Помоги проекту - поделись книгой:
Сталин ошибался, когда не верил, что Гитлер может попытаться осуществить летом 1941 г. блицкриг с целью полного уничтожения СССР. Достижение этой цели казалось невероятным. Был ли у Гитлера шанс разгромить СССР до зимы 1941 г.? Известно, что подойдя к Москве, вермахт уже выдохся. Но и советские резервы, которые позволили нанести сильный контрудар, были сформированы к декабрю 1941 г. В конце ноября — начале декабря ситуация висела на волоске. В таких условиях большую роль имели такие факторы, как наступление осенней распутицы, которое замедлило движение немецкой техники, а затем — морозы. Если бы война началась на месяц раньше, это увеличило бы шансы Гитлера. Но если бы Гитлер сохранил прежнее намерение начать войну в середине мая, ему пришлось бы отказаться от наступления на Балканах. Это значит, что в разгар войны с СССР британцы и греки, при возможной поддержке югославов, могли бы развернуть наступление против лишенной надежной защиты Румынии. Это было весьма серьезной угрозой. Пришлось бы перебрасывать силы, жизненно необходимые на Восточном фронте, в Румынию. Это снизило бы шансы Гитлера дойти до Москвы. Только заключение германо-британского мира, которого так опасались в Москве, теоретически могло бы дать Гитлеру возможность дойти до советской столицы не в ноябре, а в октябре. Но и падение Москвы в ноябре 1941 г. еще не означало распада СССР, хотя и делало ситуацию более тяжелой. Резервная столица была готова в Куйбышеве. К тому же в случае, если бы военная тревога мая 1941 г. сразу закончилась бы войной, группировка советских войск не была бы выдвинута к самой границе, в большей степени соответствовала бы задачам обороны, что, как минимум, помогло бы сохранить от немедленного разгрома Западный фронт. А это, в свою очередь, опять делало проблематичной победу Гитлера до ноября 1941 г. При всех возможных вариантах развития событий положение Гитлера после нападения на СССР было безысходным. Собственно, безысходным это положение стало во время майской военной тревоги 1941 г., когда Сталин начал необратимое выдвижение Красной армии к западным границам.
Можно ли было с той полусобранной военной машиной, которую имел Сталин на 22 июня 1941 г. (а не, скажем, на 22 августа, когда ее детали были бы доставлены в нужные места и худо ли бедно подогнаны друг к другу), задержать противника меньшей кровью? С этими командирами, с этими солдатами, с этими изначальными просчетами в оценке оперативных планов противника.
Сначала авантюра Гитлера скорее удивила, чем шокировала советских лидеров. Немцы нанесли какой-то неправильный удар. Тем хуже для них. Уже в ночь на 22 июня в войска была передана директива Наркома обороны, которая предписывала занять огневые точки укрепленных районов, привести в боевую готовность войска и ПВО. Некоторые части не успели получить эту директиву. Но, учитывая военные приготовления июня, первый удар немцев был неожиданным скорее не сам по себе — неожиданным был его массированный характер и направления главных ударов, где противником был создан подавляющий перевес. Если бы война началась, как на французском фронте, неторопливо, то советское командование имело бы хотя бы минимум времени, чтобы подтянуть к границе мехкорпуса, дособрать ударный механизм, нацеленный на Краков, где был создан перевес в пользу РККА. А теперь нужно было парировать сильные удары вермахта, когда твои части разбросаны на разных расстояниях от мест прорыва. Эта разбросанность создала у немецких генералов впечатление о глубокой эшелонированности приграничной группировки советских войск. «22 июня 1941 г. советские войска были, бесспорно, так глубоко эшелонированы, что при таком их расположении они были готовы только для ведения обороны» [342], — вспоминал Э. Манштейн. Создавалось впечатление, что в приграничных округах советское командование заранее выстроило несколько эшелонов, рассчитывая на жесткую оборону у самой границы. Это подтвердило предположение немцев, что Красная армия не готовилась к наступлению в 1941 г. и что достаточно разгромить многоэшелонированную оборону у границы, чтобы выйти на оперативный простор вплоть до самой Москвы. В действительности «многоэшелонированное» расположение советских войск было вызвано тем, что они были застигнуты в движении, место и время вступления в бой определялось не каким-то планом, а тем, где застала дивизию война и сколько ей нужно времени, чтобы дойти до ближайшего немецкого прорыва. А в это время новый эшелон РККА выстраивался в районе Могилева. И это несло плану «Барбаросса» смертельную угрозу, потому что он был рассчитан на разгром основных сил Красной армии в приграничном сражении.
Если командованию вермахта понадобится месяц, чтобы понять свою ошибку, то советское командование заблуждалось по поводу происходящего всего три дня. Но это были самые важные дни.
События разворачивались невероятным образом, опровергая все столь логичные расчеты Сталина. Микоян вспоминал: «Когда на рассвете 22 июня война всё-таки разразилась, мы, члены Политбюро ЦК, сразу же собрались в Кремлевском кабинете Сталина. Он выглядел очень подавленным, потрясённым» [343]. Но на что рассчитывает Гитлер? Как собирается действовать? В обстановке неопределенности советское руководство пыталось действовать по намеченному плану, хотя силы для этого не были собраны. Утром была выпущена директива Наркома обороны № 2, в которой предлагалось разгромить противника, вторгшегося на территорию СССР. В это время в Москве еще сохранялась иллюзия, что противник атакует относительно небольшими силами с двух основных направлений и советская приграничная группировка имеет перевес. Переходить на территорию противника пока было признано нецелесообразным — а вдруг Гитлер решил спровоцировать советский удар, пока Сталин не завершил приготовлений. Для наступления на Москву у Гитлера, конечно, нет сил. Но обескровить советский контрудар вермахт вполне в состоянии — советская разведка постоянно фиксировала оборонительные приготовления немцев накануне войны. Но к вечеру 22 июня стало ясно, что Гитлер замыслил не хитрую провокацию, а наступление. Поэтому вечером 22 июня была принята директива № 3, которая предписывала переход в контрнаступление. План 15 мая должен был быть приведен в действие, несмотря на срыв сроков. От Западного фронта требовалось окружить Сувалкинскую группировку противника и 24 июня войти в Сувалки. Также предполагалось разгромить и люблинскую группировку врага. Если бы немецкие группировки были сосредоточены только в Сувалках и Люблине, это было бы не худшее решение. Но в тыл Западному фронту, парировавшему удар с северо-запада, выходил танковый клин из района Бреста. Считалось, что здесь удар будет легко отразить, танковую массу некоторое время не замечали, потому что с точки зрения наступления по ожидаемому варианту стратегических «клещей» малые «клещи» в центре фронта были невероятны. И парировать удар через Брест не удалось. Оставив в тылу героический гарнизон Брестской крепости, окруженный относительно небольшими силами, танковая армада и войска группы армий «Центр» устремились не просто на Барановичи, а на Минск и Смоленск.
А. М. Соколов, обобщая сообщения оперативных сводок Генштаба за 22 июня, пишет: «На основании донесений фронтов нарком обороны и начальник Генерального штаба сделали заключение, что в основном бои ведутся вблизи границы, а самые крупные группировки противника — это сувалкинская и люблинская, именно от их действий и будет зависеть дальнейший ход сражений. Мощную немецкую группировку, наносившую удар из района Бреста, советское Главное Командование из-за дезориентирующих докладов штаба Западного фронта явно недооценивало…» [344]. Конечно, во всем виноват штаб Западного фронта. Это еще в июле 1941 г. установил НКВД, за что и расстрелял начальника штаба Климовских вместе с командующим Павловым. Но вот неувязочка: уже 22 июня на Западный фронт прибыла самая большая группа представителей Сталина во главе с заместителями наркома обороны Шапошниковым и Куликом. И даже мудрейший Шапошников не заметил опасного удара от Бреста. А ведь именно этот удар и обеспечил окружение Западного фронта — самой по себе сувалкинской группировке это было не по силам.
Удар немцев такой силы в районе Бреста означал невиданное распыление сил, отвлечение их от «главных» направлений — северного и южного. Только через три дня Сталин понял, что речь идет не о Прибалтике и Украине, а о самом существовании СССР, о Москве.
22 июня Западный фронт нанёс контрудар на Гродно по Сувалкинской группировке противника. На других направлениях Красная армия тоже пыталась наступать. Так, 23 июня Пинская флотилия и 75-я дивизия нанесли успешный удар по немецкому армейскому корпусу. Но в условиях прорыва немцев на нескольких направлениях такие успехи нельзя было развить, не оказавшись в мешке.
Когда 25 июня ситуация прояснилась, был разрешён отход Западному фронту. В этот же день было принято решение о создании стратегического оборонительного рубежа на линии Могилев — Витебск — Орша. 28 июня кольцо окружения вокруг Западного фронта замкнулось у Минска (но не у Смоленска, как планировалось по «Барбароссе»). К 8 июля остатки фронта были уничтожены. Уже 3 июля Гальдер писал: «В целом теперь уже можно сказать, что задача разгрома главных сил русской сухопутной армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена… Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские резервы, создать новые вооруженные силы» [345]. Может быть, так бы оно и было, если бы коммунистический режим не начал готовить «новую армию» ещё до начала войны. Так что теперь она выходила на линию верхнего течения Днепра.
До 28 июня советские войска удерживали львовский выступ, с которого планировалось наносить упреждающий удар. И он был бы нанесен, если бы не разгром Западного фронта, который делал наступление невозможным. Красная армия оставила Львов и в порядке стала отходить к Киеву. В образовавшемся на день вакууме украинские националисты провозгласили самостийную республику. Но в этих условиях заметная «третья сила» была невозможна, и подошедшие германские войска разогнали правительство своих союзников.
Принципиальное решение о переходе к стратегической обороне не означало отказа от контрударов. Как правило, они были неудачны, советские войска несли большие потери, попадали в окружение. Стоило ли наносить контрудары или они были продуктом сталинской глупости?
Когда командование Юго-западного фронта обсуждало линию дальнейшего поведения, начальник штаба фронта Пуркаев предложил перейти к обороне, вместо того чтобы наносить контрудары. Историки спорят: может быть, решение о переходе к обороне было оптимальным в тех условиях и неудачи Красной армии вызваны стремлением наносить контрудары? Почему контрудары были малоэффективными и можно ли было обойтись без них? Сама по себе Красная армия не была уж совсем беспомощной. Так, например, 30 июня советские войска отбили только что занятую немцами Ригу, обеспечив планомерный отход войск Северо-Западного фронта. Но первый удар немцев привел к цепи необратимых последствий, катастрофических для РККА. Первым ударом немцам удалось накрыть 668 самолетов, сосредоточенных на аэродромах недалеко от границы. После этого немцы захватили господство в воздухе, и план Сталина «расчистить» путь своим тихоходным машинам с помощью новейших мигов и яков провалился. В первые же дни немцы сбили ещё 222 самолёта.
Немецкое господство в воздухе затруднило переброску к месту боев горючего, боеприпасов и запчастей, эвакуацию поврежденной и вышедшей из строя техники. Хотя запасы всего этого были велики, они располагались вблизи границы, но не там, где прорвались немцы и закипели решающие сражения. Инициатива в нанесении удара дала немцам и здесь очень много. В руки наступающих немецких частей попадали запасы, у наступающих сохранялась возможность ремонта своей техники, в то время как советские поврежденные, сломавшиеся и оставшиеся без горючего танки попадали к противнику. Войскам приходилось маневрировать в незапланированных направлениях, что выматывало их еще до вступления в бой, приводило к потерям в технике, нарушало проводную связь. Радиосвязь в войсках была, но в недостаточном количестве. К тому же ей советские командиры не очень доверяли, так как во время Зимней войны финны прослушивали советский эфир. Так что радиосвязь считалась «опасной» в этом отношении.
Огромные потери несла техника. Б. Н. Петров считает, что «низкую эффективность использования мехкорпусов нельзя объяснить внезапностью нападения противника, так как они составляли второй эшелон армии прикрытия и не попали под первый удар его группировки» [346]. Но все дело в том, что внезапность нападения сказалась на всей военной машине, а не только на ее авангарде. Прежде всего это касается господства немцев в воздухе и перемещений советских танков в тылу до их вступления в бой. Первый из этих факторов приводил к ударам «растопыренными пальцами»: «Вместо того, чтобы наносить массированные удары по врагу, танковым командирам предписывалось “действовать… небольшими колоннами, чтобы рассредоточить авиацию противника”» [347]. К тому же удар наносился вслепую, так как у немцев была воздушная разведка, а у РККА почти не было.
Дело было в том, кто выбирает место и время сражения. Летом 1941 г. инициативой владели немцы, и советским танкам приходилось проделывать невообразимые маршброски перед тем, как вступить в бой. Странным образом Б. В. Соколов доказывает «низкий уровень подготовки» танкистов, приводя воспоминания командира 8-го мехкорпуса Д. Рябышева о том, что корпус 22–26 июня проделал 500-километровый марш «без соблюдения элементарных уставных требований обслуживания материальной части», что привело к выходу из строя почти половины техники. Вот и главное объяснение неудач мехкорпусов: если бы свежие мехкорпуса были сосредоточены в месте главного удара у границы и ударили бы первыми — они могли бы сражаться и за сотни километров в глубине территории врага. А теперь иное. Место решающего сражения определяется действиями вермахта. 24 июня удалось собрать хоть какие-то силы, начать контрудар, толком не ведая, где продвигается противник (не наше господство в воздухе). А измученный 8-й мехкорпус подошел только 26 июня. Тут бы и танкисты с «высоким уровнем подготовки» не добились блестящих успехов. Это касается и немцев: «Когда противник после успешного наступления в приграничных боях был остановлен на Лужском рубеже, то оказалось, что немецкая танковая группа потеряла до 50 процентов своей материальной части» [348]. Тоже, видимо, из-за нарушения «элементарных уставных требований». Война все-таки, а не парад. 30 июля Гальдер отмечал: «Танковые соединения следует отвести с фронта для ремонта и пополнения» [349]. Но к этому времени они уже одержали важные победы. Кто наносит удар, получает фору.
Под Ровно 25 июня — 2 июля контрудар Юго-Западного фронта задержал наступление немцев на 8 дней. Всего восемь дней — четверть решающего месяца. В. В. Бешанов задает риторический вопрос: «разве стоили такого моря крови такие мизерные результаты? Не лучше ли было избрать другой план действий, хотя бы генерала Пуркаева?» [350] План Пуркаева — переход к обороне без контрударов. Но группировка Юго-Западного фронта была органически не готова к обороне. Там, где в атаку пошли советские мехкорпуса, не было подготовленных оборонительных рубежей. Переход к обороне означал сохранение в руках противника инициативы во всей полноте. Почему этот план мог привести к лучшим последствиям и меньшим потерям, чем контрудары, — непонятно. Как показывает опыт оборонительных операций, включая Смоленскую и Вяземскую, оборонялась РККА еще хуже, чем наносила контрудары. В обеих ситуациях потери были очень велики. Так что вопрос В. В. Бешанова приходится переформулировать: стоила ли задержка противника на 8 дней такого моря крови? Поскольку замысел «Барбароссы» на южном фланге заключался в отсечении основных сил Юго-Западного фронта от Днепра, эти восемь дней имели принципиальное значение. Стоил ли срыв плана «Барбаросса» на одном из направлений моря крови? Стоила ли победа над Гитлером моря крови?
Конечно, лучше, когда потерь меньше или когда их нет вовсе. Немцы умели воевать, экономя силы. Советские командиры — нет. Но ставка была больше, чем жизнь.
Б. В. Соколов считает, что положение мог спасти немедленный отход на линию Днепра под прикрытием сильных арьергардов. Собственно, отход происходил, только «сильные арьергарды» окружались, а дороги были забиты. Возникавшие пробки попадали под бомбежки. Еще более стремительный отход лишь усугубил бы хаос на дорогах. При этом отход за Днепр был оправдан только на юге, где Днепр широк. В центре, где произошел главный прорыв, Днепр не мог задержать противника (что подтвердило Смоленское сражение).
Стремительный отход РККА в условиях, сложившихся летом 1941 г., был бы трагической ошибкой, которая дала бы Гитлеру единственный шанс на победу — оказаться около Москвы в октябре. Сталин не дал Гитлеру этого шанса, пожертвовав частью армии, чтобы задержать врага в его продвижении настолько, насколько возможно. Решающей оказалась задержка немецкого наступления на месяц. А значит, и 8 дней — не мизерный результат.
У Сталина была полусобранная наступательная военная машина. У него не было времени переделывать эту машину в оборонительную. Пришлось применять наступательные методы (контрудары), жертвуя жизнями ради главного — выигрывать время, необходимое для перестройки военной машины. Ход военных действий в 1941 г. непосредственно вытекал из краха логичной стратегии Сталина. Теперь нужна была новая стратегия — выигрывать время. Чтобы пожать плоды авантюризма Гитлера, Советскому Союзу нужен был лишний месяц. Нужно было выиграть этот месяц, чтобы немцы подошли к Москве позднее, сначала в распутицу, а затем в морозы. Чтобы эвакуировать и снова запустить оборонные заводы. Чтобы собрать и подтянуть резервы. Тогда Москва не падет и тогда Гитлер не сможет выиграть войну.
СССР получил этот лишний месяц. Он оплачен жизнями миллионов людей. Но это была цена победы в той же степени, как и миллионы, павшие в более поздних победных сражениях.
Итак, в тяжелой обстановке 1940–1941 гг., когда СССР вот-вот мог остаться с Германией один на один, советское руководство решило построить «капкан» для Гитлера, нанеся по Германии удар либо в момент сосредоточения немецких войск против СССР, либо в момент начала операции против Великобритании. Ни того, ни другого к 22 июня не произошло. Сталин и его полководцы считали, что «зверь» еще не зашел в приготовленный для него «капкан», ещё не время нажимать спусковой механизм. До 22 июня Сталин боялся «спугнуть» Гитлера, заманивая его в ловушку. До последнего момента Сталин считал, что агрессор Гитлер еще не готов к удару. Суть ошибки Сталина (а с ним — всего советского военного руководства без заметных исключений) заключалась не в том, что он не ожидал нападения Германии в 1941 г., и не в том, что он не успел подготовиться, опоздав на несколько дней. Суть ошибки заключается в том, что Сталин и советское военное руководство неправильно оценили стратегию войны, которую задумал Гитлер. Сталин исходил из того, что Гитлер будет вести войну против СССР, которую в принципе можно выиграть, он не верил, что Гитлер решится на «блицкриг». Из этого вытекает и недооценка угрозы центру советского фронта, и сам план упреждающего удара, который был ловушкой, рассчитанной на «грамотного» противника. Но Гитлер был неграмотным противником, он бросил в атаку меньшие силы, чем, с точки зрения Сталина, было необходимо для войны против СССР. Он решил сразу наступать на Москву, и соответственно главный удар пришелся в центре, где советская армия готовилась не к обороне, а к наступлению. Гитлер ударил тогда, когда не были соблюдены ключевые параметры, по которым советское руководство оценивало угрозу. Если бы Гитлер готовился к войне, которую «можно было бы выиграть», он бы попал в капкан «упреждающего удара».
Владислав ГОНЧАРОВ
ОТ ДВИНСКА ДО ПСКОВА
Почему Северо-Западный фронт не смог удержать оборону по Западной Двине и линии старой границы? (26 июня — 9 июля 1941 года)
16 июля 1941 г. вышло постановление Государственного Комитета Обороны СССР № ГОКО-169сс, в котором сообщалось о предании суду военного трибунала «за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций» ряда командиров Красной Армии.
Первым в списке шёл бывший командующий Западным фронтом генерал-полковник Д. Г. Павлов. Пятым — бывший командир 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта И. С. Кособуцкий, обвиненный в сдаче противнику города Пскова. Но в итоге Кособуцкому повезло гораздо больше, чем Павлову — вместо него за сдачу Пскова и прорыв немцами «Линии Сталина» был расстрелян совсем другой человек. Далеко не всякое поражение имеет свое имя, очень часто неудачи (как и успехи) обусловлены объективными факторами либо же являются следствием случайности, неудачного для одной из сторон стечения обстоятельств. Ситуации, когда результат сражения целиком зависит от решения или поступка одного-единственного человека, на войне встречаются не слишком часто. Поражение Северо-Западного фронта в начале июля 1941 г. стало одним из тех редких случаев, когда исход сражения был предопределен цепью ошибок нескольких человек, приведшей к трагическим результатам.
26 июня 1941 г., около 7 утра по берлинскому времени, к шоссейному мосту через Западную Двину у Двинска (Даугавпилс) подъехали четыре грузовика советского образца. В них находилось несколько десятков солдат из 8-й роты 800-го полка особого назначения «Бранденбург» под командованием обер-лейтананта Кнаака, переодетых в советскую военную форму. Первый грузовик проехал через мост беспрепятственно, второй охрана все же попыталась остановить. Началась перестрелка, в ходе которой погиб Кнаак и пятеро его бойцов, ещё 20 были ранены. Охрана не успела взорвать мост, потому что не имела приказа на подобный случай — подобные ситуации будут повторяться и в дальнейшем.
Через час к мостам подошёл передовой отряд 8-й танковой дивизии 56-го моторизованного корпуса Эриха фон Манштейна — пехотная, танковая и сапёрная роты под общим командованием майора Вольфа. Отряд перескочил мост и ворвался в Двинск, при этом 3-я рота 59-го саперного батальона с тыла захватила второй мост — железнодорожный. Этот мост охрана попыталась взорвать, однако сработала только часть зарядов. Мост получил повреждения, но уцелел. В течение нескольких часов дислоцированная в Двинске еще до войны 201-я воздушно-десантная бригада полковника П. К. Гладилина пыталась удержать город, но к 12:50 по Берлину он был полностью занят противником.
Позднее за подобные вещи — использование военной формы противника при проведении диверсионных операций — немецкое командование расстреливало американских парашютистов. Но в данном случае Манштейна произошедшее ничуть не взволовало: в своих мемуарах, касаясь этого периода боевых действий, он предпочитает обвинять в нарушении «законов и обычаев войны» советскую сторону.
27 июня передовые части 1-й танковой дивизии 41-го моторизованного корпуса генерал-лейтенанта Рейнгарда вышли к городу Екабпилс (Якобштадт), расположенному на левом берегу реки ниже по течению и в 80 км северо-западнее Двинска. Здесь тоже была совершена попытка захватить мосты с помощью переодетых в советскую форму диверсантов из «Бранденбурга». Однако командовавший подрывниками саперный лейтенант успел взорвать мост, и противнику на некоторое время пришлось остановиться. Правда, передовой отряд дивизии (2-й батальон 113-го мотострелкового полка под командованием майора фон Киттеля) смог переправиться через реку на подручных средствах и 28 июня захватить плацдарм на правом берегу Двины в районе города Крустпилс.
27 июня начальник Генерального штаба ОКХ генерал-полковник Гальдер отметил в своем дневнике «проблематичность» переправы через реку в районе Екабпилса. Одновременно он указывал, что на Екабпилс действует только одна 36-я моторизованная дивизия 41-го мотокорпуса (это было не совсем так). На следующий день Гальдер записал:
В 41-м моторизованном корпусе имелось ограниченное количество переправочных средств, поэтому немецкое командование распорядилось сместить маршруты движения основных сил 4-й танковой группы правее, ближе к Двинску. В результате правофланговая в корпусе 6-я танковая дивизия вынуждена была растянуть свой фронт на 45 км — от Ливаны в 25 км от Екабпилса до Илуксте в 10 км от Двинска. На правом фланге дивизии двигалась боевая группа «фон Зе-кендорф», на левом — боевая группа «Раус», промежуток между ними прикрывался 57-м танковым разведывательным батальоном майора Линнбруна.
Мост в Ливаны советские саперы тоже успели взорвать. Однако фронт в пару десятков километров на этом участке держала лишь малочисленная группа Гурьева — 10-я воздушно-десантная бригада, усиленная стрелковым батальоном. Поэтому танкисты Рауса смогли переправиться через Двину и к 29 июня продвинуться за реку на 10 км.
29 июня части 36-й моторизованной дивизии также смогли переправиться через Двину и занять плацдарм в районе Плявинаса. К 30 июня немецкие саперы построили в Ливанах и Крустпился два наплавных моста, однако они имели малую пропускную способность и могли выдерживать только легкие танки. Основным плацдармом продолжал оставаться Двинск.
Командование Северо-Западного фронта вовремя оценило его значение. Уже 27 июня командующий войсками фронта генерал-полковник Ф. И. Кузнецов распорядился начать отвод войск за линию Западной Двины, в результате чего удалось избежать катастрофических потерь в живой силе и несколько улучшить управляемость войск. 28 июня Гальдер отметил в своем дневнике, что для фронта группы армий «Север»
Против плацдарма в Двинске была брошена сводная группа генерал-лейтенанта Акимова — две бригады 5-го воздушно-десантного корпуса и два сводных полка, собранных из отступающих частей. Однако наспех подготовленная контратака успеха не дала. 27 июня командующий фронтом докладывал Народному комиссару обороны:
В свою очередь генерал Акимов описывал этот бой в докладе Кузнецову ещё более сдержанно:
В тот же день части 3-й моторизованной дивизии 56-го мотокорпуса переправились через Западную Двину севернее Двинска, серьёзно расширив существующий плацдарм. Моторизованные разведывательные отряды немецких частей были выброшены на Резекне (где находился штаб фронта) на Дагду северо-восточнее и восточнее Двинска, создав у советского командования впечатление о высадке немцами воздушных десантов. Командование фронта вынуждено было перебазироваться в Псков, что вновь отрицательно сказалось на управлении войсками.
В 5 часов утра 28 июня началась новая атака на Двинск. Помимо группы Акимова в ней участвовал подошедший сюда накануне 21-й механизированный корпус генерал-майора Д. Д. Лелюшенко.
На самом деле корпусом он был только по названию: к началу войны его формирование еще не было закончено. Формально корпус был укомплектован личным составом на 80–90 % (то есть имел 28–30 тысяч человек), однако 70 % бойцов составляли новобранцы апрельско-июньского призыва, большая их часть даже не имела оружия. Поэтому 17 тысяч «бойцов» просто были оставлены в районе Опочки на строительстве оборонительных сооружений. Автотранспортом корпус был обеспечен всего на 10–15 %, на фронт его части выступили со значительным некомплектом артиллерии, станковых и ручных пулеметов и автоматических винтовок, а также минометов. Большинство 76-мм пушек были без панорам, а малокалиберные зенитные автоматы — без дальномеров, поступивших уже в ходе боевых действий [354].
Сам Лелюшенко в боевом донесении от 29 июня характеризовал его так:
46-я танковая дивизия корпуса атаковала с севере, 42-я танковая дивизия — с востока, 185-я моторизованная дивизия двигалась во втором эшелоне. К 7 часам частями 46-й танковой дивизии В. А. Коп-цова было захвачено село Малинова в 12 км от Двинска; обойдя его, танкисты ворвались на северную окраину Двинска. Однако продвижение 42-й танковой и 185-й моторизованной дивизий задержалось — попав под удары авиации противника, они были остановлены в 15–20 км от города.
Немцам удалось не только укрепить плацдарм: на третий день сюда уже начали подходить пехотные части. Так 42-я танковая дивизия в районе Краславы была вынуждена вступить в бой с переправившимися здесь частями 121-й пехотной дивизии противника. В 8-10 км восточнее Двинска была сорвана переправа частей 3-й моторизованной дивизии немцев. Согласно мемуарам Лелюшенко, при уничтожении немецкого плацдарма было взято в плен 285 человек, в том числе 10 офицеров; на поле боя осталось около 400 трупов, 16 подбитых орудий и 26 миномётов [356]. Следует отметить, что в докладе об этом бое указано гораздо более скромное число пленных — 37 человек; позднее Лелюшенко докладывал, что всего за месяц боев корпусом было взято 53 пленных.
Приказом командира 42-й танковой дивизии майора через Двину для разведки был отправлен отряд капитана Иванова — пять плавающих танков Т-38 с небольшим десантом мотопехоты. Этот отряд дезорганизовал движение в тылу противника, по донесению командира уничтожил на дорогах до сотни автомашин, а по свидетельству Манштейна — даже атаковал расположение отдела тыла штаба 56-го моторизованного корпуса. Затем он без потерь вернулся на свой берег.
Однако в Двинске уже находились основные силы 56-го моторизованного корпуса, поэтому атаки против превосходящего противника не имели шансов на успех. К вечеру бойцы 21-го механизированного корпуса еще продолжали цепляться за северо-восточную окраину города, однако правее них части 5-го воздушно-десантного корпуса были выбиты немцами из города и отброшены на 8-10 км к северу; возникла угроза обхода противником правого фланга мехкорпуса.
В итоге командование корпуса приняло решение отвести войска на более удобный оборонительный рубеж по линии озер Рушоны и Дридза в 15–20 км северо-западнее города. 46-я танковая дивизия заняла оборону на рубеже Бети, Лейтани; 185-я мотодивизия — по линии Аулеяс, Сакова; 42-я танковая дивизия — у деревни Шкипи, Гейби. Справа, севернее Двинска продолжал держать оборону 5-й воздушно-десантный корпус; восточнее, вдоль берега Западной Двины, располагались фланговые отряды механизированного корпуса, а левее их — части 112-й стрелковой дивизии (из состава Западного фронта).
Приказом Лелюшенко № 4 от 20:00 29 июня соединениям корпуса была поставлена задача: не допустить продвижения противника от Двинска на Резекне, Лудза и Себеж, упорной обороной нанести врагу максимальные потери и
За день боёв силами 21-го механизированного корпуса, по нашим данным, было подбито и уничтожено 42 вражеских танка, 34 орудия, 32 миномёта, около 250 автомашин и до тысячи солдат противника. При этом взято около 300 пленных — весьма неплохой результат по меркам 1941 г.!
За 28 и 29 июня потери корпуса (без 46-й танковой дивизии, переданной в распоряжение группы Акимова) составили 30 человек убитыми, 40 — пропавшими без вести и 387— ранеными. Погибли начальник штаба 46-й танковой дивизии подполковник Авдеев и командир артиллерийского полка 46-й танковой дивизии подполковник Карасев; пропал без вести полковник Василевский. Были ранены командир 46-й танковой дивизии полковник Копцов, замполит 42-й танковой дивизии полковой комиссар Чурилов и командир 91-го танкового полка подполковник Ермонов. Потери в технике составили 4 танка, 9 бронемашин, 24 автомобиля и 11 орудий [359]. При этом командование немецкого 56-го моторизованного корпуса только за 28 июля отчиталось о 78 подбитых советских танках!
Но даже если считать, что потери 46-й танковой дивизии были не меньше, чем в остальных двух дивизиях вместе взятых, очевидно, что противник понес как минимум не меньший урон. Поэтому Лелюшенко имел все основания докладывать, что
29 июня 21-й мехкорпус вошел в состав вновь создаваемой 27-й армии — вместе с остатками 5-го ВДК, двух сводных полков, 110-го артиллерийского полка РГК и продолжающих отходить через Двину частей 16-го стрелкового корпуса. Однако армия эта была только по названию — на протяжении всех последующих боёв её общая численность не превышала численности одной немецкой танковой дивизии.
Тем временем Ф. И. Кузнецов докладывал Ставке:
Как мы видим, командование фронта имело довольно-таки фантастические представления о произошедшем, причем занижались как наши боевые возможности, так и силы противника. Оперативная сводка штаба фронта от того же дня сообщала о противнике следующее.
Это сообщение отдает паникой. В действительности плацдармы в районе Екабпилса первоначально рассматривались немцами как второстепенные. Мосты в этом районе были взорваны советскими войсками, а с помощью импровизированных наплавных мостов быстро усилить группировку на плацдармах было невозможно. В этом районе оборонялись две дивизии 11-го стрелкового корпуса, здесь же разворачивался перебрасываемый с левого берега через Ригу 12-й механизированный корпус. Сил для обороны в этом районе вполне хватало. Гораздо более опасным являлся плацдарм у Ливаны, где к вечеру 30 июля на правом берегу уже сосредоточилась большая часть 6-й танковой дивизии. Однако именно на него советское командование обратило на него меньше всего внимания.
30 июня Гепнер доложил командующему группой «Север», что 4-я танковая группа будет готова к продолжению наступления только 2 июля. 6-я танковая дивизия должна была атаковать с плацдарма у Ливаны, 1-я танковая и 36-я мотострелковая — с плацдарма у Крустпилса, нанося вспомогательный удар от Плявинаса.
Реальное соотношение сил в полосе Северо-Западного фронта на 1 июля 1941 года было следующим.
18-я армия
291 пехотная дивизия;
26-й армейский корпус — 61-я и 217-я пд;
207 охранная (Sich.) дивизия;
1-й армейский корпус в составе — 11-я, 1-я пд, 21-я пд;
38-й армейский корпус (резерв армии) — 58-я и 254-я пд.
4-я танковая группа
41-й моторизованный армейский корпус — 1-я и 6-я тд, 269-я пд, 36-я мд;
Поделиться книгой: