В свободном полете

— Элла права. Чарли. Завтра большой день. Знаешь, почему к нам прилетают эти летчики? Потому что мы перевыполнили производственные задания по всем показателям.

Отец снова включил радио. Пропускать пятничные беседы у камелька с президентом Капоне не рекомендовалось.

Энергичный, хорошо всем знакомый голос начал:

— Сограждане, трудящиеся, к вам обращается председатель Аль…

— Беседы у камелька! — фыркнула мама. — Кто ж отказался бы от настоящего камина взамен старой буржуйки? А что касается тебя, Чарли, по-моему, ты уже слишком стар, чтобы играть в пионеров. Мог бы уже и с девочками встречаться. Взял бы да и пригласил Пегги Сью в кино — Что это ты ухмыляешься, Лоуренс Холли?

— Если вы хоть немного знаете Америку, мистер Лоу, то должны представлять, что такое для нас уик-энд на День Труда. В каждом городе, в каждой деревне устраивают парады, произносят речи, готовят лучшие кушанья. Во времена председателя Аля празднования проходили еще пышнее. Все, кого я знал, готовились к этому дню очень серьезно. Кроме мамы, конечно. Она у меня всегда была неисправимой диссиденткой. Причем даже не думала об осторожности. Она заведовала медпунктом на тракторном заводе и слишком хорошо знала свое дело, чтобы с ней могли легко расстаться. Охрана труда была далеко не на высоте, и, я подозреваю, на заводе то и дело происходили жуткие аварии, о которых мне не рассказывали. Рабочие называли маму Спасительницей, и администрация делала ей кое-какие послабления. Папа, тот наоборот, уважал Меченого Аля. Членом партии он так и не сделался, потому что выходцев из Техаса в Роузвилле не жаловали, зато со временем дослужился до мастера на заводе. Он был добрым гражданином ССША и наполовину верил в красивую байку о благородстве труда. Визит знаменитых героев-летчиков в наш город, с его точки зрения, был одним из ярких свидетельств того, что партия заботится о простых людях вроде нас.

— После смерти Аля в Белом Доме какое-то время сидели старые пердуны типа Голдуотера и Бернса. Никто не принимал всерьез этих маразматиков, которые и в живых-то оставались лишь потому, что были включены в розетку. Примерно в то время моя мамуля и зарвалась по-настоящему. В восемьдесят третьем, стоя в очереди в роузвиллском универмаге, она отпустила шуточку насчет дефицита. Сказала, что хотела бы получить на день рождения фунт говядины, завернутой в туалетную бумагу. Кто-то донес шерифу, и маму обвинили в рецидивизме и злостном хулиганстве. Ей тогда было восемьдесят. Соседи скинулись и заплатили штраф, а потом устроили в честь маминого дня рождения сказочный пир и подарили ей фунт вырезки, завернутой в туалетную бумагу.

— Черт возьми, куда это меня занесло? О чем мы говорили? А — День Труда пятьдесят первого. Ладненько.

— Я тогда не мог уснуть. Когда тебе пятнадцать, кажется очень важным продемонстрировать окружающим, что тебе все нипочем. Но меня просто распирало от гордости и нетерпения. Еще бы: Роузвилл ждал Эскадрилью Революционной Солидарности. Я уже говорил, что хотел стать летчиком? Ну так вот: все мои герои — все до единого — должны были на следующий день прилететь в мой город. Я проштудировал все, что за последнюю неделю писали по этому поводу в «Эхо» и в журнале «Юный социалист», но все равно не мог до конца поверить в свое счастье.

— ЭРС была настоящим элитным подразделением. Зачисляли туда только самых из самых: храбрецов, асов, героев — короче, это была честь и гордость американской авиации. Если бы были живы братья Райт, их, может быть, и взяли бы в наземную обслугу.

— Среди тех, кого ждали, упомяну лейтенанта Лафайета Р.Хаббарда. В мирное время он выступал с аэроакробатическими номерами, а в Войну служил в авиации флота, потопил видимо-невидимо вражеских подлодок и в личном поединке голыми руками убил адмирала Того. На обложке «Великих воздушных сражений» это изображалось в подробностях: выпрыгнув из подбитой «Победы рабочих» (это был двухмоторный истребитель), он задушил япошку в воздухе и только после этого раскрыл парашют. Во всяком случае, так утверждалось в книге, а уж там наверняка все было точно, поскольку написал ее сам Хаббард. Я прочел и «Сражения», и «Социалистических асов», и «Черного сокола», и еще дюжину его книжек, официально одобренных министерством обороны. А Хаббард, мистер Лоу, всего лишь занимался техническим обеспечением эскадрильи.

— Еще в ЭРС служил майор Джозеф Маккарти, «Бомбардировщик Джо». Он командовал поднятой с авианосца эскадрильей Б-25-ых, впервые осуществивших воздушную бомбардировку Японии. Однако моим любимцем был полковник Чарльз Линдберг. Он прославился тем, что первым перелетел через Атлантику, но отличился и в военное время, сбив шестьдесят с лишним самолетов противника. Наверное, больше всего он нравился мне тем, что был одиночкой, как и я. У него и прозвище было: «Одинокий орел». Так, кто еще остался? Ах, да — генерал Митч «Дюк» Моррисон. «Дюк» первым из американцев высадился в Нормандии, и на Иводзиме тоже, помимо чего успел повоевать вместе с китайскими «Летучими тиграми», летая на «Томагавке». Здоровенный айовский парнишка с белозубой деревенской улыбкой. Зубы, кстати, у него были такие, что впору было не то что орехи, а хоть булыжники щелкать. Поговаривали, что он самый крутой парень в Америке — после Дж. Эдгара Гувера, конечно.

— Возглавлял эскадрилью генерал Джордж С.Паттон. Во время Войны он оказался доморощенным гением и специализировался на вторжениях. Авиация, на самом деле, была для него всего лишь хобби, но он ухитрился сделать из себя аса в свободное от руководства наземными войсками время. Он командовал союзническими силами в Африке и в Европе, а также принимал участие почти во всех знаменитых бомбовых рейдах. Особенно он прославился, когда добрался до Берлина раньше собственных войск, чтобы уничтожить зажигательными бомбами окопавшуюся там дивизию СС «Смерть», готовую смести город с лица земли и умереть. За этот полет, который, кстати, Паттон совершил в нарушение прямого приказа, председатель Аль подарил ему пару револьверов «Дикий Запад» с перламутровыми рукоятками и серебряной инкрустацией. Раз вы из Англии, то должны помнить генерала, потому что это он после Ялты предлагал не ограничиваться Берлином, а сразу разбомбить Лондон и начать третью мировую войну, обеспечив, тем самым, немедленное торжество мирового коммунизма.

В 8:00 Чарли собрал свое звено на Мейн-стрит. Солнце уже давно встало. На ближайшем пустыре он еще разок проверил, как его подопечные помнят упражнения с деревянными ружьями, поправил у некоторых пилотки и галстуки. Построив бойцов в колонну, он повел ее на окраину города. Он был доволен и уверен в себе.

У завода они встретились с вожатым Руком и остальными тремя звеньями, которым, как удовлетворенно отметил про себя Чарли, было далеко до его ребят. Звено Пита Горовица выглядело особенно расхлябанным: шорты у многих были плохо выглажены, сапоги и ботинки едва тронуты ваксой, а ружья не разваливались лишь благодаря изоленте. «Герои Горовица» не сумели бы выстроиться во фронт, даже если бы им посулили за это годовую норму шоколада. Рука это ничуть не смущало. Пит Горовиц, слащавый канзасский парнишка, был его любимчиком.

Рук построил звенья, сдвинул на лоб очки в тонкой металлической оправе и начал перекличку. Роузвиллский отряд первой бригады второй «Канзасской», имени Фрэнка Нитти, дивизии Социалистических пионеров присутствовал в полном (сто восемь человек) составе. Вожатый Рук, холостяк, преподававший физкультуру и политическое воспитание в роузвиллской средней школе, выпрямился во все пять футов восемь дюймов своего роста и подобрал живот, втянув его с такой силой, что Чарли испугался, как бы с него не свалились шорты. Началась обязательная речь: набившие оскомину слова о том, что им выпала честь представлять свой город, вследствие чего они обязаны проявить должное уважение к героям войны, а также всеми силами стремиться подражать бескорыстным патриотам социалистического отечества. Напоследок Рук на всякий случай добавил свое обычное предостережение об опасностях сексуальной невоздержанности.

Вожатый скомандовал: смирно, ружья на плечо, направо, шагом — марш. Чарли надеялся, что его звено, вымуштрованное лучше других, возглавит общую колонну, однако Рук поставил вперед Пита Горовица. Что ж, поебать Вас, товарищ вожатый свинячий Рук. Делать было нечего, и Чарли пошел вторым, стараясь шагать не слишком широко, чтобы поспевала малышня.

К этому времени уже весь город направлялся к Бакстер-Филд, аэродрому Форт Бакстера. Почти все шли пешком, но некоторые колхозники ехали на повозках, запряженных осликами, и даже в тракторных фургонах. Колонну неторопливо обогнал сверкающий лакированными боками лимузин с партийным начальством из Таттл-Крика.

Один раз пионерам пришлось поспешно соскакивать на обочину, когда мимо пронесся джип, проигравший вместо гудка первую строфу «Интернационала». Чарли услышал, как кто-то обозвал его техасским оловянным солдатиком, и узнал в водителе Мелвина Янделля. Мелвин одевался и вел себя как хулиган, но его папашей был Осгуд Янделль, местный партийный председатель. Подпевалы Мелвина, Чик Уиллис и Филли Уинспер, высунулись из удаляющегося джипа и орали свои привычные шуточки о «техасских червяках в коротких штанишках». Чарли успел заметить, как, сидя за рулем, Янделль пьет из бутылки, запрокинув ее над головой.

В последнее время эта компания колотила его уже на так часто, но зато золотая молодежь взяла в привычку разгуливать субботними вечерами по Техасскому кварталу и приставать к девушкам. В соответствии с Откровениями Янделля-младшего, все техасские женщины были помешаны на сексе, поскольку их мужчины никуда не годились, так что Мелвин и его дружки были готовы исполнить свой долг и поддержать честь Канзаса. Пегги Сью как-то пожаловалась Чарли, что ее сестра Пэтси почти не выходит на улицу по вечерам, чтобы не встречаться с младшим Янделлем. Однажды Мелвин должен был нарваться на крупные неприятности…

Но Чарли не собирался позволять кому бы то ни было портить свой праздник. Проходя в разукрашенные флагами ворота Форт Бакстера (194-й «Социалистический» пехотный полк, командир — товарищ полковник Дж. Т.Холл), он отсалютовал часовым по всем правилам. Те лихо отдали честь. Хотя в этом и не было настоящей необходимости, Чарли скомандовал «равнение направо». Начальник караула, товарищ сержант из Тенесси, имевший тайные техасские симпатии, даже присвистнул от восхищения. Маршируя во главе своего чеканящего шаг звена, Чарли на какой-то миг ощутил героем самого себя.

Пионеры построились перед деревянной трибуной, сколоченной для партийного руководства и заводского и колхозного начальства, а также для их семей и приглашенных. Справа от строя развернули красную ковровую дорожку, ведущую к трибуне и к полковнику Холлу. За дорожкой расположился полковой оркестр, а еще дальше сам полк. Становилось жарко, и Чарли сильно потел под накрахмаленным галстуком.

Его родители были не такими важными шишками, чтобы попасть на трибуну, и потому сидели поодаль у взлетной полосы вместе с родителями Пегги Сью. Чарли это не слишком радовало: того и гляди, они могли начать обсуждать свадебные приготовления…

— Летят! Я слышу их! — крикнул кто-то.

Постепенно все затихли.

Издалека донеслось гудение авиационного мотора. Вожатый Рук рявкнул «смирно», и сто восемь пар ног ударили в землю практически в унисон. Даже Пит Горовиц, для разнообразия, не подкачал. Справа от них растянуто топнул сто девяносто четвертый. Регулярная армия была вымуштрована похуже пионеров.

Звук двигателя стал громче. Для Чарли ожидание было хуже пытки. Он не смел даже шевельнуться, а ему так хотелось хоть краешком глаза понаблюдать, как могучая машина совершит идеальную — уж конечно! посадку.

Полковой оркестр заиграл «Героическую битву Седьмого Социалистического воздушного флота «Сузы».

Что-то, однако, было не так. По звуку можно было решить, что самолет нуждается в серьезном ремонте. К тому же, это немощное тарахтение, едва различимое на фоне оркестра, никак не мог издавать «Кэртисс Хеллдайвер», бомбардировщик, на котором летали герои ЭРС.

Резина заскрипела по гудрону, будто обиженная чайка; на мгновение шасси опять оторвалось от полосы, и аэроплан неловко плюхнулся обратно. Зрители шептались, издавали удивленные возгласы, кое-кто смеялся.

Сейчас было самое время нарушить приказ. Чарли скосил глаза вправо.

Кативший по посадочной полосе летательный аппарат был вовсе не стремительным «Хеллдайвером», а крошечным бипланом, который не распадался на части лишь чудом. Более позорную посадку невозможно было и вообразить. Чихая и стреляя черным дымом, машина хромала и виляла, роняя из мотора какие-то запчасти. Могло показаться, что она летала как в песне: «на клятве верности Революции». Наконец двигатель фыркнул в последний раз, и двухлопастной деревянный пропеллер замер. Если это была ЭРС, то жители Роузвилла что-то неправильно поняли. По фюзеляжу биплана шла надпись:

«АДСКИЕ АНГЕЛЫ ХЬЮЗА — ВЫСШИЙ ПИЛОТАЖ И ОБРАБОТКА ПОСЕВОВ (ДЕШЕВО)».

Курс «Распознавание силуэтов самолетов» не включал в себя это летающее недоразумение.

Никто ничего не понимал, но и рисковать никому не хотелось, поскольку если это действительно были революционные герои, малейший неверный шаг мог стать для провинившегося билетом на Аляску в один конец. Поэтому, когда из разболтанного аэроплана выбрались два пилота, военный оркестр заиграл последний по счету национальный гимн. Оба авиатора были в рваных летных кожанках и в промасленных штанах. Тот, что выглядел помоложе, выудил из-под переднего сиденья биплана гитару в футляре. Старший, которому на вид было лет пятьдесят с лишним, расстегнул куртку и, к едва сдерживаемому ужасу зрителей, принялся вытаскивать из внутреннего кармана бутылку. Не без труда справившись с этой задачей, он выдернул пробку зубами, после чего надолго и с удовольствием присосался к горлышку. Если не считать Мелвина Янделля, Чарли еще не приходилось видеть, чтобы кто-то публично распивал спиртные напитки — а о том, что в бутылке содержалось именно спиртное, Чарли не сомневался, — хотя потихоньку Сухой закон нарушали почти все.

Старый пилот передал бутылку товарищу, и в этот момент на красную ковровую дорожку ступила молоденькая девушка. Она шла приветствовать Эскадрилью Революционной Солидарности от имени благодарных жителей Роузвилла и несла букет цветов, оформленный в виде зажигательной бомбы в честь берлинской победы генерала Паттона.

Девушка не очень уверенно держалась на непривычных для нее высоких каблуках и покраснела как кумач, когда Мелвин Янделль выкрикнул что-то нецензурное насчет «техасских ножек». Это была Пэтси, сестра Пегги Сью. Несмотря на техасское происхождение, она, несомненно, являлась первой красавицей города, почему и была избрана в Комитет по встрече героев. Все привыкли видеть ее в шортах или в юбочке звеньевой, сейчас же на ней было модное розовое платье, стоявшее торчком от обилия крахмала. Юбка отходила от талии под углом девяносто градусов и загибалась к земле только фута через три. Прикинув, будет ли Пегги Сью года через три сложена так же, как Пэтси, Чарли ощутил, как его шея под галстуком краснеет и становится еще более потной. Ему оставалось лишь пытаться думать о председателе Капоне верхом на унитазе и надеяться, что мысленная невоздержанность не слишком растянет ширинку его идеально выглаженных шортов. Впрочем, как он понял позднее, в этот момент он вполне мог засунуть в них хоть Б-29 генерала Паттона, и никто не обратил бы внимания.

При приближении Пэтси закопченное лицо старого авиатора расцвело в желтозубой ухмылке. Он размотал то, что было когда-то белым летным шарфом, и небрежно повесил этот сомнительный предмет туалета на крыло своего аэроплана. Потом снял летный шлем и очки и встряхнул седой шевелюрой, которая сделала бы честь пещерному человеку.

Пэтси была так занята балансированием на высоких каблуках, заботясь лишь о том, как бы не опозориться, что даже не заметила, как мало соответствует внешность прилетевших описанию знаменитых героев. К тому же, заметил Чарли, она была без очков и, скорее всего, не видела даже, где кончается ковер, не говоря уже о том, чтобы разглядеть воздушного бандита, которому вручала цветочную бомбу.

Старый пьяница принял букет, хохотнул, швырнул цветы назад через плечо и сгреб Пэтси в охапку. Пока он покрывал ее лицо смачными поцелуями, его рука шарила в бесчисленных складках платья, нащупывая попку девушки. Социалистический герой безусловно не мог вести себя подобным образом — это был яркий пример сексуальной невоздержанности. Мелвин крикнул было «Ура!», но папаша цыкнул на него, и тот умолк.

Справа кто-то крикнул, чтобы вызвали патруль. Это оказался полковник Холл, сурово и решительно направлявшийся по красному ковру к самолету. Он подошел как раз в тот момент, когда старый пилот, по подсказке молодого, отпустил девушку. Пэтси сбросила неудобные туфли и припустила к трибуне босиком, вытирая на бегу губы тыльной стороной ладони. Она, наверное, поднялась в четыре утра, чтобы накраситься по всем правилам, а теперь все было испорчено.

Биплан остановился слишком далеко от Чарли, чтобы тот мог расслышать все, что говорилось, но суть он уловил. Полковник Холл потребовал, чтобы пилоты объяснили, кто они такие. Каким бы ни был их ответ, к ЭРС они явно не имели никакого отношения. Подоспевшему патрулю военной полиции было приказано арестовать нарушителей. Молодой пилот принялся извиняться, помогая себе красноречивыми жестами. У них кончилось горючее, и им необходимо было сесть хоть где-то. Полковник, желавший лишь поскорее уладить недоразумение, сменил гнев на милость и ограничился строгим предупреждением. Как знали все солдаты гарнизона, товарищ полковник Холл был тряпкой. Старый бандит, узнав, что легко отделался, радостно завопил и хлопнул командира сто девяносто четвертого по спине с такой силой, что у того затряслось брюхо. Потом бродяга предложил хлебнуть из бутылки одному из патрульных.

Прилетевших, как удалось расслышать Чарли, звали Джек и Хоуви.

— Мы, американцы, очень ценим мобильность, мистер Лоу. Это одна из черт национального характера, которую люто ненавидел Капоне, но с которой даже он не мог ничего поделать. Меченому очень хотелось бы, чтобы каждый гражданин ССША был накрепко привязан к своему заводу или колхозу, но, наверное, мы рождаемся с жаждой странствий в крови. У нас ведь такая чертовски огромная страна. Тот, кто много путешествует, превращается в своего рода героя. Многие становились странниками поневоле, поскольку находились в государственном розыске. Что-то вроде этого произошло со мной. Я, впрочем, не был первым бродячим музыкантом в социалистической Америке. Еще в тридцатых годах по стране колесил один гитарист по фамилии Гутри. Он был шишкой местного значения в своем колхозе, но однажды ему просто надоело наблюдать, как Капоне спускает Революцию в уборную по клочкам, и он не выдержал и попытался рассказать всей стране о гадюшнике, в котором мы жили. Его поймали и повесили. Как, пробрало? Человека казнили лишь за то, что он пел песни. Из всех преступлений Капоне это самое черное. Я, конечно, знаю о расправах над индейцами и неграми и о том, как Аль перестрелял своих бывших друзей, будто кроликов, но бедняга Вуди, раскачивающийся на стропилах во дворе иллинойской школы, стал для меня символом, собирательным образом всех остальных безвинно загубленных. Когда-то я написал песню о нем.

— О Джеке и Хоуви я тоже пел, но этих песен вы наверняка не слышали. Ранние потуги, довольно неудачные. А жаль, потому что двое этих бродяг со своим летучим гробом перевернули мою жизнь.

— Джек был франкоязычным канадцем, хотя, я подозреваю, родился в ССША. Больше всего он походил на красавчика из комиксов — вылитый «Джек-весельчак» без усов. Он начинал больше стихов и рассказов, чем успевал закончить, напивался до бесчувствия восемь вечеров в неделю, прихватывая порой и утро, а за женщинами ухлестывал так, будто хотел побить рекорд Эррола Флинна. Он писал книги и издавал их в Канаде и в Европе, а диссиденты провозили их в страну контрабандой. Наверное, скоро выйдут первые официальные американские издания его романов: «В полете» и «Жители подземелья, или Одинокий странник». Говорят, он спился и умер лет двадцать назад, но верить в это не хочется. К тому времени, как я его встретил, годы пьянства просто придали его голосу приятную хрипотцу. В поэзии он был таким же, как лучшие ребята в музыке, — он писал стихи потому, что не мог иначе. Слова сами зарождались у него в голове и сами выплескивались наружу. Жаль, что я помню так мало из того, что он нам читал, потому что я с удовольствием положил бы все на музыку. Он глотал патентованные лекарства, будто от этого зависела его жизнь, и старался спать как можно меньше, считая сон пустой тратой отведенного на жизнь времени.

— А Хоуви — это настоящая загадка. Рассказывали, что он родился богатым, но все потерял в Революцию. И будто именно он наградил Аля шрамом, швырнув ему в рожу чернильный прибор во время штурма фондовой биржи. Поскольку для этого Капоне пришлось бы принимать непосредственное участие в реальном бою, я считаю эту историю чистой фантастикой. Кто-то думал, будто Хоуви был дикарем-нефтяником, воспитанным апачами или койотами. Есть даже версия, по которой он якобы добывал пропитание разработкой фасонов бюстгальтеров, но это просто смешно, хотя как раз такая работа наверняка пришлась бы ему по душе, поскольку позволяла бы постоянно думать о женских сиськах. Еще одна история гласит, будто в тридцатых он работал кинорежиссером и нарушил кодекс Арбакла во время съемок авиационной киноэпопеи о спасении нашими асами американских военнопленных из мексиканских лагерей после войны. Неприятности начались у него потому, что он пытался выкинуть из сценария двенадцать страниц политических речей, чтобы заснять побольше самолетов. Впрочем, выгнали его за то, что он обрюхатил дочку партийного цензора и использовал во время съемок боевые патроны, стремясь сделать эпизоды с воздушными боями более реалистичными. Это сочли разбазариванием средств, а его поведение — не соответствующим социалистическим принципам. Партия назначила нового режиссера, но во время съемок грандиозного воздушного сражения, когда работали все камеры, а в небе находилось миллиона на три бюджета картины с учетом десятков аэропланов начала века, взрывающихся дирижаблей и спецэффектов, — в кадр взлетел Хоуви на старом биплане, за которым тянулся транспарант с надписью: «Режиссер сосет хуй». Биплан улетел навстречу заходящему солнцу, и больше его никогда не видели. Не знаю, правда ли это, но верить хочется. Вы согласны?

С востока донесся гул мощных авиадвигателей. На этот раз это был тот самый звук, которого ждал Чарли, — сдержанный рокот фантастических машин, сделавших ССША бесспорными хозяевами в небе Японии. Ни Лондон, ни Санкт-Петербург не были в состоянии повторить выдающиеся достижения американской военной техники и науки.

Вожатый Рук едва успел снова поставить пионеров «смирно», как пара «Кэртисс Хеллдайверов» внезапно возникла на фоне солнца, чтобы с ревом пронестись в двухстах футах над взлетно-посадочной полосой. Голубые цельнометаллические чудо-машины ярко сверкали в солнечных лучах, казалось, заполняя собой все небо. Ведомый самолет выпустил полотнище с приветствием: «ЭРС восхищается доблестным трудовым подвигом жителей Роузвилла». Канзасцы на трибунах и техасцы вокруг нее вскочили на ноги в едином порыве и завопили так, будто великий социалистический герой ди Маггио только что выбил в аут очередного противника.

Одномоторные бомбардировщики заложили вираж и снова прошлись над полем, на этот раз чуть выше, синхронно провернув по три «бочки». Верхние поверхности на правых крыльях и нижние на левых были украшены красными серпами и молотами и белыми звездами. ЭРС работала на публику, но в данных обстоятельствах это было вполне простительно.

Чарли до крови закусил щеку с внутренней стороны, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слезы. В такие моменты ему было искренне жаль тех, кто не был коммунистом и американцем. Он в миллионный раз поклялся себе, что станет пилотом, даже если для этого придется выучить все таблицы у окулиста наизусть. Сражаться в небе против империалистических стервятников! Гражданин ССША не мог мечтать о лучшей доле.

«Хеллдайверы» сделали еще круг, мягко приземлились, подрулили к началу ковровой дорожки и замерли рядом с уродцем-бипланом. Его пилоты-шаромыжники наблюдали за эволюциями современных самолетов, обмениваясь шуточками и передавая друг другу бутылку. Полковник Холл совершенно напрасно не убрал с поля эту отвратительную парочку с их дряхлой летающей табакеркой.

Пилоты ЭРС открыли удлиненные фонари остекления своих бомбардировщиков, спустились на землю и сняли куртки и шлемы. Под теплой одеждой оказалась парадная форма. Публика приветствовала каждого из героев бурными аплодисментами. Чарли с восторгом смотрел на лица своих кумиров, прекрасно знакомые ему по журналам и кинохронике. Хаббард с непокорной рыжей шевелюрой, Дюк Моррисон, человек-скала, Паттон с зажатой в зубах сигарой и в каске с пятью звездами и Маккарти, низенький, толстенький клоун эскадрильи. Они построились в шеренгу и поклонились публике. Потом из своего самолета выбрался Линдберг, одетый в высотный комбинезон с подогревом и сверкающий шлем, делавший его похожим на персонаж из сериала «Флэш Гордон освобождает Вселенную». Линдберг снял головной убор и обнажил мужественное лицо, в котором, однако, было и что-то мальчишеское.

Дирижер убедился, что вся пятерка гостей в наличии, и оркестр заиграл государственный гимн. Пилоты автоматически приняли стойку «смирно» и подняли правые руки со сжатыми кулаками в салюте солидарности.

— О, скажи, видишь ли ты, — затянул чистый и звонкий одинокий голос, в бледном свете зари то, что с гордостью мы…

К поющему присоединились зрители. Чарли почувствовал, как волнующие строки захватывают его, и сам непроизвольно открыл рот.

— …красные полосы и яркая звезда…

У Чарли был хороший голос, но в школьном хоровом кружке его не любили, потому что, как однажды заявил учитель пения, «он слишком увлекался мелодией».

— …всполохи ракет и бомбовых разрывов…

Музыка — любая музыка — порождала в нем какие-то странные чувства.

— …О, скажи, что реет еще звездный стяг…

Пятеро героев были глубоко тронуты. У Линдберга и Моррисона глаза увлажнились скупыми мужскими слезами. Маккарти спрятал нижнюю часть лица в ладонях, и от волнения у него затряслись плечи.

— …над страною правды, над родиною храбрецов.

Едва отзвучали последние ноты гимна, как к Паттону подскочил Хоуви с цветочной бомбой. Генерал неуверенно посмотрел на старика, но принял букет и поднял его над головой на всеобщее обозрение. Кто-то закричал, военные полицейские полезли за пистолетами. Из букета повалил дым, будто из адской машины, готовой взорваться и засыпать окружающих лепестками шрапнели. Раздался треск, и из подношения вырвались язычки пламени. Пораженный Паттон уронил букет, выплюнул сигару и выхватил револьвер с перламутровой рукоятью. Упавшие на ковер цветы внезапно полыхнули, будто на них плеснули бензином.

Хоуви принялся издавать притворно сочувственные звуки и заплясал вокруг букета, затаптывая огонь. Кто-то из пионеров звена хихикнул, и Чарли грозно зашипел. Щеки его пылали от стыда, но, к счастью, вожатый Рук не заметил вопиющего нарушения дисциплины. Через несколько мгновений на месте происшествия оказались полковник Холл и два джипа с военными полицейскими в касках с белой полосой. Двое патрульных схватили Хоуви, и из руки старика выскользнула зажигалка, со стуком упавшая на ковер.

На этот раз Чарли прекрасно расслышал все. Резким скрипучим голосом, от которого кровь стыла в жилах, Паттон заявил, что еще никогда в жизни его так не оскорбляли, «что даже Роммель не пытался разделаться с ним с помощью букета, вымоченного в авиационном горючем. Даже английский ублюдок Монти не осмелился на это. В лице генерала были оскорблены ВМС, ВВС, генеральный секретарь Капоне и весь американский народ». Полковник Холл извинялся с таким жаром, будто от этого зависела его карьера, как, в сущности, и обстояло дело. Джек, младший из пилотов биплана, стал заступаться за напарника, делая упор на то, что старик являлся заслуженным ветераном войны. Вид «Хеллдайверов» в полете напомнил Хоуви о товарищах, погибших в небе над Тихим океаном, и бедняга не выдержал. Такое часто случалось.

— Ведь он же настоящий коммунист — ничуть не хуже других. Его нужно не наказывать, а лечить.

Джек вовсю сыпал словами, окрашенными певучим французским акцентом, и мог бы убедить кого угодно и в чем угодно, хотя было совершенно ясно, что он беззастенчиво вешает слушателям лапшу на уши. Впрочем, на Паттона его речь не произвела ни малейшего впечатления, и генерал упорно и с ледяным спокойствием требовал, чтобы Холл немедленно расстрелял рецидивиста.

Полковника пробирала дрожь. Он сомневался в том, что обладает правом расстреливать посторонних гражданских лиц.

— Дьявол вас всех забери! — выругался Паттон, взводя курок револьвера. — Сейчас я сам разделаюсь с этим паразитом.

— Э-э, генерал, но не можете же вы в самом деле, — сказал полковник, издав нервный смешок, в котором слышался панический испуг. Эта фраза, наверное, была самым смелым поступком в его жизни.

— Холл, ты — тыквенная башка. Я уничтожал города! Подумаешь, прикончу еще одного старого оборванца — какая разница?

— У Хоуви серебряная заплата в черепе, — сказал Джек. — Фрицы сбили его над Дрезденом, пытали, сожгли его ранчо…

Джек говорил просто так, заполняя паузы между словами Паттона и полковника.

— Подождите, товарищ генерал, — вмешался полковник Линдберг. — Если этот товарищ — ветеран, то он заслуживает снисхождения. К человеку, который сражался за свою страну, нельзя подходить с теми же мерками…

— Черт побери, Линди, этот ублюдок пытался поджарить нас. Он опасный поджигатель!

— Прошу вас, товарищ генерал, успокойтесь. Мы же не хотим испортить всем этот чудесный праздник.

— Конечно, сэр, конечно, — подхватил полковник Холл, испытавший огромное облегчение, когда его неожиданно поддержал Одинокий Орел. — А этого негодяя я посажу на гауптвахту и разберусь с ним позднее по всей строгости.

— Только чтоб я его больше не видел, понял? — заявил Паттон, ткнув полковника Холла в грудь незажженной сигарой.

Потом прикурил ее и принялся сердито пыхтеть, а Линдберг не отходил от своего командира, и старался его успокоить. Патрульные, под командованием Холла, погрузили Хоуви в один из джипов. Наглец ухмылялся и махал руками публике, будто сидел на праздничной самоходной платформе во время парада Революционной победы. Он успел перекинуться парой слов со своим напарником, после чего его бесцеремонно и с позором увезли с поля. Чарли слышал, что на гауптвахте Форт Бакстера имелись электрошоковые дубинки и аккумуляторные батареи со специальными контактными зажимами, которые использовались для перевоспитания политических правонарушителей. Впрочем, решил он, на свихнутые мозги Хоуви они вряд ли окажут какое-то воздействие.

Наконец, все успокоились, и торжественная встреча пошла своим чередом.

Наступило время для речей. Чарли надеялся, что летчики расскажут что-нибудь интересное, но опыт подсказывал ему, что слушателей ожидал час-другой, а то и третий невыносимой скуки, пока партийные чиновники различных рангов будут сотрясать воздух. Осгуд Янделль извлек из дипломата пачку из двух-трех десятков листов. Чарли знал, что пока местный партийный председатель будет разглагольствовать перед толпой о высокой ответственности, возложенной на юных коммунистов, Мелвин, Филли и Чик забьются в какое-то укромное местечко, чтобы покурить и поиграть в карты. Но даже когда очередь дойдет до летчиков, они, скорее всего, ограничатся обычными приветствиями и славословием в адрес партии. Чарли надеялся, что ему удастся поговорить с Линдбергом или каким-нибудь другим пилотом позднее. Летчики должны были вручать награды на собрании городского актива, а поскольку Чарли был почти уверен, что ему достанется медаль, вполне могло случиться, что на грудь ему ее приколет Линдберг. И тогда Чарли будет все равно, сколько времени ушло на официальные речи.

Подумать только: Чарльз Арден Холли на одной трибуне со Счастливчиком Линди.

Только в Америке…

— Иногда я думаю о том, сколько времени я потерял на бесконечные официальные речи, мне хочется плакать. То есть — в буквальном смысле. Как образцовый пионер, я выслушивал по меньшей мере часов по семь речей в неделю, а летом, в лагере, еще больше. Если бы все эти часы я потратил на упражнения с гитарой, я давно играл бы лучше Сеговии. И добро бы эти типы умели произносить речи. Когда я готовился к экзамену по ораторскому искусству — ради очередной нашивки, — я вычитал в учебнике, что социалистический оратор обязан стремиться убедить слушателей с помощью строгой логики и исторического детерминизма — что еще за зверь такой? — но ни в коем случае не пытаться разжигать искусственных страстей. Несколько лет назад я ездил в Тенесси и послушал там одного темнокожего бродячего баптистского проповедника. Тогда это было строго запрещено. За «аллилую» и стращание адом очень просто было угодить на Аляску. Ну так вот: этот парень умел толкать речи. Когда он начинал проповедь, я был атеистическим гуманистом, а через каких-нибудь полчаса уже нервно оглядывался, ожидая, что шериф с рожками вот-вот потащит мою грешную душу на сковороду с кипящим маслом. Чуть сразу не записался в баптисты. Потом, правда, отошел. О чем мы говорили? Да, о речах…

— Сначала Янделль произнес приветственную речь в честь героев войны. Он довольно много шутил насчет «полета к коммунизму», и огорчался, что никто не смеется, если не считать партийцев рангом пониже, метивших на его пост. Потом полковник Холл приветствовал героев. Потом директор завода Хайрам Макгаригл приветствовал героев. Потом Бабби Кафферти, профсоюзный босс сюрприз! — приветствовал героев. Было ясно, что приветствовать героев намерены все ораторы до единого, и это продолжалось до полудня. Если каких-нибудь героев и приветствовали где-то более горячо, чем ЭРС в Роузвилле, то я о таких не знаю. Я почти уверен, что Маккарти все это время тайно дремал, но остальные пилоты стоически держались, вызывая всеобщее восхищение. Линди — тот просто светился. Он казался сделанным из золота.

— Биплан так и стоял в нескольких ярдах от ковра. Убедившись, что Хоуви пока ничего не грозит, Джек потерял интерес к торжественной встрече. Позже он сказал мне, что ему известно около восемнадцати способов использования рта, которые по всем показателям оставляют далеко позади приветствия в адрес героев. Он вытащил из кокпита сумку с инструментами и принялся лениво копаться в моторе, напевая под нос непатриотическую музыку. Кое-кто бросал на Джека осуждающие взгляды, но никто не решался прерывать ораторов, так что ему позволили спокойно заниматься своим делом. Через два с половиной часа, когда героев, наконец, поприветствовали все желающие, Джек еще так и не вылез из-под кожуха двигателя.

— Генерал Паттон заслужил благодарность слушателей краткостью ответной речи и поблагодарил жителей Роузвилла за теплую встречу — у полковника Холла это вызвало смущенную улыбку, а отдельные несознательные граждане наверняка смеялись про себя. Затем генерал поздравил рабочих с перевыполнением государственного плана и на том закончил, пообещав, что пилоты ЭРС еще выступят во второй половине дня на церемонии награждения. «Если только, — хрипло пригрозил он с ухмылкой, — кто-нибудь еще не попытается приветствовать героев…»

— Что я запомнил в генерале Паттоне, так это его глаза. Он был настоящим героем и патриотом — кто в этом сомневался? — но мне показалось, что у него глаза сумасшедшего. Наверное, это необходимый атрибут почти любого героя, но раньше я никогда об этом не задумывался. Паттон иногда утверждал, что он перевоплощение Чингисхана, или маршала Мюрата, или еще кого-то. Теперь, в ретроспективе, я понимаю, что Пентагон назначил его командиром ЭРС лишь ради того, чтобы он не мешался под ногами. Объединенному комитету начальников штабов вполне хватало и одного Дугласа Макартура. К тому же, Паттон, ненавидевший генерала Монтгомери, который отвечал ему взаимностью, при каждом удобном случае предлагал сбросить на вонючих англичашек что-нибудь помощнее. Он считал, что это может убедить их отвязаться от наших идейных братьев в Малайе.

— Когда Паттон закончил выступление, добрые граждане Роузвилла расслабились — в той степени, в какой это было возможно в Америке эпохи Капоне. Оркестр заиграл последний хит Синатры под названием «Мое социалистическое сердце». Первые ноты едва успели отзвучать, а героев уже окружила толпа. Каждому хотелось добыть что-нибудь на память от знаменитых летчиков: получить автограф, или локон волос, или просто послушать их голоса. В основном толпились девчонки, но и ребят было немало. Фоторепортер «Эха» вовсю щелкал аппаратом, снимая героев, позировавших со счастливчиками. Пита Горовица протолкнул вперед Рук, и того сняли с Дюком, а Мелвин Янделль, король хулиганов, был запечатлен в момент рукопожатия с Одиноким Орлом. Я стоял и думал про себя, что совершается вопиющая несправедливость, хотя такие мысли и не подобали пионеру. Свинячий Рук был так занят своим протеже, что забыл дать команду «вольно». Когда он вспомнил о нас, вокруг героев было уже столько народу, что не стоило и надеяться пробиться к ним. Впрочем, утешал я себя, летчики должны были гостить весь уик-энд, так что у меня еще оставался шанс полизать геройскую задницу.

— Так я и стоял чуть в сторонке от огромной толпы и вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что происходит. И тут у меня за спиной чей-то голос спрашивает, не разбираюсь ли я в авиадвигателях. Понятное дело, разбираюсь. Сам не знаю, как это вышло, но через пару минут я уже помогал Джеку чинить мотор. Поначалу я смущался, потому что понимал, что сознательному юному коммунисту вроде меня негоже находиться в компании подозрительного хулигана, а то и рецидивиста. Однако через некоторое время я успокоился, поскольку выяснилось, что о самолетах я знаю больше Джека, и, к тому же, на него произвели впечатление глубокие познания техасского парнишки. У биплана подтекал топливопровод, и я аккуратно заделал течь пластырем из аптечки. Джек представил мне свой самолет под именем Х-1, в просторечии — Гусыня-Щеголиха.

— Машина что надо, — сказал он, — только женского пола и капризная, как все дамочки. Любит временами показать характер и вытряхивает нас с Хоуви на землю, заставляя малость поползать. Но любим мы ее от этого ничуть не меньше.

— Джек мне сразу понравился, потому что он разговаривал со мной, как со взрослым. Это очень важно, когда тебе пятнадцать. Так хочется доказать, что ты уже вырос, а все продолжают считать тебя ребенком. У Джека было еще одно качество — уникальное в то время, — которое невольно располагало к нему. Он ничего не боялся и говорил то, что думал, в отличие от остальных, которые при виде пионерской формы будто воды в рот набирали, опасаясь, что ты подловишь их на антикапонистских высказываниях и донесешь куда положено.

— Джек же просто болтал, рассказывая о Гусыне-Щеголихе, и о Хоуви, и об их приключениях во времена перелета через всю страну от океана до океана и обратно. Они едва-едва зарабатывали на пропитание разовыми контрактами на опыление посевов или выступая с аэроакробатическими номерами, да еще Джек немного подхалтуривал музыкой и стихами. Джека вовсе не беспокоило то, что его друга засадили на уик-энд в каталажку, наоборот, по его словам, Хоуви должен быть благодарен за трехразовое питание и койку, которые не стоили ему ни цента. Во всяком случае, им частенько приходилось довольствоваться куда меньшим. Все, о чем говорил Джек, превращалось в поэзию. Очень многое из того, что он рассказывал, было беспардонным враньем, но вранье это, тем не менее, было правдой. Одна ложь Джека стоила многочасовой речи Янделля о производственных планах и моральном и материальном стимулировании. В общем, Джеку и Хоуви удавалось кое-как наскребать денег на жратву и горючее, а тем временем Джек собирал материал для книги. Как он сказал, это должна быть «суперсовременная, сверхприбыльная, гениальная и бесподобная книга», отчасти правдивая, отчасти — нет. В ней рассказывалось о двух типах, которых звали Сол и Дин и которые на самом деле не были Джеком и Хоуви, но вполне могли и быть ими, и об их жизни в воздушных течениях ССША. «Я хочу делать книги не хуже, чем Гальяр играет джаз, или Ван Гог пишет пшеничные поля. Сечешь?»

— Надо сказать, что какой-то частью своего сознания молодой Чарли ужасался тому, что подобные безобразия могли происходить в упорядоченном социалистическом обществе, однако другая его часть жадно впитывала музыку речи Джека. А еще одна, соблазненная поэзией, начинала сечь.

— Спустя какое-то время я сек уже почти все.

Праздничный парад не был испорчен какими-либо неподобающими происшествиями, но Чарли был разочарован. Вожатый Рук опять поставил вперед звено Пита Горовица. Пионеры открывали парад, символизируя собой Великую Социалистическую Надежду нации. Возможно, подумал Чарли, общение с хулиганом Джеком имело некоторое отношение к тому, что вожатый отдал предпочтение его сопернику. О рецидивизме Рук обычно говорил так, будто это была заразная болезнь. В пионерском красном уголке висели плакаты, призывавшие истинных социалистов к бдительности. «А все ли в порядке у твоего соседа?»

Посреди пустого поля разбили палатки и возвели небольшую эстраду. По команде «разойдись» строй распался, и пионеры разбежались — чинно — к своим семьям. Чарли нашел своих родителей и семью Пегги Сью у палатки, торговавшей лимонадом. Неподалеку весело потрескивал огромный костер, на котором поджаривался целый бык. Коренастый армейский повар из Форт Бакстера деловито посыпал вращающуюся тушу специями и травами. Чарли еще не доводилось видеть столько мяса одновременно.

— Похоже, сегодня вечером кое-кто наестся от пуза, — сказала мама Чарли чуть громче, чем требовалось. — По крайней мере, герои-летчики и партийное начальство.

Отец вручил Чарли стакан лимонада, с которым тот расправился в несколько глотков. Сегодня ему пришлось как следует пожариться под солнцем.