22 июня. Анатомия катастрофы

«Счастье на стороне больших батальонов...»

Если бы силы сторон на южном ТВД были примерно равны, то принятое в ночь на 23 июня решение контратаковать противника разрозненными ударами отдельных частей и соединений привело бы к немедленному катастрофическому разгрому Юго-Западного фронта. Подобному тому, который в реальности произошел в первые дни войны с войсками Западного фронта в Белоруссии и Северо-Западного фронта — в Литве.

Но не зря огромная, богатейшая страна мира два десятка лет голодала, ютилась в бараках и «коммуналках», не зря уже в мирное время военные заводы СССР работали в три смены, не зря в стране рабочих и крестьян кормящую мать возвращали от двухмесячного младенца к станку, не зря лучшие головы многонационального советского народа день и ночь корпели над чертежами танков и самолетов. Результат великих трудов был. «Весомый, грубый, зримый». В распоряжение Жукова, Кирпоноса, Музыченко и прочих были предоставлены такие гигантские вооруженные силы, такое количество новейших вооружений, которые, казалось бы, одним своим масштабом могли скомпенсировать безграмотность руководства.

В самом деле, «один только» 15-й МК, которому приказано было, не дожидаясь подхода двух других мехкор-пусов, атаковать радеховскую группировку противника, имел на своем вооружении 749 танков — в пять раз больше, чем в противостоящей ему 11-й танковой дивизии вермахта. И среди этих 749 танков было 136 с такими параметрами, о которых немецким танкистам оставалось только мечтать. Даже на луцком направлении, где встречный удар по 14-й танковой дивизии вермахта, уже изрядно потрепанной артиллеристами Москаленко, должны были нанести «только» две свежие советские дивизии (19-я танковая и 135-я стрелковая), соотношение сил, казалось бы, не предвещало беды.

Казалось бы...

23-25 ИЮНЯ 1941 г.

Анализ того, как были выполнены решения, принятые 23 июня 1941 г. на Военном совете в Тернополе, мы начнем с главного — с самого мощного на Юго-Западном фронте 4-го мехкорпуса генерала Власова. Это не займет у мае много времени и бумаги — 4-й МК почти никакого участия в запланированном контрударе не принял (о том, что скрывается за словом «почти», — см. ниже).

Командование РККА возлагало на этот корпус самые большие надежды. В августе — сентябре 1940 года на базе 4-го мехкорпуса проводится серия.крупных войсковых учений на темы: «ввод мехкорпуса в прорыв», «действия мехкорпуса в глубине оперативной обороны противника», «марш и встречный бой». На итоговом учении 26—28 сентября лично присутствовали Нарком обороны Тимошенко и тогдашний начальник Генштаба Мерецков. На должность командира 4-го МК была назначена «восходящая звезда» советского генералитета А.А. Власов. На вооружение 4-го МК поступило 414 новейших танков Т-34 и КВ — ровно столько, сколько было во всех остальных мехкорпусах Ю-3. ф., вместе взятых. Уже после начала боевых действий в оперативное подчинение Власову передали два артполка РГК (441-й и 445-й). Эти полки были вооружены новейшими артсистемами: 152-мм гаубицами МЛ-20 на механической (тракторной) тяге.

Как же была использована эта стальная армада?

Уже в ночь с 22 на 23 июня 1941 г. Жуков, лично прибывший на командный пункт Ю-3. ф., потребовал от командующего 6-й армией Музыченко «как можно быстрее перебросить 4-й мехкорпус на правый фланг армии», т.е. в район намеченного контрудара от Броды на Радехов. Но не тут-то было — легко и непринужденно генерал-лейтенант Музыченко проигнорировал прямое указание генерала армии, представителя Ставки и начальника Генштаба. Музыченко не только не отдал «свой» 4-й МК, но даже попытался (правда, безуспешно) «отныкать» у командования фронта и «чужой» 8-й МК. В конечном итоге мощнейший 4-й мехкорпус не стал ни овладевать г. Люблин «к исходу 24 июня», ни догонять и громить 1-ю танковую группу вермахта. Несколько дней корпус метался в «заколдованном треугольнике» Немиров — Мостиска — Львов в качестве «пожарной команды», с помощью которой Музыченко пытался остановить продвижение немецкой пехоты на Львов. В докладе полковника Е.Г. Пушкина (погиб он в звании генерал-лейтенанта танковых войск 11 марта 44-го г.), командира 32-й тд 4-го мехкорпуса, события тех дней описаны так:

«...23.6.41г. Дивизия получила приказ во взаимодействии с 8-й танковой и 81-й мотострелковой дивизиями окружить и уничтожить противника в районе... Не пройдя 30 км, она получила в 10 часов на марше вторую задачу — уничтожить танки противника в районе м. Мосты Бельке. Колонну дивизии пришлось поворачивать по одной дороге на 180 градусов. По прибытии в район м. Мосты Бельке дивизия танков противника не обнаружила.

В 17 часов был получен новый приказ командующего 6-й армией на уничтожение авиационного десанта и 300 танков противника в районе Каменка Струмилова. Части дивизии и танковая группа Голяс стали выполнять новый приказ, но там танков противника не обнаружено, а в Каменка Струмилова были свои части... Танковые полки дивизии за сутки совершили марш в среднем до 100 км...

24.6.41 г. К 1 часу ночи дивизия сосредоточилась в районе... В 11 часов был получен новый приказ к 15 часам 24.6 сосредоточиться в районе... с задачей во взаимодействии с 8-й танковой и 81-й мотострелковой дивизиями уничтожить противника в районе Ольшина, Хотынец, Млыны. 32-й мотострелковый полк по приказу командира 4-го механизированного корпуса отправлен во Львов в резерв армии (таким образом. Музыченко окончательно оставил 32-ю тд дивизию без мотопехоты. — М.С). Дивизия, совершая марш по улицам гор. Львов, встретилась с встречным потоком боевых и транспортных машин 8-го механизированного корпуса (8-й МК двигался на восток, догонять немецкие танки, а 32-я тд в очередной раз возвращалась на запад, к границе. — М.С). На улицах гор. Львов шли уличные бои с диверсантами (в городе началось полномасштабное вооруженное восстание украинских националистов. — М.С). С большими трудностями, преодолевая уличные пробки машин, дивизия к 2.00 25.6.41 г. сосредоточилась в районе...

25.6.41 г. В 10 часов дивизия получила приказ командира 4-го механизированного корпуса, по которому дивизия должна была развить удар 6-го стрелкового корпуса в его наступлении, но штаб 6-го стрелкового корпуса поставил танковой дивизии самостоятельную задачу — атаковать в направлении сильно укрепленного противотанкового района с наличием реки и болотистой местности, не поддержав действий дивизии ни пехотой, ни артиллерией...

26.6.41 г. В 4 часа дивизия получила приказ командира 4-го механизированного корпуса выйти в район Грудек Ягельонь-ски, Судовая Вишня с задачей разгромить колонну в 300 танков противника, двигающуюся из Мосциска на Львов. К 18 часам дивизия сосредоточилась в ур. Замлынье, но танков противника в этом районе не оказалось (в районе боевых действий 6-й армии, на острие Львовского выступа, никаких немецких танковых частей не было вовсе. — М.С). Дивизия совершила в течение суток 85-километровый марш. В 17 часов получен приказ сосредоточиться дивизии в районе Оброшин и быть готовой к действию на Любень Вельки.

27.6.41 г. К 7 часам дивизия сосредоточилась в районе Конопница Заставе, Оброшин, имея задачу уничтожить противника в направлении Любень Вельки. Дивизия совершила ночной 40-километровый марш... По данным штаба корпуса, в районе Любень Вельки установлена группировка противника, фактически же этой группировки не оказалось...»

Хотя геометрические размеры «треугольника метаний» 4-го МК совсем невелики (примерно 50—60 км на сторону), дивизия, судя по докладу ее командира, «за первые три дня 23—25.6. совершила в общей сложности 350-км марш, не имея нормального отдыха для экипажей и восстановления материальной части. Марши совершались как днем, так и ночью. Проведение маршей удовлетворительное, несмотря на недостаточно подготовленный водительский состав. За этот период дивизия боевых действий не проводила ввиду отсутствия противника (подчеркнуто мной. — М.С.) в указанных районах» [28, стр. 181 — 189].

Пехота, в стычках с которой участвовал 4-й МК, была не простой, а горной (1-я и 4-я горнострелковые дивизии вермахта). Это, в частности, означает, что на ее вооружении не было тяжелых пушек калибра 105-мм, которые хотя бы теоретически могли использовать обычные пехотные дивизии вермахта для борьбы против КВ и Т-34. Стандартная же немецкая 37-мм противотанковая пушка в бою с новыми советскими танками была практически бесполезна, что в очередной раз было подтверждено и в боях у Львова. Командир 32-й тд пишет в своем докладе: «Броня наших танков 37-мм пушками немцев не пробивается; были случаи, когда танк КВ имел до 100 попаданий, но броня не была пробита».

А вот как описываются бои на западных подступах к Львову в истории 1-й горнострелковой дивизии вермахта: «...ранним утром 25 июня русские танки один за одним появляются на опушке леса в районе населенного пункта Язув Старый... Наша 3,7-см противотанковая пушка спокойно выжидает, когда танки подойдут на достаточное для стрельбы удаление. Когда расстояние сокращается до 600 м, из орудия открывается огонь. Практически каждый выстрел приходится в цель. Отчетливо различимы огневые следы снарядов. Однако позже мы перестаем верить своим глазам: наши противотанковые снаряды просто отскакивают от танков. Не останавливаясь, танки неприятеля продолжают приближаться к нам, ведя огонь из всех орудий...» [152, стр. 162].

Даже новейшая (для лета 1941 г.) немецкая 50-мм противотанковая пушка оказалась мало пригодна в бою против танков 4-го мехкорпуса. В описании боевых действий 4-й горнострелковой дивизии вермахта читаем:

«Передовая группа вышла на шоссе Грудек Ягелонски — Львов. В районе населенного пункта Кальтвассер группа встретила танки неприятеля. Снаряды 3,7-см и 5-см противотанковых орудий были не в состоянии пробить их броню. Мужественные артиллеристы продолжали вести огонь из 5-см пушек даже тогда, когда танки находились уже в 5 метрах от них. Танки переезжали орудия. Материальные потери были огромны...» [152, стр. 209].

Отчаявшись «уговорить» командующего 6-й армии передать весь 4-й мехкорпус для участия во фронтовом контрударе, командующий Ю-3. ф. утром 24 июня приказал вывести 8-ю танковую дивизию из состава 4-го МК и передать ее в распоряжение командира 15-го МК генерала Карпезо. Однако фактически 8-я тд вышла в район Радехов — Лопатин (60 км к северо-востоку от Львова) только к утру... 28 июня!

Тем временем в районе Яворов — Немирув немецкая пехота прорвала фронт 6-й армии на стыке между 97-й и 159-й стрелковыми дивизиями 6-го СК. 24 июня эту брешь попытались закрыть силами 81-й моторизованной дивизии 4-го МК. В тот же день три полка этой дивизии (танковый, артиллерийский и 323-й мотострелковый) были окружены немецкой пехотой в районе Немирова. Не совсем понятно, как пехота может «окружить» танковый полк, на вооружении которого было 270 танков БТ, но к вечеру разгром был завершен. Вся тяжелая техника была потеряна, без вести пропала большая часть личного состава, погиб командир 323-го мсп, пропали без вести командир дивизии полковник Варыпаев, замкомдива полковник Барабанов, начальник штаба дивизии полковник Спесивцев, начальники оперативного и разведывательного отдела штаба дивизии, начальник артиллерии дивизии, командир артполка, начальник штаба 323-го мсп. Что же касается 97-й и 159-й стрелковых дивизий, то 29 июня в докладе Военного совета 6-й армии их состояние описывалось следующими словами: «159-я сд потеряла свое командование, дезорганизована авиацией и совершенно небоеспособна... 97-я сд понесла значительные потери, потеряла руководящий командный состав...» [29, стр. 199].

В то время как 4-й мехкорпус метался в «заколдованном треугольнике» Немиров — Мостиска — Львов, другой танковый «богатырь» — 8-й МК генерала Рябышева — двигался к району будущего танкового сражения широким, размашистым зигзагом, как лыжник в слаломе-гиганте.

Накануне войны 8-й МК входил в состав 26-й армии, которой по предвоенным планам предстояло наступать по направлению Самбор — Жешув — Тарнув. Уже в 10 часов утра 22 июня из штаба армии поступил приказ, в соответствии с которым корпус был поднят по тревоге и к исходу дня, миновав Самбор, вышел непосредственно к пограничной реке Сан. Затем, вечером 22 июня, в 22 часа 40 минут, поступил новый приказ — к 12 часам 23 июня 8-й МК (уже прошедший 80 км на запад от Дрогобыча к Сану) должен был сосредоточиться в районе Куровичи (25 километров восточнее Львова, что означает отход от границы на 120 км) и поступить в распоряжение командующего 6-й армией Музыченко. Многокилометровые танковые колонны двинулись назад, описывая огромный крюк протяженностью более 150 км по маршруту Самбор — Дрогобыч — Стрый — Львов.

В середине дня 23 июня, когда главные силы танковых дивизий находились примерно на рубеже г. Николаева (38 км по шоссе юго-западнее Львова), а 7-я моторизованная дивизия уже вышла в предместья Львова, Музыченко приказал повернуть 8-й мехкорпус на запад и к 19 часам 23 июня сосредоточиться в лесу к югу от Яворова (т.е. в том самом районе, куда Музыченко, вопреки приказам командования фронта, направил и главные силы 4-го МК). Огромные колонны танков, грузовиков, бронемашин во второй раз за последние сутки развернулись почти на 180 градусов и снова двинулись к границе. Совершив утомительный ночной марш, 8-й мехкорпус, пройдя еще километров 80—90, вышел к Яворову (см. Карта № 4). Там поздним вечером 23 июня командиру корпуса вручили пакет с новым (а по сути дела, со старым, так сказать «исходным») приказом командования фронта: опять развернуть корпус и к исходу дня 24 июня выйти в район Броды.

Но и это еще не все. В тот же самый день Музыченко предпринял последнюю попытку «заначить» хотя бы одну дивизию из состава 8-го МК. В соответствии с боевым распоряжением командующего войсками 6-й армии № 003 от 23 июня 1941 г. «34-я танковая дивизия входит в состав 6-й Армии с непосредственным подчинением Военному совету армии. Дивизии быть готовой к нанесению удара в направлениях Немиров, Яворов, Краковец» [29, стр. 185].

Эта попытка самоуправства оказалась, однако, неудачной, и 34-я тд осталась в составе корпуса.

Из-за пробок и уличных боев во Львове совершить еще один форсированный марш в указанный в приказе командования Ю-3. ф. срок не удалось: к вечеру 24 июня главные силы корпуса сосредоточились в Буске, а 34-я танковая дивизия, не ставшая втягиваться в лабиринт львовских улиц, вышла через Жолкев (Нестеров) к реке Буг у г. Каменка-Бугская. К этому времени Каменка уже была захвачена передовыми немецкими частями, и через юрод пришлось прорываться с боем. Лишь к 6 часам утра 26 июня две танковые дивизии (12-я и 34-я) 8-го мехкор-пуса вышли в район г. Броды (т.е. в исходный район для нанесения контрудара во фланг наступающих немецких танковых дивизий), третья дивизия корпуса (7-я мотори-юванная) находилась в это время на марше между Буек и Броды, отставая от танковых дивизий на 20—25 км.

Хотя расстояние от Дрогобыча до Броды не превышает 150 км по прямой, танковые дивизии корпуса прошли (как явствует из доклада командира 8-го МК от 18 июля 1941 г.) 500 км, «оставив на дорогах за время маршей до 50% наличия боевой материальной части» [28, стр. 166]. Скорее всего, в такой оценке величины «маршевых потерь» явно сквозит желание оправдаться за разгром корпуса (каковой разгром к моменту написания доклада стал уже свершившимся фактом). Так, в другом тексте Рябышев пишет, что «во время марша протяженностью почти 500 км корпус потерял до половины танков устаревших конструкций». Наконец, простое суммирование данных о потерях и числе оставшихся в строю танков КВ и Т-34 позволяет сделать вывод о том, что даже после боев и потерь первого дня наступления (26 июня) корпус располагал еще 141 танком «новых типов», что составляет 83% от их первоначальной численности. Как бы то ни было, форсированный 500-км марш не мог не привести к большому количеству поломок, а с учетом того, что территория, по которой три дня и три ночи метался 8-й МК, еще через три-четыре дня была занята противником, все временно вышедшие из строя танки перешли в разряд «безвозвратных потерь».

Полным разгромом закончились боевые действия 22-го мехкорпуса на владимир-волынском направлении. Судя по всему, роковую роль сыграла гибель в первые дни войны командира корпуса генерал-майора СМ. Кондру-сева (из мемуаров маршала Москаленко следует, что это трагическое событие произошло в первый день войны и почти на его глазах, но генерал Владимирский в своей монографии пишет, что Кондрусев погиб вечером 24 июня, во время или после боя у поселка Войница).

Две дивизии 22-го мехкорпуса (19-я танковая и 215-я моторизованная) дислоцировались перед войной в г. Ровно. Совершив ночной марш, они вышли к утру 23 июня в район г. Луцка (см. Карта № 4). После этого чехарда приказов командования фронта и 5-й армии привела к тому, что 215-я мд ушла по шоссе Луцк — Ковель. навстречу мифической «танковой группировке противника», якобы наступающей от Бреста на Ковель. 19-я тд также получила приказ двигаться на Ковель, но затем решение было изменено и 19-я танковая дивизия получила задачу на рассвете 24 июня, совместно со 135-й стрелковой дивизией и при поддержке 1-й ПТАБ контратаковать противника, наступающего вдоль шоссе от Владимир-Волынского на Луцк.

Накануне войны 19-я танковая дивизия обладала солидной боевой мощью. Артиллерия дивизии имела полный штатный комплект вооружения: 12 гаубиц калибра 152 мм, 12 гаубиц калибра 122 мм, 18 минометов калибра 82-мм и 27 минометов калибра 50 мм. Для буксировки орудий и эвакуации с поля боя подбитых танков дивизия имела 52 трактора. Якобы отсутствующие в Красной Армии средства радиосвязи в 19-й тд также были: 2 мощные радиостанции РСБ, 4 полковые 5-АК, 52 батальонные рации (РБ, 6-ПК, РРУ), а также 85 радиостанций 71-ТК на ганках и бронемашинах. Бронетанковое вооружение дивизии включало в себя 158 танков (122 Т-26, 7 огнеметных ОТ-26, 12 БТ-7, 17 БТ-5) и 58 пушечных бронеавтомобилей БА-10 [8, 92].

Противник (14-я танковая дивизия из состава 1-й ТГр вермахта) уступал в численности (всего 147 танков, включая 11 «командирских танков» с пулеметным вооружением), но превосходил в качестве: в составе 14-й тд было 56 танков Pz-III с 50-мм пушкой, которые, несомненно, превосходили по бронезащите легкие советские Т-26.

С другой стороны, 19-я танковая должна была вступить в бой совместно с 1-й ПТАБ, на вооружении которой к началу войны числилось 120 пушек (калибра 76 мм и 85 мм), которые гарантированно пробивали броню любых немецких танков. Наконец, в полосе предстоящего контрудара находился и 21-й артиллерийский полк РГК, па вооружении которого было, в частности, 20 дальнобойных пушек калибра 122 мм — орудия такой мощи могли пробить лобовую броню КВ, не говоря уже про немецкие танки. Дело оставалось за малым: наладить взаимодействие крупных сил Красной Армии, сосредоточенных в районе шоссе Владимир-Волынский — Луцк, и «размазать по асфальту» 14-ю танковую дивизию вермахта.

Дальнейший ход событий не вполне ясен. Из воспоминаний Москаленко следует, что 23-го и утром 24 июня 1-я ПТАБ вела ожесточенные бои с наступающими вдоль шоссе на Луцк немецкими танками и мотопехотой, причем без какого-либо взаимодействия с частями 22-го мехкорпуса:

«...Договорились, что в 4 часа утра (23 июня. — М.С.) встретимся снова, но уже на опушке леса восточнее Затурцы (37 км по шоссе к западу от Луцка. — М.С.), чтобы увязать взаимодействие. Но ни Тамручи (начальник штаба, в дальнейшем — командир 22-го МК), ни Артеменко (командир 27-го стрелкового корпуса) в назначенное время не явились... Бригада, отойдя на восток, заняла оборону в районе Затурцы, окопалась и замаскировалась... Так и не встретившись с Тамручи и Артеменко, я понял, что бригаде предстоит самостоятельно вести бой с противником» [75, стр. 33].

Медленно отступая с боем от рубежа к рубежу, противотанковая бригада Москаленко утром 24 июня заняла оборону у местечка Торчин, в 25 км к западу от Луцка, а к концу дня вела бой уже в пригородах Луцка. С другой стороны, из монографии Владимирского следует, что встречный танковый бой произошел в районе поселка Войница, т.е. в 25 км к западу от Торчина. «19-я танковая дивизия к утру 24 июня еще не прибыла на исходный рубеж, и поэтому контрудар, назначенный на 4 часа 24 июня, был перенесен на более поздний срок... Подошедшая в 13 часов 24 июня 19-я тд имела в своем составе всего 45 исправных танков Т-26 и 12 бронемашин (подчеркнуто мной. — М.С.)... в 14 часов 24 июня во взаимодействии со 135-й стрелковой дивизией 19-я тд атаковала противника в направлении Пасека, Войница... В 17 часов 24 июня противник, введя в бой танки, вновь атаковал 135-ю стрелковую и 19-ю танковую дивизии... В итоге двухчасового боя 19-я танковая дивизия, потеряв большую часть своих танков, а 135-я стрелковая дивизия и 1-я артиллерийская противотанковая бригада — значительное количество личного состава и матчасти артиллерии, начали отходить на рубеж в 12—16 км западнее Луцка...» [92].

Совместить эти два описания боев на шоссе Владимир-Волынский — Луцк сложно. Автор склонен поверить Москаленко, который был и живым свидетелем, и главным действующим лицом этих событий. Скорее всего, 1-я ПТАБ и 19-я тд действовали по отдельности, причем в районе Войницы днем 24 июня ударная группа из 19-й тд п 135-й сд могла встретиться только с частью сил немецкой 14-й танковой дивизии, так как передовые части 14-й немецкой танковой дивизии в это время пытались прорваться через оборону бригады Москаленко в районе Горчина, т.е. были уже значительно восточнее Войницы.

Единственное, что не вызывает никакого сомнения, — это трагический результат встречного танкового боя у Войницы. Предоставим слово маршалу Рокоссовскому:

«...к вечеру 25 июня на КП нашего корпуса в районе Клепани (90 км восточнее Войницы. — М.С.) прибыл пешком командир 19-й танковой дивизии генерал-майор Семенченко « весьма расстроенном состоянии, с забинтованной кистью правой руки. Он сообщшг, что его дивизия полностью разбита... Вскоре здесь оказался и один из комиссаров полка этого же корпуса, сообщивший о гибели генерала Кондрусева и о том, что корпус разбит. Упаднический тон и растерянность комдива и комиссара полка вынудили меня довольно внушительно посоветовать им немедленно прекратить разглагольствования о гибели корпуса...» [111].

К сожалению, эти «разглагольствования» не были безосновательны. Вот как описывает Москаленко встречу с остатками 22-го МК, произошедшую днем 25 июня:

«...на мост неожиданно бросились тыловые подразделения и артиллерия на конной тяге из состава частей 27-го стрелкового и 22-го механизированного корпусов. Поддавшись панике, несколько сот человек, мешая друг другу, пытались прорваться на восточный берег. Их кони ломали носи между шпалами, повозки и орудия сбивались в кучу. Образовалась пробка. А тут еще немцы открыли артиллерийский огонь по мосту. Началась невообразимая суматоха...» [75].

О состоянии дел в 19-й тд убедительно свидетельствует тот факт, что на марш от Луцка до Войницы (50 км) этой танковой дивизии потребовалосьполтора дня, причем из 158 танков до места боя дошло только 45, а из 58 бронемашин — только 12. В бою у Войницы погибли командиры двух танковых и мотострелкового полков дивизии. Скорее всего, такие огромные потери командного состава явились результатом мужественной, но неорганизованной попытки горстки оставшихся в строю танкистов атаковать в лоб немецкие средние танки на легких Т-26 с противопульным бронированием.

Еще более странные события происходили в 215-й моторизованной дивизии. Утром 23 июня дивизия ушла к Ковелю. Только 25 июня (т.е. уже после разгрома 19-й танковой дивизии) 215-я мд на северных окраинах Владимир-Волынского встретилась с выдвигающейся из города на восток 298-й пехотной дивизией вермахта.

На вооружении 133-го танкового полка 215-й моторизованной дивизии перед войной было 129 танков БТ.

Более того, перед наступлением на Владимир-Волынский ей был передан (в дополнение к ее «собственному») и один из танковых полков (по другим сведениям — два танковых батальона) 41-й танковой дивизии. Тем не менее, как пишет Владимирский, в бою 25 июня 215-я мд действовала как пехотное соединение, «без танкового полка».

Куда же делись танки? Встречаются сообщения о том, что танковый полк 215-й мд отстал якобы из-за того, что «израсходовал горючее» — и это при том, что общая протяженность маршрута Ровно — Луцк — Ковель — Владимир-Волынский составляет 190 км по шоссе (значительно меньше запаса хода танков БТ), а на складах 5-й армии хранилось горючее в количестве 33 (тридцать три) заправки [92].

Встречный бой с немецкой пехотной дивизией закончился тем, что (как пишет Владимирский) уже на следующий день, 26 июня, «215-я моторизованная дивизия сосредоточилась в районе Софияновки в 50 км восточнее Ковеля». Другими словами, дивизия была разгромлена и отброшена на 80 км к северо-востоку от места боя (на этот марш горючего, как всегда, хватило). 129 танков БТ из состава 133-го тп просто пропали безо всякого упоминания в известных автрру источниках. Правда, в конце июня в 215-й мд еще числилось (по данным Владимирского) 15 танков, но это были Т-26, вероятно, «прибившиеся» к дивизии из других частей.

Самым крупным соединением в составе 22-го МК была 41-я танковая дивизия. На ее вооружении было 414 танков (больше, чем в двух других дивизиях корпуса, вместе взятых), в том числе 31 сверхтяжелый танк КВ-2, вооруженный 152-мм гаубицей.

Как уже было отмечено выше, в первый день войны 41-я танковая дивизия ушла с основного операционного направления, с автострады Владимир - Волынский — Луцк в лесисто-болотистый район Ковеля. Там дивизия фактически перешла в распоряжение командира 15-го стрелкового корпуса, выдвиженца Жукова, полковника И.И. Фелюнинского. Личность этавесьма незаурядная. В июне 41-го полковник Федюнинский командует генералами (начальник штаба 15-го СК — генерал Рогозный, командир 45-й дивизии корпуса — генерал Шерстюк). 8 октября 1941 г. бывший командир корпуса, ныне генерал-майор Федюнинский, принимает из рук Жукова командование целым фронтом, да еще каким фронтом — Ленинградским! Правда, через 18 дней этот блистательный карьерный рост покатился под гору, и на завершающем этапе Великой Отечественной войны генерал Федюнинский ушел в тень.

А в июне 1941 г. полковник Федюнинский (равно как и командующий 5-й армией генерал-майор М.И. Потапов) распорядился оказавшейся в его руках мощной танковой группировкой достаточно характерным для тех дней способом. Дивизию тут же разорвали на отдельные полки, батальоны, танковые роты, которым поручалось то рыскать по заболоченному лесу в поисках несуществующих немецких «десантов», то охранять штабы, то прикрывать отход 15-го СК от Ковеля в дебри Полесья. Если 19-я танковая и 215-я моторизованная хотя бы один день вели бой, то история исчезновения 41-й танковой дивизии и вовсе не поддается логическому описанию.

После гибели генерала Кондрусева в командование 22-м мехкорпусом вступил начальник штаба корпуса, генерал-майор Тамручи. Однако «Описание боевых действий 41-й танковой дивизии Юго-Западного фронта за период с 22 по 29 июня 1941 г.». (ЦАМО СССР, ф. 229, оп. 157, д. 712, л. 443—444) подписано почему-то временно исполняющим обязанности (ВРИО) командира 22-го МК полковым комиссаром Липодаевым и ВРИО начальника штаба корпуса старшим лейтенантом (!!!) Корецким. Что все это значит? Как на должности ВРИО начальника штаба мехкорпуса мог оказаться старший лейтенант? Где же в эти дни были майоры, подполковники и настоящие полковники?

Впрочем, не будем зря придираться к форме и перейдем непосредственно к содержанию.

На первой же странице «Описания боевых действий 41-й тд» читаем:

«...В 17.00 22.6.41 по приказу штаба армии выделена рота танков Т-26 в район Дубова для ликвидации десанта... ...В 17.25 22.6.41 приказом штаба армии выделена рота танков Т-26 для ликвидации десанта, высадившегося на шоссе Брест — Ковель...

...В 23.00 23.6.41 назначена рота танков из батальона капитана Кулакова для борьбы с 8 самолетами, приземлившимися в районе Новоселки (танки для борьбы с самолетами? — М.С.). Проездив всю ночь, капитан Кулаков ни десанта, ни самолетов не нашел...

...В 17.00 24.6.41 по распоряжению командира 15-го СК, совместно с 45-й сд рота танков атаковала в направлении Любомль и потеряла 3 танка. Атака проходила без поддержки пехоты...» [8].

Вы что-нибудь понимаете, уважаемый читатель? Рота атаковала совместно с дивизией (моська со слоном), но при этом слона-то и не было? Правда, описание этого же эпизода в монографии Владимирского выглядит гораздо солиднее:

«...в 14.30 24 июня 15-й стрелковый корпус силами введенного в бой корпусного резерва: 104-го стрелкового полка совместно с 61-м стрелковым полком.45-й стрелковой дивизии при поддержке бронепоезда и роты танков 41-й танковой дивизии контратакой отбросил противника из Любомля...»

Далее в тексте «Описания боевых действий» никаких упоминаний о боевых потерях танков нет, но вдруг появляется фраза: «После всех этих операций из 116 танков осталось 9 штук». Что значит «из 116 танков»?

К началу боевых действий в 41-й танковой дивизии было не 116, а 414 танков (по данным Владимирского, гак и еще больше — 425). Куда же вся эта бронированная армада делась? Два танковых батальона были (по приказу командующего 5-й армией) переданы в распоряжение 87-й стрелковой дивизии, а затем — в распоряжение 215-й моторизованной дивизии (это те самые танки, которых не оказалось в наличии в ходе первого и последнего контрудара 215 мд). Но и отсутствие двух батальонов не объясняет загадочное превращение 414 танков в 116, из которых «осталось 9 штук»...

Вернемся снова к «Описанию боевых действий»:

27 июня 15-й стрелковый корпус оставил Ковель и начал отход в глубь Полесья. Разрывание остатков танковой дивизии на мелкие кусочки продолжилось: «27.6.41 по приказу командира 15-го СК была выделена рота танков для прикрытия штаба корпуса в районе Ковель, две роты в районе Черкассы и одна рота в район Дубрава для прикрытия отхода 15-го СК из Ковеля. В период отхода частей 15-го С К распоряжением начальника гарнизона (какого гарнизона? Какой он «начальник» для танковой дивизии?) 5 танков КБ были взорваны». Вы думаете, это легко — взорвать 52-тонную «стальную черепаху»? Гораздо проще было бы слить с танков горючее, зарыть в землю и использовать как готовый, мощный, неуязвимый для полевой артиллерии противника дот... Блуждая по непроходимым лесам и болотам, остатки тающей, как туман на рассвете, 41-й танковой дивизии только к концу июня соединились с основными силами 5-й армии.

Вот, собственно, и вся краткая история 22-го мехкор-пуса. Гибель командира, развал управления и распад «броневого кулака» на отдельные дробинки, гибель немногих оставшихся в строю танкистов в бою под Бойницей, где в первую и последнюю атаку на врага вместо 712 танков корпуса пошло всего-навсего 57 боевых машин. «Броневой, ударный батальон...»

Столь же непостижимые уму события происходили и на радеховском направлении, там, где 15-й мехкорпус должен был контратаковать наступающую в глубь обороны советских войск 11-ю танковую дивизию вермахта.

В составе 15-го МК было три дивизии: 10-я и 37-я танковые, 212-я моторизованная. В распоряжении историков имеются три отчета о боевых действиях: как мех-корпуса в целом, так и каждой из его танковых дивизий [29, стр. 253, 28, стр. 193, стр. 217]. К сожалению, кажущееся обилие информации отнюдь не способствует прояснению ситуации.

Не говорю уже о том, что количество танков в дивизиях корпуса в различных документах разнится на десятки единиц — хотя, казалось бы, составители докладов и рапортов не фантики считали, а крайне дорогостоящую и «дефицитную» на войне боевую технику. По имеющимся документам невозможно хотя бы в общих чертах прояснить злополучный вопрос об укомплектованности 15-го мехкорпуса автотранспортом и средствами мехтяги артиллерии. Опять же, речь идет не об общем для всей Красной Армии «чуде», вследствие которого при наличии огромного количества автотехники (даже ДО объявления открытой мобилизации в среднем на каждую из 303 советских дивизий приходилось по 900 автомашин и 112 гусеничных тягачей и тракторов) механизированные корпуса первого эшелона войск приграничных округов оказались без штатного количества тягачей, грузовиков и автоцистерн. Разительно не совпадают конкретные цифры в отчетах командиров одного и того же соединения.

Всего в 15-м МК на 10 июня 1941 г. (т.е. еще до начала войны и мобилизации техники из народного хозяйства) числилось 2035 автомашин (всех типов и назначений), 50 артиллерийских тягачей («Ворошиловец», «Коминтерн», С-2) и 115 тракторов [8]. По отчету ВРИО командира 10-й тд, к началу боевых действий в дивизии было (всего, с учетом неисправной техники) 962 автомобиля и 30 тягачей. Вопрос для второклассника: сколько автомобилей и тягачей осталось «на долю» двух других дивизий корпуса? Открываем доклад ВРИО командира 15-го МК и читаем:

«...212-я моторизованная дивизия, имея почти полную обеспеченность личным составом красноармейцев, не имела совершенно (подчеркнуто мной. — М.С.) машин для перевозки личного состава и не могла даже обеспечить себя автотранспортом для подвоза боеприпасов, продовольствия и горюче-смазочных материалов, а также для перевозки вооружения. Артиллерийский полк имел 8 — 76-мм орудий, 16 — 122-мм орудий и 4 — 152-мм орудия, а средств тяги было лишь на один дивизион и то без тылов... Противотанковый дивизион 212-й мд не имел средств тяги (странно, но, судя по отчету командира 15-го МК, уже 25 апреля 1941 г. в 212-й мд числилось 27 «Комсомольцев», 20 тракторов и 6 тягачей «Коминтерн». — М.С.)».

Где. же «гуляют» еще без малого тысяча автомобилей и тракторов? Может быть, они все оказались во второй по счету танковой дивизии корпуса? Ничего подобного. «Мотострелковый полк 37-й танковой дивизии не имел средств передвижения. Артиллерийский полк 37-й тд находился в составе 12 орудий 122-мм без панорам (???), 4 орудия 152-мм и всего 5 тракторов...»

По докладу ВРИО командира корпуса, в артполку 37-й тд к началу боевых действий было 12 гаубиц калибра 122 мм и 4 гаубицы калибра 152 мм. В докладе же командира 37-й тд количество артиллерийского вооружения дивизии выражено в процентах. Можно предположить — в процентах от штатной численности. А именно: «122-мм гаубиц — 56%, 152-мм гаубиц — 33,3%». 33% от штатного количества 152-мм гаубиц — это, по простому говоря, 4 орудия. Эта цифра совпадает с докладом ВРИО комкора. Но вот 56% от штатного количества 122-мм гаубиц составляет 6,72 гаубицы. Это уже ни с чем не совпадает. В частности, не совпадает с дальнейшим текстом доклада командира 37-й тд, из какового следует, что в поход было выведено 4 гаубицы 122-мм, и еще 21 гаубица 122-мм была оставлена в месте постоянной дислокации дивизии. Итого — 25 орудий из непонятно сколько имевшихся...

Разумеется, все это мелочные придирки. Цифра «21» скорее всего является опечаткой. Но вот можно ли считать малозначимой «мелочью» такие факты (опять же, если эти «факты» были на самом деле):

«...Полковая артиллерия была послана в полки почти вся неисправная... Личный состав корпусного мотоциклетного полка ни разу не стрелял... Приписных машин из народного хозяйства дивизия не получила. В пункт приема приписных машин Шепетовка было послано 8 представителей, но они, пробыв там несколько дней, вернулись обратно без единой машины, заявив, что машины, предназначенные для нашей дивизии, убыли в один из укрепленных районов (т.е. автотранспорт, предназначенный для МЕХАНИЗИРОВАННОГО соединения, убыл в НЕПОДВИЖНЫЙ по определению укрепрайон. — М.С.)... За весь период боев дивизия не могла ниоткуда получить ни одного снаряда для 37-мм зенитных пушек... Данных авиаразведки не имели до 25.6.41 г. и в дальнейшем тоже... Поддержки дивизии со стороны нашей авиации не было в течение всего периода боевых действий...»

Как ни дико это звучит, но бронебойных 76-мм снарядов для танковых пушек в одном из наиболее мощных мехкорпусов Красной Армии не было. Или почти не было. Сказать точнее трудно. В докладе командира 10-й танковой дивизии (63 танка КВ и 38 Т-34) читаем: «Первые три дня боев дивизия не имела ни одного бронебойного снаряда для 76-мм пушек». В докладе, же командира корпуса о том же самом сказано несколько иначе: «Первые 3 дня боев не было бронебойных снарядов (в 19-м и 20-м танковых полках 10-й тд было всего на полк по 96 бронебойных снарядов)».

Бронебойных снарядов калибра 76 мм в Красной Армии действительно было ничтожно мало. Это реальный, хотя и необъяснимый логически факт (осколочно-фугасных и зенитных снарядов того же 76-мм калибра было накоплено более 19 млн штук, а бронебойных — только 132 тыс. шт.). В результате по состоянию на 1 мая 1941 г. н среднем на одно 76-мм орудие в Киевском Особом военном округе имелось по 18 бронебойных снарядов [168, стр. 261]. В среднем. В соответствии же с Директивой начальника штаба округа № 0054 от 29 апреля 1941 г. имеющийся, очень скромный, запас должен был быть распределен с умом, а именно (68, стр. 23):

«...Бронебойными выстрелами части округа обеспечить по следующему расчету:

— на каждую 76-мм пушку стрелковых дивизий по 6 выстрелов;

- кавалерийских, мотострелковых дивизий и частей ук-репрайонов по 12 выстрелов...

— на каждую 76-мм пушку на танках КВ по 25 выстрелов (подчеркнуто мной. — М.С).

— на танках Т-34 по 13 выстрелов...»

Одна-две дюжины бронебойных снарядов в боекомплекте танка — это уже не так и мало. В конце концов, бронебойными снарядами (в отличие от осколочно-фугасных) не стреляют десятками тысяч «по площадям».

Одного-двух попаданий 76-мм бронебойного снаряда летом 41-го было вполне достаточно для уничтожения любого немецкого танка. И если бы приказ от 29 апреля был выполнен к 22 июня, то в 10-й танковой дивизии должно было оказаться более 2 тыс. бронебойных 76-мм выстрелов. Теоретически этого могло хватить если и не на всю 1-ю танковую группу вермахта, то на ту единственную немецкую дивизию (11-я танковая, 143 танка), с которой столкнулась 10-я танковая. Но не хватило... Традиционная советская историография называет это «неготовностью к войне». Не успели. «История отпустила нам мало времени...»

Перед войной дивизии 15-го МК (10-я тд, 37-я тд, 212-я мд) дислоцировались соответственно в районах Зо-лочев, Кременец, Броды. Как мы уже отмечали выше, «212-я моторизованная дивизия, имея почти полную обеспеченность личным составом красноармейцев, не имела совершенно машин для перевозки личного состава». Отсутствие автотранспорта (будем считать, что такое отсутствие было в наличии) и лошадей превращало ее в малоподвижную стрелковую дивизию, правда, усиленную группой из 37 легких танков и 17 плавающих танкеток Т-37/40: Впрочем, малая подвижность 212-й мд в реальности никак не помешала ей. В соответствии с приказом командования фронта 212-я мд была с самого начала войны выведена из состава корпуса и оставлена на месте своего постоянного расквартирования, в городе Броды, с задачей обороны этого важного дорожного узла. Таким образом, еще не сделав ни одного выстрела, 15-й МК уже остался почти без пехоты (в боевых действиях 23—26 июня принимал участие лишь мотострелковый полк 10-й тд). Судя по всем отчетам, 212-я дивизия обороняла Броды до 28 июня, когда этот город безо всякого боя был занят немецкой пехотой. Впрочем, из воспоминаний Рябышева и Попеля явствует, что никакой дивизии в Бродах они вообще не обнаружили...

Боевые действия танковых дивизий 15-го МК начались в 9 часов 50 минут 22 июня, когда передовой отряд 10-й тд в составе 3-го батальона 20-го танкового полка и 2-го батальона 10-го мотострелкового полка выступил к границе по маршруту Золочев — Радехов. Вечером, в 22 часа, отряд встретился с противником «силою до двух батальонов пехоты с противотанковыми орудиями» (вероятно, это были передовые части 57-й пехотной дивизии вермахта, прорвавшей оборону советских войск в районе Сокаль — Крыстынополь). «В результате боя уничтожено 6 противотанковых орудий противника и до взвода пехоты. Наши потери — 2 танка. К исходу 22.6 передовой отряд занял Радехов...» Это был первый и, увы, последний успех 10-й танковой дивизии, да и всего 15-го мехкорпуса.

Тем временем (в 18 часов 22 июня) начали выдвижение по направлению на Радехов — Лопатин главные силы 10-й и 37-й танковых дивизий. Задача была им поставлена в высшей степени решительно: «уничтожить сокальскую группу противника, не допустив отхода ее на западный берег реки Буг» (т.е. в первый день войны советское командование было обеспокоено тем, как бы не дать агрессору убежать назад, на сопредельную территорию).

С началом движения танковые полки 10-й тд завязли (примерно в 15—20 км от мест постоянной дислокации) в болотах, а части 37-й тд «в 14.00 23 июня получили от прибывшего командира 15-го мехкорпуса генерал-майора Карпезо задачу уничтожить танки противника в районе Адамы. Впоследствии оказалось, что танков противника в районе Адамы не было...».

Пока части 10-й и 37-й танковых дивизий блуждали по лесам и болотам, 11-я танковая дивизия вермахта встретилась в 5 часов 15 минут 23 июня на окраине Радехова с передовым отрядом 10-й танковой дивизии. Завязался ожесточенный неравный бой, в котором немецкой дивизии противостоял не 15-й мехкорпус и не одна из его дивизий, а только два батальона без бронебойных снарядов к пушкам Т-34. «Результаты боя: уничтожено 20 танков противника, 16 противотанковых орудий и до взвода пехоты. Потеряно: танков БТ — 20 штук, Т-34 — 6 штук, убитыми 7 человек, ранено 11 человек, без вести пропавшими 32 человека...»

Наконец, в три часа дня 23 июня к месту боя подошли два полка 10-й танковой дивизии (19-й танковый полк продолжал барахтаться в болоте и расстояние в 40 км от Броды до Радехова пока еще не преодолел). «Атака мотострелкового и 20-го танкового полков 10-й танковой дивизии без поддержки артиллерии, при наличии явно превосходящих (???) сил противника, расположенных на выгодном рубеже, была неуспешной, и Радехов остался за противником. Подбито 5 танков противника и 12 противотанковых орудий...» Про собственные потери дивизии в этом бою в докладе командира ничего не сказано.

Этот странный бой 23 июня, в ходе которого советские танкисты вынуждены были царапать броню вражеских танков осколочными снарядами, оказался первым и единственным столкновением 15-го мехкорпуса с немецкими танковыми соединениями (строго говоря, в середине июля 41-го остатки частей 15-го МК в виде отряда из 21 танка и сводного батальона мотопехоты под командованием командира 10-й тд генерал-майора Огурцова приняли участие в многодневном танковом сражении у Бердичева). Немцы, почувствовав усиливающееся давление на южный фланг 1-й ТГр, ушли от Радехова на Берестечко (где уже вечером 23 июня захватили важнейшие переправы через реку Стырь) и далее от Берестечко по шоссе на Дубно (см. Карта № 4).

А в это время соединения 15-го мехкорпуса (подобно боксеру на ринге, пританцовывающему перед тем, как нанести удар) совершали некое хаотичное движение внутри «треугольника» Радехов — Броды — Буек. Части 10-й и 37-й тд, непрерывно сменяя друг друга на разных исходных рубежах, подгоняемые приказами командования корпуса и фронта, готовились то к наступлению на Берестечко, то к повторному наступлению на Радехов, то к отражению наступления несуществующего противника, «прорвавшегося» на Броды, а то и вовсе к отходу на Терпополь... Хотя геометрические размеры названного «треугольника» не превышают 50—60 км на сторону, 10-я и 37-я танковые дивизии вырабатывали (судя по отчету командования 15-го МК) по 10—13 моточасов в день!

Вся эта неразбериха закончилась в шесть часов вечера 26 июня сценой, вполне достойной фильма ужасов.

В отчете о боевых действиях 15-го МК читаем: «18 самолетов противника подвергли тяжелой бомбардировке командный пункт корпуса... Бомбежка продолжалась в течение 50 минут, в результате ранено 2 красноармейца и 1 убит». 18 самолетов, 50 минут бомбежки, потери — 3 человека? В ходе этого налета погиб командир корпуса, генерал-майор Игнатий Иванович Карпезо. Сослуживцы тут же, в лесу у местечка Топорув, похоронили генерала. Но тут на разбитый КП корпуса прибыл Иван Васильевич Лутай, заместитель командира по политчасти, проще говоря — комиссар корпуса. Прибыл, выслушал доклад о гибели командира — и приказал разрыть свежую могилу.

Писатель-фронтовик В.В. Карпов, член ЦК КПСС последнего срока, последний Первый секретарь правления Союза писателей СССР, в своей известной книге восхвалений мудрости «маршала Победы» Жукова дает такое объяснение действиям комиссара: Иван Васильевич, дескать, потерял самообладание от горя и начал биться над могилой, как истеричная барышня... Верится в такое с трудом. У наших комиссаров и биография и воспитание были слишком суровыми, чтобы их можно было представить в таком образе. Торопливость подчиненных, видимо, насторожила Лутая, и он, скорее, с наганом в руке, нежели со слезами на лице, решил лично разобраться в причине гибели командира корпуса. Могилу разрыли — Карпезо был жив, правда, без сознания, в тяжелой контузии. Бдительность и настойчивость, проявленные Лутаем, спасли генерала (И.И. Карпезо дожил до 1987 г. и ушел из жизни в возрасте 89 лет), но спасти 15-й МК от разгрома, к которому тот уже неудержимо катился, не удалось никому.

Никакого участия в танковом сражении в «треугольнике» Радехов — Броды — Дубно не смог принять и 16-й мехкорпус. Первые четыре дня войны этот мехкорпус (как и вся 12-я армия в целом) практически бездействовал на венгерской границе. Затем 16-й МК передали в состав войск бездействующего Южного фронта. Дело в том, что командующий Южным фронтом Тюленев «обнаружил» в Румынии целых 6 несуществующих танковых и моторизованных дивизий противника и срочно затребовал подкреплений. Тюленев был большой человек: генерал армии по званию (во всей Красной Армии было только пять человек в таком звании) и бывший командующий столичным военным округом. Ему поверили и отправили 16-й МК с пассивного на еще более пассивный участок фронта войны.

Затем, когда катастрофа в Белоруссии стала свершившимся фактом, 4 июля 1941 г. Ставка приказала срочно перебросить 16-й МК по железной дороге на Западный фронт, в район Мозыря. Но покинуть южный ТВД 16-му мехкорпусу было не суждено. Уже во время начатой передислокации, 8 июля, мехкорпус был выгружен из эшелонов и брошен в бой в районе Бердичева, где немецкие танки прорвали линию укрепрайонов на старой границе. Несколько дней, вплоть до 15 июля, в районе Бердичев — Казатин полыхало ожесточенное сражение, в ходе которого части 16-й МК понесли большие потери, и корпус фактически перестал существовать как танковое соединение. Остатки 16-й МК и его мужественный командир, комдив А.Д. Соколов, погибли в «котле» окружения под городом Умань.