством этого могут служить надетые на ноги некоторых умерших шипы, для хождения по льду, а также довольно часто встречающиеся в захоронениях топорики для рубки льда и костяные лыжи. Зимой мех у диких зверей более густой, поэтому такие шкуры дороже ценились, да и путь на север оказывался в каком-то смысле проще. Раскопки подтверждают, что в Бирку привозили медвежьи, лисьи, куньи, беличьи и бобровые шкуры, а в придачу к ним моржовый клык и оленьи рога.

Горожане, судя по всему, не занимались никаким ремеслом, кроме чеканки монет и изготовления украшений из металла, кости и стекла (в основном бус). Пахотных земель в округе было мало, поэтому благополучие города и само его существование целиком и полностью зависело от торговли. Важнейшими для Бирки были торговые связи с востоком, в первую очередь с Приволжьем. Арабские монеты встречаются в захоронениях всемеро чаще, чем западноевропейские. С востока поступали серебро и шелка, разукрашенная стеклянная посуда, кольца, ожерелья и другие предметы роскоши, пользовавшиеся спросом в процветающем городе. Биркское ожерелье может служить своеобразной картой деловых связей горожан. Оно состоит в основном из стеклянных, хрустальных и сердоликовых бусин, между которыми помещены своего рода сувениры или талисманы. Они-то и представляют для нас наибольший интерес. Перечислим их последовательно, сверху, по часовой стрелке: серебряная монета византийского императора Феофила (829–842); две хазарские подвески из низовий Волги; две серебряные проволочки, на которые надеты, соответственно, одна и пять бусин, вероятно скандинавских; обломок арабской серебряной чаши; еще две серебряные проволочки, каждая с одной бусиной, и далее серебряная проволока, скрученная спиралью, опять-таки, судя по всему, скандинавские; еще одна серебряная проволока с тремя бусинами; застежка от английского книжного оклада (трудно сказать, каким образом она сюда попала); две круглые подвески с выдолбленными центрами и, наконец, маленькая серебряная подвеска.

Но Бирка интересна нам не только тем, что ее разнообразные и дальние торговые связи весьма показательны для Скандинавии эпохи викингов. Мы уже говорили ранее, что концентрация военных, торговых и судебных функций в одном территориальном центре привела в конечном итоге к возникновению в "темные века" мелких королевств в Дании. Изучение Бирки позволяет проследить те же процессы в иной исторической ситуации. Очевидно, город не мог быть основан иначе как при поддержке конунга. Остров, где расположена Бирка, невелик, мало населен и находится на границе королевских владений — Упплёнда и Сёдерманланда. Чтобы добраться в город, путник должен был пересечь эти земли, и только покровительство конунга могло обеспечить ему безопасность. Что не менее важно — остров располагался на границе трех «хередов», так что вопрос о том, какие именно законы будут соблюдаться на Бьёркё, оказывался весьма животрепещущим. Кроме того, согласно дошедшим до нас свидетельствам, в Швеции исконные жители данной местности имели больше прав перед законом, нежели выходцы из других областей. Об этом говорят, в частности, древние законы Вестеръётланда. За жителя соседней провинции назначалась меньшая вира, чем за «своего», а за чужеземца возмещение не требовалось вовсе. Однако торговые люди едва ли приезжали бы в Бирку, не имея достаточных гарантий сохранности своей жизни и собственности. То, что соответствующие изменения в обычное право были внесены по инициативе шведского конунга, хотя сами законы принимались в городе на тинге, не вызывает сомнений. И действительно, Римберт сообщает нам, что в те времена, когда Ансгар посетил Бирку, верховной властью в городе обладал тинг под рукой pr?fectus regis. Должно быть, между конунгом и горожанами существовала некая договоренность и, поскольку обе стороны были заинтересованы в твердом соблюдении законов, им удавалось находить общий язык. У нас нет уверенности, что так называемые Bjarkeyjarrettr, Законы Бьярке, или Бьёркё, имеют отношение к Бирке на озере Меларен, но это кажется весьма вероятным. Фризам, данам, германцам, англосаксам, финнам, шведам, прибалтам, арабам и грекам (если таковые там бывали) гарантировались личная безопасность и определенные права; горожане богатели, а конунг, чья власть обеспечивала все это, укреплял свой авторитет и получал немалую прибыль. Главенство над Биркой приносило шведским конунгам хороший доход, что, в свою очередь, способствовало укреплению верховной власти в Центральной Швеции в IX–X вв.

В X в. Бирка переживает упадок, причем процесс этот шел очень быстро. Возможно, причина его в том, что к концу X в. озеро Меларен в южной своей части сильно обмелело; однако более вероятно, что виной здесь — разрыв в цепи торговых контактов с востоком, связанный с тем, что Святослав в 970-х гг. разгромил приволжское царство Булгара. Не было больше ни куфийского серебра, ни арабских монет. Горожане Бирки не сумели приспособиться к изменившейся ситуации и в торговых делах их вскоре потеснили неутомимые обитатели Готланда. К прошлому возврата не было; в начале XI в. центр скандинавской торговли перемещается к северу, в Сигтуну (72).

О Хедебю мы на редкость хорошо осведомлены. Город возник в VIII в., судя по всему, в результате слияния трех мелких поселений, имевших каждое свои места для погребения. Первое, вероятно, располагалось на ручье, к югу от (построенной позднее) стены; второе (с меньшей определенностью) — на другом ручье, к северу от стены, но южнее ныне заросшего деревьями Крепостного холма, Боргхёйде; третье — на берегу речки, той самой, что делила на две части обнесенный стеной город и обеспечивала его жителей чистой водой. Хедебю переживал бурный рост в первые десятилетия IX в. и не раз упоминается в источниках в связи с политическими и торговыми начинаниями конунга Годфреда в 800–810 гг. и миссиями Ансгара в 826, 850 и 854 гг. О нем упоминают также Оттар и Вульфстан, а куда более необычный гость — арабский путешественник аль-Тартуши — оставил нам его описание. Какое-то время город находился под властью шведов и германских императоров, и под его стенами Свейн Вилобородый одержал свою триумфальную победу в 983 г. В середине XI в. Хедебю разрушил до основания норвежский конунг Харальд Суровый, о чем скальд конунга сложил длинную хвалебную песнь (73). Аль-Тартуши не слишком восхищался городом, что, впрочем, неудивительно, если вспомнить изящество и блеск его родной Кордовы.

"Шлезвиг — большой город на самых дальних берегах мирового океана. В нем есть колодцы со свежей водой. Жители его поклоняются Сириусу, кроме тех немногих, кто исповедует христианскую веру и ходит в свою церковь. Аль-Тартуши рассказывал так (74):

Они устраивают праздники, во время которых чествуют своих богов, едят и пьют. Каждый, кто приносит в жертву животное, вывешивает его тушу на частоколе или на шесте перед домом, тем самым оповещая всех, что он совершил жертву богам. В качестве жертвенных животных используются быки, бараны, козы или боровы. Город беден и убог. Жители едят в основном рыбу, ибо ее много в этих краях. Новорожденного ребенка бросают в море, и если он не тонет — остается жить. Также он (аль-Тартуши) говорил, что женщина там имеет право расстаться с мужем, когда захочет. И мужчины, и женщины подкрашивают глаза, чтобы стать привлекательней. Еще он поведал, что нигде не слышал такого ужасного пения, как в Шлезвиге: эти звуки походят на рычание и лай, только еще грубее".

Описание, данное арабским путешественником, в целом не противоречит тому, что обнаружили при раскопках Хедебю немецкие археологи. В городе действительно были колодцы со свежей водой (75). Говоря, что горожане "поклоняются Сириусу", аль-Тартуши, вполне возможно, имел в виду, что они язычники; если это так, его свидетельство о том, что в Шлезвиге исповедуют две религии — языческую и христианскую, подтверждается наличием в городе языческих и христианских погребений и письменными источниками. Столь же справедливы его наблюдения, что в этих краях рыба составляла важную часть рациона и что северные женщины пользовались куда большей свободой, чем их сестры-мусульманки; не исключено, что он прав и в отношении «испытания», которому подвергались новорожденные. Заявлению, что местные жители подчеркивают свою красоту своеобразным «макияжем», веры не больше и не меньше, чем сетованиям Джона Уоллингфордского, что даны, оказавшиеся в Англии, расчесывали волосы, мылись по субботам и чаще меняли одежды, чтобы соблазнить высокородных английских леди. От обсуждения способностей шлезвигцев к пению и музыкальных вкусов арабов, пожалуй, лучше воздержаться.

Для своего времени Хедебю был построен очень основательно и отличался четкостью планировки. С севера, запада и юга его окружала стена протяженностью примерно в километр: по форме она представляла почти точный полукруг. С востока естественной границей служило море — город стоял в бухте Хедебю Hoop, вход в которую из фьорда Шлее преграждали (и, соответственно, охраняли) обширные мели. Изначально город защищал скромный земляной вал, чуть меньше метра высотой, с частоколом и рвом; но в X в. на его месте были возведены девятиметровая стена с деревянными укреплениями и глубокий ров с водой. Двое ворот вели в город с севера и с юга, третьи располагались в западной части стены, там, где ее пересекала река, которая несла свои воды через город, вдоль укрепленных сваями берегов, к фьорду. Ворота, предназначавшиеся для пеших путников, всадников и повозок, представляли собой проходы в стене, на входе примерно в два метра шириной и суживающиеся к концу. Стены и потолок туннелей были из бревен, а пол вымощен камнем, чтобы всадникам и повозкам легче было там проезжать. Город занимал площадь примерно в шестьдесят акров (Бирка — тридцать два). Повсюду между стеной и морем теснились дома; пустое пространство оставалось только вокруг «кладбищ», вдоль реки и на узкой и плоской прибрежной полосе, где причаливали корабли и лодки. Там, судя по некоторым находкам, имелись сходни для строительства и починки кораблей: ремесло корабелов явно пользовалось почетом в городе торговцев и мореходов. Крепкий деревянный мол начинался неподалеку от северного края стены: стопятидесятиметровая дуга рассекала воды Хедебю Hoop примерно в направлении на юго-восток. Мол служил защитой от приливов и использовался в качестве пристани. Раскопки в Хедебю ведутся недавно, но уже сейчас исследователи сходятся на том, что это был красивый, удобный и хорошо защищенный город; хотя, конечно, торговый центр, который развивался и застраивался постепенно, едва ли может соперничать совершенством архитектуры с военными крепостями — Фюркатом, Треллеборгом или Аггерсборгом. При первом знакомстве с планами Хедебю создается впечатление, что жилые дома, лавки, склады, амбары и конюшни располагались таким образом исключительно потому, что владельцы когда-то построили их здесь. Но некий порядок во всем этом все же присутствует. В городе имеются по крайней мере две улицы. Первую построенную стену нигде не пришлось переносить; город расширялся достаточно планомерно — за счет освоения новых участков к западу от первоначальных поселений и более тесной застройки. "Ремесленный квартал" с очевидностью идентифицируется как таковой. Размеры домов варьируются от 6,5x16 метров до 3x3 метров. Некоторые выстроены из вертикально поставленных бревен, некоторые — из горизонтальных; встречаются и каркасные «мазанки». Крыши крыли тростником, двери делали низкие; пол со времени "западной застройки" стали опускать ниже уровня земли. Большинство ломов располагались торцевой стороной к улице, хозяйственные пристройки размещались сзади, и если дом перестраивали, его возводили на прежнем месте. Дворы обносили изгородью или частоколом, во многих были вырыты колодцы. Некоторые жители Шлезвига держали собак и кошек.

Сельское хозяйство едва ли играло заметную роль в жизни Хедебю. Город, расположенный в конце фьорда Шлее, откуда нетрудно было добраться до Балтики, связанный через Холлингстед с Фризией, Западной Европой, Северным морем, ждала другая участь. В него привозили, чтобы продать или обменять, западноевропейские керамику и стекло, франкские мечи, базальтовые жернова с берегов Рейна, горшки и посуду из Норвегии и прибалтийские меха. Работорговцы поставляли из своих охотничьих угодий рабов-славян. И конечно же вино, драгоценные камни, роскошные одежды и ткани. Впрочем, ко всему этому изобилию и горожанам было что добавить. Хотя археологи поработали далеко не везде, уже обнаружен некий участок застройки, который сразу назвали "ремесленным кварталом" — столь многочисленны и очевидны указания на то, что там трудились гончары и ткачи, ювелиры и резчики по кости и рогу. Что касается горшков, то это было своего рода "массовое производство". Мастера Хедебю не пытались соперничать с чужеземцами; их изделия были не пытались соперничать с чужеземцами, их изделия были не столь роскошны, как лучшие из привозимых товаров, зато дешевле и рассчитаны на повседневные нужды не слишком богатых людей. В городе работали также с бронзой и железом и чеканили монеты, но где находился монетный двор, пока не выяснено. Не определено также и местоположение церкви Ансгара.

В начале XI в. Хедебю вступил в пору расцвета, но конец эпохи викингов стал и его концом. Харальд Суровый сжег его до основания в 1050 г., а в 1066 г. он пережил разрушительное нашествие славян. После этого город, который саксы называли Шлезвиг, "город на Шлее", даны — Хедебю, "город на вересковой пустоши", англосаксы, по свидетельству Оттара, — ?t H??um, "на пустошах", был заброшен, и его роль как торгового центра перешла вместе с именем к новому Шлезвигу, на северном берегу фьорда Шлее. Однако раскопки в Хедебю еще более наглядно, чем археологические исследования шведской Бирки, позволяют нам проследить основные этапы становления и развития викингских торговых городов.

Глава 2. Причины экспансии викингов за море

Скандинавы могли пахать землю или разводить скот, охотиться или ловить рыбу, заниматься ремеслом, покупать и продавать или воевать и грабить. Однако, невзирая на все, сказанное нами выше, викинги остались в чужеземных летописях не как землепашцы или торговцы; не об их искусстве, ремесле и домовитости писали монастырские историки в своих кельях. Это и неудивительно, боль и гнев чаще заставляют браться за перо, а война — более достойная тема для хрониста, нежели мирная торговля, поэтому упоминаний в источниках удостоились в основном те, кто из всех возможностей избрал последнюю. Прежде чем началась эпоха викингов, беспокойные, обездоленные и воинственные скандинавские народы на протяжении почти тысячелетия периодически тревожили своих южных соседей — на Британских островах, на территориях современных Франции, Германии, Испании и Италии. Во II в. до н. э. тевтоны и кимвры покинули родную Ютландию, чтобы помериться силами с Римом; и до самого конца эпохи переселений готы, лангобарды, бургунды и вандалы, обитавшие в Эстер- и Вестеръётланде, Скопе, на Борнхольме и в Вендсюсселе, оставались вечной головной болью римских императоров. Трехвековые скитания эрулов на юге, поход геатов на Фризию и участие англов в завоевании Британии могут служить примерами северной экспансии. Однако в VII и практически до конца VIII в., судя по всему, наступает затишье. Его можно, наверное, объяснить и тем, что в самой Скандинавии шла жестокая борьба за власть, перипетии которой уже обсуждались ранее (76), и тем, что проблема нехватки земель благодаря переселениям отчасти разрешилась. Кроме того, внимание северян в тот период было обращено исключительно к их северным и восточным соседям и заодно к прибалтийским землям. Но в основном вопрос упирался в технические средства. Чтобы ходить в викингские походы, первые из которых датируются 790-ми гг., а тем более заселить атлантические острова, скандинавы должны были отправляться в долгие, суровые морские странствия. Соответственно, для того и другого требовался определенный уровень развития кораблестроения. О том, что в Скандинавии этот уровень был достигнут, мы можем судить по великолепным кораблям, найденным к Гокстаде (Норвегия) и Скульделёве (Дания). Археологические находки и иные свидетельства указывают на то, что техника кораблестроения была разработана и освоена в нужной мере к середине VIII в. (77) Тут-то и пригодился навигационный опыт, накопленный за несколько столетий, в течение которых мореходы-северяне странствовали по фьордам Норвегии, узким проливам и отмелям, разделявшим островные и материковые владения Дании, шведским озерам и рекам, плавали к Готланду, Эланду и Аландским островам и бороздили воды Скагеррака, Каттегата и Балтийского моря (78).

Около 800 г. знатный и богатый человек при желании получал в свое распоряжение маневренный парусный корабль, годный для плавания в открытом море и прибрежных водах. Некое представление о размерах и конструкции викингских судов можно составить на примере гокстадского корабля (сер. IX в.).

Его длина — примерно 23 м от носа до кормы, максимальная ширина — 6 м, высота — от основания киля до планширя — чуть больше 2 м. Девятнадцатиметровый киль сделан из цельного дубового ствола (79), обшивка выполнена внакрой в 16 рядов. Толщина обшивки в разных местах разная: по ватерлинии — около 4 см; в девяти рядах ниже ватерлинии и трех сразу над ней — 2,5 см. Далее следует весельный пояс толщиной чуть больше 3 см и два верхних ряда — 2,2 см. Венчает борта массивный планширь — 11 x 8 см. Части обшивки соединяются железными заклепками, которые посажены круглыми головками наружу, а изнутри закреплены небольшими железными пластинками квадратной формы. Щели законопачены просмоленной шерстью или щетиной. Обшивка крепится к 19 шпангоутам и бимсам. Поперек бимсов положен палубный настил из сосновых досок — в гокстадском корабле доски не закреплены, чтобы можно было более эффективно использовать подпалубное пространство. Ниже ватерлинии обшивка соединена со шпангоутами креплениями, изготовленными из еловых корней (в корабле из Усеберга с этой целью применялись узкие полоски китовой кожи, в судне из Туне — лыко), — это обеспечивало конструкции необходимую гибкость. Еще больший эффект достигался тем, что верхние ряды обшивки крепились нагелями к деревянным кницам и к бимсам или, при наличии второй палубы, — к полушпангоутам, в свою очередь крепившимся к нижним рядам обшивки и соединявшимся встык с внутренней стороной планширя. Действенность этих мер была проверена на практике: в 1893 г. Магнус Андерсен совершил 28-дневный переход через Атлантику, из Бергена на Ньюфаундленд, на корабле, являвшем собой точную копию гокстадского судна. Во время плавания планширь смещался на 15 см относительно первоначального положения, но корабль не давал течь.

Благодаря жесткому массивному килю и подвижным соединениям корпуса викингские суда были прочными, но при этом гибкими. Они бороздили бурные моря и прекрасно подходили для набегов на побережья: осадка корабля редко превышала полтора метра, так что он спокойно мог войти в самую мелкую реку и пристать к берегу в любом месте, где его команде вздумалось высадиться. А в случае чего можно было спустить парус и идти против ветра на веслах, с легкостью ускользнув от преследователей с их неповоротливыми парусными судами.

Гокстадский корабль построен практически полностью из дуба. Шестнадцать пар сосновых весел подобраны по длине так, чтобы они касались воды одновременно. Весла не закреплены в уключинах, а вставлены в специальные отверстия в четырнадцатом ряду обшивки, которые при необходимости можно задраить. Мачта тоже из сосны, ее высота — примерно 11 м. Квадратный парус из тяжелого сукна, для прочности прошитый веревками, подвешен на двенадцатиметровой рее. Мачта держалась с помощью весьма сложного приспособления. Во-первых, к килю крепилась «старуха» (kerling) — прочный дубовый чурбан, перекрывавший четыре шпангоута; в нем была выдолблена система пазов, в которых помещалось основание мачты и которые позволяли ставить ее и убирать. Над этим первым чурбаном, опираясь на него и шесть (или больше) бимсов, помещался еще один, исполнявший роль партнерса; его массивная цельная передняя часть с трех сторон плотно прилегала к поднятой мачте, благодаря чему давление ветра, надувавшего парус, передавалось на корпус; в задней части был прорезан паз, необходимый для убирания мачты. На остальное время в него вставляли дубовые бруски или клинья. Судя по резным изображениям, обнаруженным на Готланде, площадь паруса регулировалась посредством рифов и линей, и многие современные исследователи полагают, что корабли викингов могли идти в галфвинд и даже в крутой бейдевинд. Такую возможность обеспечивал beitiass, съемный шест, вставлявшийся более тяжелым концом в паз на бимсе, а более легким упиравшийся в переднюю шкаторину паруса так, чтобы растягивать его, если корабль шел против ветра (80).

Управляли кораблем с помощью руля, установленного на корме по правому борту. Магнус Андерсен во время плавания через Атлантику оценил все преимущества такой конструкции: подобный руль оказался куда удобней обычного, расположенного на ахтерштевне, — в любую непогоду с ним легко справлялся один человек, перемещавший его с помощью короткого линя. Тем самым высочайшее мастерство северных корабелов и мореходов получило еще одно подтверждение.