Варвара Клюева

ЧЕРНЫЙ АНГЕЛ

Часть первая

1

Жизнь Питера О'Нейла могла бы стать отличной иллюстрацией к пословице «Не в деньгах счастье». Наследник торговой империи О'Нейлов, владелец супермаркетов, транспортных компаний и торговых складов, разбросанных по обеим Америкам, при желании мог бы осушить и сровнять с землей Великие озера, засыпав их зелеными банкнотами, а вот счастья, выпавшего на его долю, не набралось бы и на пипетку.

Документы семейного архива смутно намекали на таинственное родовое проклятие О'Нейлов. О том, кто, на кого именно из предков и за какие грехи наслал проклятие, архив умалчивал, но все О'Нейлы на протяжении вот уже пяти поколений умирали или погибали молодыми, оставляя после себя единственного наследника, и непременно мужского пола.

В пять лет Питер лишился матери, двумя годами позже — отца. Опекуны малолетнего магната, совладельцы известной юридической конторы, ведущей дела О'Нейлов на протяжении последних семидесяти лет, отправили сироту в привилегированную частную школу, где учились отпрыски лучших семейств Новой Англии. Цвет новоанглийской молодежи отнесся к юному однокашнику — некрасивому, рыхлому, пугливому и вечно заплаканному увальню — с дружелюбием стаи койотов. Десять лет Питер служил объектом самых жестоких, самых изощренных издевательств, на какие только способна детская фантазия.

В экономический колледж Принстонского университета О'Нейл поступил, будучи уже законченным неврастеником. Ни друзей, ни приятелей Питер там не завел. Неуклюжий, толстый, с оплывшими щеками и нездоровой ноздреватой кожей, он страдал нервным тиком с десятком комплексов в придачу и никому не был симпатичен. Правда, издевательства прекратились. Далеко не все студенты Принстона принадлежали к сливкам общества, поэтому богатство юного О'Нейла вызывало у однокашников известное почтение. И хотя за спиной Питера частенько ухмылялись, открыто его никто не унижал.

Болезненная стеснительность О'Нейла напрочь исключала какие-либо контакты с девушками. Он скорее бы умер, чем обратился к представительнице прекрасного пола с самым невинным вопросом или замечанием. Если же какая-нибудь девушка обращалась к нему сама (изредка такое случалось), Питер немел, деревенел, покрывался пятнами и испариной, словом, превращался в законченного идиота. Слухи об этой его особенности широко распространились среди женского населения кампуса и вскоре начисто отбили у охотниц желание свести знакомство с богатым, но совершенно безнадежным молодым человеком.

Подходящую партию для Питера нашли опекуны. После выпуска его познакомили с милой молодой особой из хорошей, но небогатой семьи. Девушка и ее родители приложили немало усилий и в конце концов разморозили, растормошили, разговорили О'Нейла. Через полгода знакомства Питер предложил Денизе руку и сердце, и предложение было благосклонно принято. Впервые за много-много лет Питер почувствовал себя счастливым.

Полгода спустя машина, в которой молодая чета О'Нейлов ехала по прибрежному шоссе, разбилась о скалы. Два года хирурги всех мастей по крупицам отвоевывали жизнь и здоровье Питера, а по возвращении из ада его навестил поверенный, едва не перечеркнувший усилия врачей. О смерти жены Питер к тому времени уже знал. Чего он не знал, так это того, что авария была подстроена самой Денизой. Адвокат принес видеокассету с записью ее предсмертного признания.

На больничной койке лежало нечто, похожее на белый кокон, — не различить ни лица, ни фигуры. Только по звучанию голоса из темной щели в бинтах можно догадаться, что в коконе — женщина. Слова, перемежаемые натужным, хриплым дыханием, были обращены к обступившим ложе священнику, врачу и полицейскому.

— Я, Дениза О'Нейл, полностью отдаю себе отчет в происходящем… Я знаю, что умираю, и перед смертью хочу… облегчить совесть… Эта авария… моих рук дело… Я заранее выбрала место… Там дорога идет под гору… а в трехстах ярдах — крутой поворот. Я вела машину… Надеялась выскочить на вершине холма… сразу, как переключу скорость… Питер бы не успел среагировать… он такой… тугодум… Не получилось… зацепилась ногой… Бог меня наказал.

— Вы хотели убить мужа? Но почему?

— Я его не выношу… Жирный белый скользкий червяк… Меня трясет, когда он ко мне прикасается… Я хотела получить его деньги.

В глазах у Питера потемнело, белый кокон взлетел со своего ложа и поплыл к О'Нейлу, чернея и превращаясь в ангела смерти…

После ухода поверенного и доктора с медсестрой О'Нейл впервые попытался покончить с собой, вскрыв себе вены, и угодил в психиатрическую клинику. Через два месяца он выписался и в день выписки предпринял вторую попытку при помощи сэкономленного снотворного. Его положили в другую клинику, где медбратья дважды обнаруживали под его матрасом новые залежи таблеток. Ему меняли лечащих врачей, и, наконец, последнему доктору удалось кое-как примирить пациента с жизнью.

Питер заперся в особняке, отгороженном от мира и репортеров десятифутовым бетонным забором, и провел четыре года почти в полной изоляции. Лишь три человека имели к нему доступ — старый слуга, новый поверенный (прежнего спешно отстранили от дел) и бывший опекун, друг отца. Все трое время от времени пытались изменить отношение Питера к браку и к себе, убедить его в том, что после аварии, вернее, после многочисленных пластических операций, лечебных процедур и диет внешность его сильно изменилась к лучшему. От былой полноты осталось одно воспоминание, кожа поздоровела, черты лица облагородились. А пережитые испытания принесли мудрость и укрепили дух.

— Ты стал весьма привлекательным и вполне зрелым мужчиной, мой мальчик, — замечал как бы между делом друг отца. — Не пора ли покончить с этим отшельничеством? Нельзя же всю жизнь терзать себя, вспоминая слова этой ужасной женщины! Я никогда не прощу себе того, что способствовал вашему браку, но ты мог бы снять груз с моей совести, вернувшись к нормальной полноценной жизни.

— Я понимаю, Питер, вам здорово досталось, — говорил поверенный, напыщенный и велеречивый. — Но теперь все уже позади. Пришло время подумать о наследнике. Неудачный первый брак — вовсе не гарантия неудачи второго, уверяю вас как юрист. Теперь вы опытнее, мудрее, дальновиднее. Юношеские комплексы, связанные с внешними изъянами, изжиты, да и самих изъянов больше нет. У вас есть все шансы найти подходящую супругу, достойную мать вашим детям. Не хотите же вы, чтобы плоды трудов многих поколений рода О'Нейлов достались неведомо кому?

— Прекрасно выглядите сегодня, сэр, — уверял слуга едва ли не ежедневно. — Жаль, никто не оценит, кроме скучного глупого старика. Сюда бы сейчас хорошенькую молодую леди…

До поры до времени эти маневры успеха не приносили. Но однажды ночью Питера словно ножом в сердце кольнула мысль: ведь все О'Нейлы умирают, не дотянув и до сорока, а ему уже тридцать. Значит, на все про все осталось меньше десяти лет. И что же, они так и пройдут в бесконечном бдении над книгами да у телевизора, в бессмысленном вышагивании по комнатам осточертевшего особняка? Ну уж нет! Будь что будет, но он вылезет из своей норы и еще раз бросит вызов судьбе, обрекшей его на одиночество.

Едва Питер принял это решение, как его посетила новая мысль. Допустим, он вернется к светской жизни. Его снова будут окружать люди, некоторые из них будут выказывать дружелюбие, приязнь, искать с ним более близкого знакомства. Вопрос — что они сочтут привлекательным? Личность самого Питера или его богатство и положение в обществе? Кто поручится, что он не получит в результате вторую Денизу? Нет, повторять прошлые ошибки он не намерен. Он вернется к людям, но вернется инкогнито…

Через две недели после принятия исторического решения Питер О'Нейл приобрел подержанный, но крепкий бьюик с трейлером, переоделся в обноски, купленные в лавке Армии спасения, и отправился в большое путешествие по Америке. Он останавливался в дешевых кемпингах и дорогих мотелях, ел в придорожных забегаловках и в модных ресторанах, пил в грязных, заплеванных барах и в барах процветающих, знакомился с женщинами, мужчинами и семейными парами из всех социальных слоев. И чем больше впечатлений у него накапливалось, тем отчетливее оформлялась неприятная мысль: все люди, в сущности, одиноки, и одиноки нисколько не меньше, чем сам Питер в школьные или студенческие годы, когда был изгоем, или в годы своего добровольного затворничества. Не важно, холост ты или женат, есть у тебя друзья-подруги, братья-сестры или нет, — по большому счету, всем на тебя наплевать. Каждого интересует только он сам.

К тому дню, когда О'Нейл добрался до Лос-Анджелеса, мысль эта прочно засела у него в мозгу и потихоньку отравляла сознание, ибо из нее непосредственно вытекала другая: все попытки Питера обмануть судьбу обречены на неудачу. Никогда она не возместит ему любовь и тепло, которых лишила его в детстве.

Надеясь залить тоску, О'Нейл забрел в обшарпанный бар и основательно заправился виски. Когда он расправлялся с последней порцией, на соседний табурет взгромоздился потрепанный задохлик и потребовал у бармена три двойных водки. Перелив содержимое двух стаканчиков в третий, задохлик резко выдохнул и одним махом влил убойную дозу себе в глотку, после чего подмигнул потрясенному Питеру и попросил бармена повторить. Кровь ирландских предков ударила О'Нейлу в голову, заставив расценить подмигивание незнакомца как вызов. Питер потребовал у бармена три двойных виски и опустошил один за другим все три стаканчика. Задохлик показал большой палец, дружески хлопнул О'Нейла по плечу и сказал бармену:

— Наш человек.

Питера внезапно захлестнула волна нежности к маленькому, неказистому, но такому милому забулдыге. Крепко обняв новообретенного друга за плечи, он оторвал задохлика от стойки, повел в отдельную кабинку и принялся изливать душу.

— …Пнимаешь, старина, каждый за себя… все до единого — только за себя, а остальные могут катиться к черту… пнимаешь?

Задохлик, на протяжении получаса терпеливо слушал печальную историю О'Нейла, потом вдруг отстранился и решительно помотал кистью с выставленным указательным пальцем перед самой физиономией Питера.

— Это в вашей зажравшейся Америке каждый за себя. А у нас в России друг за тебя душу дьяволу продаст. Русская женщина за любимым в Сибирь босиком пойдет, не то что эти злобные американские сучки. Что вылупился? Не веришь? — И собутыльник засыпал Питера историческими и частными примерами. — В общем, хочешь найти себе хорошую бабу, которая останется с тобой до гробовой доски в горе и в радости, в болезни и здравии, в нищете и богатстве, — поезжай, брат, в Россию. В Америке таких не производят, — закончил он свою прочувствованную речь.

На следующее утро торговый магнат О'Нейл проснулся с протяжным стоном. Голова, налитая зеленой гнойной болью, трещала по швам, перед закрытыми глазами плавала зеленая хмарь, желудок корчился в потугах выдавить из себя зеленую слизь. Питер усилием воли продрал глаза и увидел стакан с подозрительным мутным пойлом, который чья-то заботливая рука поднесла к его губам. Нисколько не сомневаясь, что ему предлагают яд, милосердно избавляющий от страданий, О'Нейл жадно приник к стакану и выхлебал пойло, половину пролив на себя и на постель. К его немалому изумлению, агония не пришла. Желудок дернулся было, чтобы исторгнуть постороннюю жидкость, но вдруг одумался, расслабился и успокоился. Питер прикрыл веки и с радостью убедился, что зеленые пятна и желто-зеленые разводы перед глазами пропали. Голова, правда, еще болела, но в отсутствие других компонентов кошмара боль казалась вполне терпимой. Питер вздохнул и погрузился в сон.

Новое пробуждение было значительно приятнее. Не считая слабости в конечностях и легкого головокружения, проявлявшегося при попытках принять вертикальное положение, О'Нейла ничто не беспокоило. Так и не отважившись встать, он с интересом рассматривал чистенькую комнату, обставленную довольно убогой, но ухоженной мебелью, и абсолютно неуместную белую колонну в центре и без того небольшого помещения. Потом в комнату вошла высокая полная женщина с чашкой в руках.

— Добрый день, меня зовут Гала, — заговорила она с сильным акцентом. — А вас Пит, если Миша, то есть Майк, ничего не напутал. Я принесла вам бульону. Выпейте, пожалуйста, вам станет лучше.

Питер выпил бульон, потом две кружки горячего сладкого чая с лимоном и действительно почувствовал себя гораздо лучше. Слабость прошла, головокружение прекратилось. Окончательно взбодрившись, О'Нейл засыпал Галу вопросами.

Гала говорила по-английски неважно, понимала тоже, часто просила его повторить или пояснить вопрос, отвечая, с трудом подбирала слова, то и дело вставляла непонятные восклицания, помогала себе жестами, но в конце концов Питер узнал следующее.

Его бесчувственное тело было доставлено в этот дом Майком. Дом находится в самом неблагополучном районе Лос-Анджелеса, попросту говоря, в трущобах. Занимают его две семьи и пятеро холостяков, все — выходцы из России. Остальные квартиры стоят свободные, потому что дом аварийный, и, с тех пор как на голову одному чико рухнул потолок, здесь отказываются селиться даже беспечные латиноамериканцы из незаконных иммигрантов. А русские мужички только почесали в затылках, укрепили все, что можно, стойками да распорками, сделали кое-какой ремонт, и теперь здесь обитает их маленькое сообщество. И если ему, Питу, негде преклонить голову, милости просим, пусть занимает любую свободную квартиру. С ремонтом ему пособят, мебелью поделятся, а жилье тут, по местным меркам, дешевле дармового.

Так О'Нейл попал к русским. Первое время он никак не мог справиться с изумлением, порой доходившим до шока. Две национальные черты членов маленькой коммуны вызывали у Питера прямо-таки священный ужас: коммунары с полным пренебрежением относились к собственной жизни и здоровью, а на такое понятие, как частная собственность, вообще плевали.

Русские выкуривали в день по пачке крепких сигарет, водку чуть ли не ежедневно пили стаканами, с аппетитом поглощали жирное мясо, горы бутербродов, густо намазанных маслом и сдобренных щедрыми ломтями отнюдь не диетической ветчины, а кофе лакали огромными кружками (с кофеином, как же иначе; «кофе без кофеина — все равно что безалкогольная водка»). Мало того, они голыми руками брали торчащий из стены провод, чтобы определить, под напряжением ли он, неизвестные жидкости в подозрительных емкостях идентифицировали на вкус, а о том, каким образом сливался кипяток из кастрюли с вареной картошкой, лучше вообще не упоминать.

Что касается отношения к частной собственности, то русские бестрепетно заходили в квартиры соседей в отсутствие хозяев и заимствовали без разрешения все, что пожелает душа, — от фунтика соли до приличного костюма. Если электрокомпания за неуплату отключала электричество, местные умельцы тут же подсоединялись к линии самостоятельно, минуя электросчетчики. За кабельное телевидение здесь не платили вообще — похоже, кабель был подведен таким же пиратским способом. Если кому-то из коммунаров срочно требовались деньги, скажем, на врача (а врачи в Лос-Анджелесе — удовольствие дорогое), деньги появлялись незамедлительно, словно эта нищая братия и не затягивала целую неделю поясов в ожидании очередного пособия по безработице.

Поначалу О'Нейл чувствовал себя словно первый цивилизованный человек, поселившийся в племени людоедов. Но даже в самый первый день далеко не все варварские обычаи и черты характера показались ему отталкивающими. Искреннее участие этих людей, удивительное бескорыстие, готовность помочь, с точки зрения человека, истосковавшегося по душевному теплу, искупали многие странности. А потом Питер начал потихоньку проникаться взглядами новых товарищей, и со временем их система ценностей перестала казаться ему дикарской.

В конце концов эта несколько сюрреальная жизнь пришлась О'Нейлу по вкусу. Он заговорил по-русски, полюбил русские застолья, полуночные разговоры и философско-религиозные споры, полюбил новых друзей — веселых, бесшабашных, беспутных, но таких сердечных. Для полного счастья ему не хватало только жены. Убедившись на примере Галы и Тани в справедливости мнения Майка о русских женщинах, Питер твердо решил искать себе спутницу жизни в России. Часть коммунаров во главе с Майком горячо одобрила его решение, другие же, в частности те же Гала и Таня, столь же горячо пытались разубедить его.

— Русские женщины всякими бывают, — говорили они. — Хватает у нас и подлюг, и скряг, и стерв, и потаскух. Если американец, приехав Россию, объявит или даст понять, что ищет себе жену, девицы начнут вешаться ему на шею гроздьями, и в первую очередь именно золотоискательницы.

— Я скажу им, что очень беден.

— Это неважно. Их приучили к мысли, что Америка — страна неограниченных возможностей. Американский паспорт по тамошним представлениям эквивалентен круглой сумме в долларах. Главное — поселиться здесь на законных основаниях, а потом бедного мужа можно будет поменять на кого-нибудь поприличнее.

— Ерунда! — возражали Майк и его сторонники. — Питу вовсе не обязательно признаваться, что он американец и ищет жену. Познакомится с девушкой и, если все сладится, поживет с ней годик, присмотрится, разберется, что за человек, а потом можно и замуж звать.

— А акцент свой куда он денет?

— Акцент мы уберем. Даром, что ли, Татьяна у нас логопед?

— Логопедические упражнения разработаны для устранения дефектов речи у русских детей, а не у взрослых иностранцев. Совсем другие принципы.

— Значит, разработаешь собственные упражнения.

— На это уйдет время, да и получится ли?

— Получится. А времени у нас навалом. Куда торопиться-то?

Но и после года упорных занятий акцент, хоть и небольшой, остался. Подгоняемый в спину проклятием О'Нейлов, Питер больше не мог ждать. Друзья, проникнувшись его нетерпением, придумали ему легенду, объясняющую акцент: родители эмигрировали в Америку, когда Пит был ребенком. Промыкавшись двадцать лет, они так и не сумели прижиться в чужой стране и, когда коммунистический режим в России пал, написали заявление с просьбой вернуть им российское гражданство. Питер, как хороший сын, не оставил уже стареньких маму с папой. И хотя родители вскоре после возвращения на родину умерли, русская душа Пита быстро прикипела к земле предков. Америка и прочие чужие края утратили для него всякую привлекательность.

И вот, снабженный легендой, домашними пирогами, а также адресами и телефонами людей, на помощь которых он в случае чего может твердо рассчитывать, Питер отбыл наконец в загадочную Россию.

2

Если бы сторонний наблюдатель задался целью проследить маршрут ничем непримечательной «шестерки» цвета кофе с молоком, колесившей по Москве тем ранним летним утром, ему пришлось бы нелегко. Машина вела себя, как броуновская частица: металась по улицам диковинными зигзагами, беспорядочно меняла направление и скорость, словно натыкаясь на невидимые глазу молекулы и прозрачные стенки. Часам к четырем любопытный сторонний наблюдатель окончательно убедился бы, что траектория «шестерки» — запутанная самопересекающаяся кривая, иными словами, водитель не преследует определенной цели, а катит куда глаза глядят — быть может, убегает от тоски или принимает нелегкое решение, а может, напротив, лишился сна и покоя от нежданно привалившей удачи или не знает, как убить время до какого-нибудь судьбоносного события, способного круто изменить его жизнь.

Придя к такому выводу, праздный наблюдатель, при всем своем любопытстве, наверняка прекратил бы преследование, кинул прощальный взгляд на «жигуленок», свернувший с Садового кольца к вокзальной площади и исчезнувший в маленькой улочке справа от здания вокзала, и отправился бы по своим делам.

И напрасно. Ибо как раз в эти минуты «шестерка» выехала на финишную прямую.

Неприметную улочку, в которую нырнула машина, с обеих сторон стискивали малоэтажные кирпичные дома хоть и дореволюционной постройки, но в массе своей безобразные. В начале теперь уже прошлого века предприимчивые промышленники превратили этот кусочек города, ограниченный с одной стороны Москва-рекой, а с другой — железнодорожными путями, в фабричную зону, застроив его заводиками, фабриками, складами и рабочими общежитиями. Позже, когда Москва начала бурно разрастаться и близость района к центру стала ценным преимуществом, часть заводиков с фабриками вывезли на окраины города, а освободившиеся помещения передали чиновникам. Здания подновили, кое-где сделали внутреннюю перепланировку, на дверях понавешали табличек с аббревиатурами всевозможных комитетов, бюро и ведомств, но с архитектурным убожеством бороться не стали — на такие излишества у советской власти никогда не хватало денег. Еще позже, когда на смену плановой экономике пришел дикий рынок, комитеты, бюро и ведомства спешно приватизировали свои площади и начали потихоньку сдавать их в аренду, а то и продавать новорожденным коммерческим и прочим частным фирмам. Вот новые хозяева — уж те развернулись вовсю. Бригады строителей из Турции, Болгарии, Югославии денно и нощно трудились в старых стенах, создавая вполне европейские интерьеры. Улочка запестрела вывесками магазинов, салонов, игорных залов, мастерских и обменных пунктов. Но на радикальную перемену экстерьера и у новых хозяев не хватило денег, а может быть, вкуса. Свежевыкрашенные фасады как были, так и остались уродливыми. За одним исключением. Кому-то все же достало средств и эстетического чутья, чтобы снести безобразную двухэтажную коробку бывшей фабричной конторы и выстроить на старом фундаменте симпатичный особнячок.

В ту минуту, когда кофейно-молочная «шестерка» сворачивала с вокзальной площади, с крыльца в дальнем торце особняка спустился молодой человек в голубом джинсовом костюме. Убрав ключи в кармашек, он повесил сумку на плечо и зашагал в том же направлении, в каком двигалась машина. Вдали свистнула первая электричка.

Улочка имеет форму запятой. Недалеко от особняка хвостик запятой довольно резко изгибается, расширяется и вливается в съезжую площадь, откуда можно спуститься на набережную, подняться на мост, переходящий в широкую магистраль, или свернуть в переулок, вернее, тупик, ограниченный бетонным забором вокруг железнодорожных складов.

Сразу за поворотом, непосредственно перед въездом на круг, стоял старый побитый «Москвич». Парень, сидевший впереди на пассажирском месте, нервно крутил в руках брелок и, притопывая, напевал старую песенку, вторя включенному радио:

— Папа, подари, папа, подари, папа, подари…

— Накаркаешь! — перебил его другой парень, по-видимому, водитель. В данный момент он стоял позади «Москвича» и открывал багажник. Из-за поворота донесся шум мотора.

— Пригнись! — крикнул второй парень первому, ныряя в салон.

Впереди показалась «шестерка». Когда расстояние между ней и «Москвичом» сократилось до нескольких метров, она неожиданно вильнула, выехав на встречную полосу, и приблизилась к «Москвичу» вплотную. Дверца со стороны водителя «Жигулей» открылась.

Молодой человек в джинсовом костюме вышел из-за поворота, и в тот же миг незримая сила ударила его в грудь, оторвала от тротуара и швырнула через кусты о бетонный забор. И, словно посчитав, что этого недостаточно, сбросила на голову бедняги увесистый тюк.

3

Вообще-то я не писатель и всяких там филфаков, журфаков и литинститутов не кончал. Но это раньше писателю полагалось иметь за плечами какой-никакой гуманитарный вуз, а теперь пишут все, кому не лень, и в другой раз такое выдают… Там не то что вузом — и начальной школой-то не пахнет. И ничего, народ хавает, не морщится. А я хоть и не гуманитарий, но все ж таки интеллигент, и по русскому с литературой у меня в школе была твердая «четверка».

Но главное, детективная история, которую я хочу рассказать, — не какая-нибудь там фантазия и не домыслы, из пальца высосанные, а самая что ни на есть правда. И знаю я ее не с чьих-нибудь слов, я сам свидетель и даже, можно сказать, непосредственный участник событий.

Другое дело, что история эта пока не кончилась и развязка мне неизвестна. Но так даже лучше. Знай я, кто да почему убил, мне бы пришлось изобретать разные хитрости, чтобы раньше времени не проговориться. А я человек простой, открытый и к хитростям вкуса не имею. (Классно сказано, да? Вот будет номер, если у меня обнаружится писательский талант!) Так вот, лучше уж вы будете вместе со мной гадать, кто злодей. Я честно и подробно расскажу все, что сам знаю, а там посмотрим, кто раньше до разгадки допетрит. А к тому времени, как я все запишу, развязка уж наверно наступит.

Зовут меня Николай. Фамилия Усов. (Николай Усов — по-моему, неплохо будет смотреться на обложке, а?) Мне двадцать девять лет. Окончил электротехнический институт. По специальности никогда не работал, потому что в год моего окончания безработных инженеров-электротехников было раз в десять больше, чем вакансий для них. Но я не в претензии. По правде сказать, электротехника меня никогда особо не привлекала. Институт я выбирал не по призванию, а по конкурсу, чтобы в армию ненароком не угодить. После окончания устроился в коммерческую фирму, торгующую разными медицинскими и шарлатанскими снадобьями и препаратами — всякими там «Сплатами», «царскими» пилюлями, лечебными лосьонами, кремами, чулками против грибков и тому подобным барахлом. Работу нашел по объявлению в газете: «Требуются энергичные коммуникабельные молодые люди с высшим или среднетехническим образованием». Это как раз про меня.

Работа меня, в общем, устраивала. Каждое утро нам выдавали по здоровой сумке товара и — вперед, господа. Сбывай, где хочешь, — хоть на улицах, хоть на рынках, хоть в учреждениях. Девяносто процентов выручки — фирме, остальные — в карман. Думаете, чепуха, а не работа, любой дурак справится? А вот и нет. Для этого дела особая порода требуется — люди настойчивые, но обаятельные. И без комплексов — чтоб не раскисали, когда на них, как на вошь, смотрят или посылают по матушке. И чтоб язык был хорошо подвешен, чтоб додавить сумели, когда клиент колеблется. К нам от безработицы всякие приходили. Инженеры, ученые, музработники. Удерживались единицы. И то некоторые за гроши вкалывали. А я неплохо наваривал. По сотне тысяч деревянных в день — минимум. А это по тем временам совсем неплохие бабки были. По полтонны гринов в месяц выходило.

Да, жаль, все хорошее быстро кончается. После кризиса народ стал от нас, как от чумы, шарахаться. Целый день савраской бегаешь, а башлей с гулькин нос. Двадцатку надыбаешь — считай повезло. Поишачил я так с месячишко и решил уходить.

А куда? В конце девяносто восьмого безработные из всех щелей полезли. За любые гроши готовы были вкалывать. Выжившие фирмы заважничали, стали требовать первоклассных специалистов, да чтоб с языком, да со знанием компьютера, да со стажем работы по специальности не меньше трех лет. А у меня в портфолио только диплом институтский.

Хорошо, я по натуре оптимист. Судьба таких старается не обижать. Вот я и встретил случайно институтского приятеля, а тот по блату пристроил меня в маленькую телестудию. Ассистентом режиссера. Работа, прямо скажем, не ахти — подай то, принеси это, пшел вон. Зарплата и того хуже. Зато перспектива. Знаете, сколько нынешних телезнаменитостей из мелкой шушеры выбились? Во-первых, потому что телевидение — это большой бардак, а во-вторых, там всегда острая нехватка новых идей. Оказался ты случайно в нужном месте в нужное время со свежей идейкой, раз — и в дамки.

Но мне не повезло. Выперли меня оттуда с грохотом. Из-за сущей ерунды, даже вспоминать не хочется. Съемку я им, видите ли, сорвал, сломал аппаратуру! Да у них эту аппаратуру чуть не каждый день ломают, а уж о сорванной съемке лучше помолчали бы… У них там на одну состоявшуюся съемку по десять сорванных приходится.

Ну и черт с ними! Выперли, и ладно. Связи-то у меня там все равно остались. Я человек общительный, дружками-приятелями обрастаю моментально, а связи, как говорится, решают все.

Благодаря связям на телевидении меня и взяли сюда — в рекламное агентство «Пульсар». На самом-то деле оно называется «ПУЛЬС А.Р.», то есть «ПУЛЬС, Агентство Рекламы». («Пульс», потому что мы вроде как держим руку на пульсе.) Но на вывесках запятых и кавычек не пишут, и все, ясное дело, читают, как написано. Так и спрашивают по телефону: «Это рекламное агентство Пульсар?» Не поправлять же клиента, который, как известно, всегда прав!

Наш «Пульсар» — маленькое агентство, но входит в большой холдинг «Адвертисмент», который объединяет два десятка разных фирм и фирмочек, и все они имеют отношение к рекламе. Две фирмочки — дизайн-студия «Око» и агентство почтовой рассылки «Голубь» — наши соседи. Мы вместе арендуем крыло двухэтажного особняка, где вся эта петрушка и приключилась.

В тот вечер мы отмечали день рождения Джованни — директора дизайн-студии. Вообще-то его зовут Женя, но какой-то умник смеха ради придумал всем нашим иностранные кликухи. Дизайнеров называют на итальянский манер: Женю — Джованни, Мишу — Чезаре, Игната — папа Карло. Ну ладно, в именах Джованни и Женя есть хоть что-то похожее, хотя Джованни — это на самом деле Иван. Чезаре — тоже можно понять, фамилия Миши — Король, то есть цезарь. Но почему папа Карло? Дурь какая-то, право слово!

«Голуби» у нас, с понтом, англичане, «Сент-Джеймский двор». Шофер Ваня — сэр Джон, экспедитор Игорь — сэр Гарри. Обхохочешься. Еще у них есть леди Мэри, леди Энн и леди Джулия. А директора их, Эдика, величают не иначе как Сир. Или еще — Ваше Величество.

А имена «пульсаровцев» перекроили на французский лад. Всех, кроме меня. Меня эта стервозина Ирен с первого же дня окрестила Мыколой. А чего, спрашивается? Я много раз объяснял, что никаких хохлацких корней у меня нет. А мне говорят: «Да у нас французских тоже вроде не наблюдается». Зациклились на этом Мыколе, и все тут. Они вообще часто потешаются на мой счет — без всякой причины, заметьте. Ну и ладно, пускай потешаются, я не из обидчивых. И вообще, смех без причины — признак дурачины, а с дураков чего взять?

Но это я отвлекся. Вернемся к гулянке по поводу дня рождения Джованни. Вообще-то мы работаем до семи, но раз такое дело, решили свернуться пораньше. Без чего-то шесть Джованни и Чезаре, прихватив с собой нашу Катрин (в качестве консультанта, как они выразились), отправились в ближайший супермаркет за выпивкой и закусью. В четверть седьмого Базиль, гендиректор «Пульсара», выдал девицам ключ от конференц-зала, и они пошли накрывать на стол. В половине седьмого начальство всех трех фирм просигналило сбор, народ переключил телефоны на автоответчики и рванул к столу.

Гудели мы не в полном составе. Наш курьер Жоржик повез образцы сувениров одному из клиентов, да так и не вернулся. Элен (она у нас рекламу в прессе размещает), как всегда, со всех ног поскакала домой, к ребенку. Юля, то есть леди Джулия, вначале грозилась остаться, но потом позвонила мужу и быстренько передумала. Альбина, секретарша или, как ее в шутку называют, «технический директор» дизайн-студии, в этот день вообще не работала, только заехала утром на минутку поздравить шефа. Обоим сэрам, и Джону, и Гарри, пришлось срочно ехать в типографию за рекламными листовками, а потом еще развозить эту макулатуру по «точкам». Ух как они ругались перед отъездом! Это, говорят, прямо новая, блин, народная примета, так-растак! Как в конторе пьянка, так у нас, блин, внеплановый выезд, тудыть-растудыть! А Игнат (папа Карло) пришел, но садиться за стол не стал. Засосал стакан водяры, хлопнул Джованни по плечу и смылся. Работать, говорит, пойду, пока запал весь не вышел. Он у нас вообще со странностями.

Короче, за столом собралось одиннадцать человек: я, Джованни, Чезаре, Базиль, Эдик, леди Энн, леди Мэри, Полин (наша вторая директорша), Эжен (старший менеджер), Катрин и зараза Ирен. Базиль, Чезаре и Эдик по очереди толкнули речь в честь Джованни и вручили ему подарки. На этом торжественная часть закончилась и началась нормальная рабочая пьянка. Все оживились, разговорились. Даже у молчуна Эжена развязался язык, он и Джованни с Базилем о какой-то чепухе заспорили, аж до крика дело дошло. Эдик, как водится, распустил хвост перед девицами, целое представление устроил. Чезаре, бабник номер два, старался от него не отставать. Я тоже рассказал пару очень удачных анекдотцев. Все смеялись. Потом кто-то включил музыку. Часть народа пошла танцевать, часть — курить, остальные продолжали болтать и поддавать.

Около восьми часов в холле, где у нас курилка, раздался дикий визг. Нас всех прямо подбросило и разом швырнуло туда. Визг шел из-за большого фанерного стенда, который отгораживает темный угол под лестницей, где наша уборщица хранит свои тряпки-щетки. Мы в спешке опрокинули стенд и чуть не сбили с ног Катрин. Она стояла за стендом — белая до жути, рот разинут, глаза вытаращены — и тыкала пальцем в сторону Чезаре, который склонился над чем-то в углу.

Мы всей толпой ринулись в угол. Сначала мне ничего не было видно за чужими спинами. Потом Чезаре крикнул:

— А ну, сдай назад! И пусть кто-нибудь принесет лампу с удлинителем. И в «скорую», в «скорую» позвоните!

Народ немного отступил, Эжен бросился за лампой, кто-то побежал звонить. Я пробился вперед, заглянул через плечо Джованни и увидел лежащие на полу ноги в джинсах и кроссовках.

— «Скорая» уже не к спеху, — сказал Эдик и встал с корточек. — Звоните сначала в милицию.

Эжен принес включенную лампу и передал ее Чезаре. Чезаре посветил под лестницу, и мы увидели жмурика — бритого бугая в кожаной куртке на меху. Рожа у жмурика была перекошена, глаза остекленели, здоровенная клешня прижата к горлу.

Жуткая картина! Все аж отшатнулись. Кто-то ахнул, кто-то ойкнул, и наступила тишина, как будто мы разом онемели. Потом народ зашевелился и дружно потек обратно в конференц-зал. Сначала все сидели как пришибленные, потом кое-кто в нервах набросился на жратву, кое-кто налег на спиртное. Поднялся галдеж. Все гадали, кто этот тип под лестницей, каким ветром его занесло к нам и от чего он окочурился. Мэри предположила, что бугай приходил к зубному (месяца два назад мы сдали одну из комнат на втором этаже в субаренду армянину-дантисту) и помер от аллергии на какое-нибудь лекарство. Вышел от врача, спустился, тут его и скрутило. Джованни сходил наверх, но вместо зубодера привел Игната. Зубодер и его сестричка уже ушли. Ну правильно, они тоже до семи работают.

В общем, сидели мы, ждали милицию, спорили, удивлялись, чего это жмурик под лестницу полез, но о возможном криминале никто даже не заикнулся. Я сначала тоже ни о чем таком не думал. Мало ли от чего люди в ящик играют. Может, у бугая сердце было слабое или сосуды ни к черту. По виду, конечно, не скажешь, но, говорят, что у качков такое бывает. Тренированные-то они тренированные, но и перегрузки у них дай боже, не всякое сердце выдержит. К тому же, по крайней мере на первый взгляд, никаких дыр в шкуре нашего жмурика не наблюдалось. Короче, ничто, как говорится, не предвещало.

Но у меня, наверно, особое чутье есть. Я хоть и не думал сначала ничего плохого, но на коллег посматривал, за лицами наблюдал. Лица были разные — озабоченные, хмурые, возбужденные, испуганные. В общем, ничего особенного, такие и должны быть у людей, которые только что обнаружили у себя в конторе незнакомый труп. А потом глянул на гадину Ирен. И моментом учуял, что труп наш дурно пахнет. Проще говоря, смекнул я, что бугай не сам по себе копыта отбросил.

Я не сразу ее заметил, потому что она сидела на отшибе, в тени канцелярского шкафа и не шевелилась. Рожа вся такая каменная, и всегда-то бледно-желтая, теперь вообще сливалась с белой стеной. Ладони зажаты между коленками — видно, чтоб не дрожали. Спина, плечи, шея напряжены, как будто на бабу бетонную плиту взвалили и она эту плиту из последних сил держит. Сидит, голову опустила, в пол пялится. «И чего это она так переживает?» — думаю я. Только подумал, как она буркалы свои от пола отлепила и по сторонам — зырк. Оценивающе так, с опаской.

Тут я все и понял. Видать, жмурик-то на совести этой змеи подколодной, думаю. Замочила парня, гадина, а теперь зыркает, проверяет, не видел ли кто чего. Тут она на меня покосилась, и я быстренько отвернулся. Не ровен час учует, что я обо всем догадался. Мне жизнь пока еще дорога.

Потом приехала милиция. Мы думали, они нас до ночи продержат, допрашивать будут. Но ничего подобного. Спросили только, кто и как обнаружил тело, знает ли кто покойника и кто видел его тут раньше. Про тело Катрин сказала, что она о его ноги споткнулась. Мол, Чезаре показывал ей свои плакаты, что на стенде повешены, а потом они решили с той стороны посмотреть, не висит ли там чего, тут она и споткнулась.

Плакаты они смотрели, как же! Не могла чего поумней придумать. Плакаты там уже два месяца висят, повесили сразу, как выставка кончилась. А что с обратной стороны стенда ничего нет, так это и ежу понятно. Там же темно, как у негра сами знаете где, какой же дурак будет там картинки клеить? Но менты ей поверили, а может, сделали вид. В общем, на чистую воду выводить не стали.