Прозрачная ложится пеленаНа свежий дерн и незаметно тает.Жестокая, студеная веснаНалившиеся почки убивает.И ранней смерти так ужасен вид,Что не могу на Божий мир глядеть я.Во мне печаль, которой царь ДавидПо-царски одарил тысячелетья.18 мая 1916Слепнево «Бессмертник сух и розов. Облака...»
Бессмертник сух и розов. ОблакаНа свежем небе вылеплены грубо.Единственного в этом парке дубаЛиства еще бесцветна и тонка.Лучи зари до полночи горят.Как хорошо в моем затворе тесном!О самом нежном, о всегда чудесномСо мною Божьи птицы говорят.Я счастлива. Но мне всего милейЛесная и пологая дорога,Убогий мост, скривившийся немного,И то, что ждать осталось мало дней.20 мая 1916Слепнево «Как белый камень в глубине колодца...»
Б. А.[37]
Как белый камень в глубине колодца,Лежит во мне одно воспоминанье.Я не могу и не хочу бороться:Оно – веселье и оно – страданье.Мне кажется, что тот, кто близко взглянетВ мои глаза, его увидит сразу.Печальней и задумчивее станетВнимающего скорбному рассказу.Я ведаю, что боги превращалиЛюдей в предметы, не убив сознанья,Чтоб вечно жили дивные печали.Ты превращен в мое воспоминанье.5 июля 1916Слепнево Памяти 19 июля 1914
Мы на сто лет состарились, и этоТогда случилось в час один:Короткое уже кончалось лето,Дымилось тело вспаханных равнин.Вдруг запестрела тихая дорога,Плач полетел, серебряно звеня...Закрыв лицо, я умоляла БогаДо первой битвы умертвить меня.Из памяти, как груз отныне лишний,Исчезли тени песен и страстей.Ей – опустевшей – приказал ВсевышнийСтать страшной книгой грозовых вестей.18 июля 1916Слепнево «Драматически заостренный лиризм ее дарования не только допускал выход за пределы «своего», но и требовал такого выхода, требовал стихов не от своего лишь имени, требовал жизни в других и за других.
Мы на сто лет состарились, и этоТогда случилось в год один —не она воспела войну (или пошла на войну), но в «Белой стае» мы прочли не какие-нибудь, а вот эти стихи (1916 года), о ее начале, как и два столь же достойные темы стихотворения, написанные на другой день после этого начала и впервые опубликованные в том же еще 14-м году».
Владимир Вейдле. «О поэтах и поэзии» «А! это снова ты. Не отроком влюбленным...»
А! это снова ты. Не отроком влюбленным,Но мужем дерзостным, суровым, непреклоннымТы в этот дом вошел и на меня глядишь.Страшна моей душе предгрозовая тишь.Ты спрашиваешь, что я сделала с тобою,Врученным мне навек любовью и судьбою.Я предала тебя. И это повторять —О, если бы ты мог когда-нибудь устать!Так мертвый говорит, убийцы сон тревожа,Так ангел смерти ждет у рокового ложа.Прости меня теперь. Учил прощать Господь.В недуге горестном моя томится плоть,А вольный дух уже почиет безмятежно.Я помню только сад, сквозной, осенний, нежный,И крики журавлей, и черные поля...О, как была с тобой мне сладостна земля!11 июля 1916Слепнево «Все отнято: и сила, и любовь...»
Все отнято: и сила, и любовь.В немилый город брошенное телоНе радо солнцу. Чувствую, что кровьВо мне уже совсем похолодела.Веселой Музы нрав не узнаю:Она глядит и слова не проронит,А голову в веночке темном клонит,Изнеможенная, на грудь мою.И только совесть с каждым днем страшнейБеснуется: великой хочет дани.Закрыв лицо, я отвечала ей...Но больше нет ни слез, ни оправданий.24 октября 1916Севастополь «Все обещало мне его...»
Все обещало мне его:Край неба, тусклый и червонный,И милый сон под Рождество,И Пасхи ветер многозвонный,И прутья красные лозы,И парковые водопады,И две большие стрекозыНа ржавом чугуне ограды.И я не верить не могла,Что будет дружен он со мною,Когда по горным склонам шлаГорячей каменной тропою.Октябрь 1916Севастополь Царскосельская статуя
Н. В. Н.
Уже кленовые листыНа пруд слетают лебединый,И окровавлены кустыНеспешно зреющей рябины,И ослепительно стройна,Поджав незябнущие ноги,На камне северном онаСидит и смотрит на дороги.Я чувствовала смутный страхПред этой девушкой воспетой.Играли на ее плечахЛучи скудеющего света.И как могла я ей проститьВосторг твоей хвалы влюбленной...Смотри, ей весело грустить,Такой нарядно обнаженной.Октябрь 1916Севастополь «Вновь подарен мне дремотой...»
Вновь подарен мне дремотойНаш последний звездный рай —Город чистых водометов,Золотой Бахчисарай.Там за пестрою оградой,У задумчивой воды,Вспоминали мы с отрадойЦарскосельские сады.И орла ЕкатериныВдруг узнали – это тот!Он слетел на дно долиныС пышных бронзовых ворот.Чтобы песнь прощальной болиДольше в памяти жила,Осень смуглая в подолеКрасных листьев принеслаИ посыпала ступени,Где прощалась я с тобойИ откуда в царство тениТы ушел, утешный мой.Октябрь 1916Севастополь «О, есть неповторимые слова...»
О, есть неповторимые слова,Кто их сказал – истратил слишком много.Неистощима только синеваНебесная и милосердье Бога.Зима 1916Севастополь «Высокомерьем дух твой помрачен...»
Высокомерьем дух твой помрачен,И оттого ты не познаешь света.Ты говоришь, что вера наша – сонИ марево – столица эта.Ты говоришь – моя страна грешна,А я скажу – твоя страна безбожна.Пускай на нас еще лежит вина,—Все искупить и все исправить можно.Вокруг тебя – и воды, и цветы.Зачем же к нищей грешнице стучишься?Я знаю, чем так тяжко болен ты:Ты смерти ищешь и конца боишься.1 января 1917Слепнево «Там тень моя осталась и тоскует...»
Там тень моя осталась и тоскует,В той светло-синей комнате живет,Гостей из города за полночь ждетИ образок эмалевый целует.И в доме не совсем благополучно:Огонь зажгут, а все-таки темно...Не оттого ль хозяйке новой скучно,Не оттого ль хозяин пьет виноИ слышит, как за тонкою стеноюПришедший гость беседует со мною?3 января 1917Слепнево «Да, я любила их, те сборища ночные...»
А. Л.[38]
Да, я любила их, те сборища ночные, —На маленьком столе стаканы ледяные,Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,Камина красного тяжелый, зимний жар,Веселость едкую литературной шуткиИ друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.5 января 1917Слепнево «О композиторе Артуре Лурье, с которым она сблизилась в самом начале 20-х годов и который, тогда же уехав с Ольгой Судейкиной, «героиней» «Поэмы без героя», в Париж, писал много лет спустя: «Мы жили вместе, втроем, на Фонтанке... Ане сейчас 73. Я помню ее 23-летней»,– Ахматова вспоминала обычно в связи с кем-то: с Мандельштамом, с Ольгой, с «Бродячей собакой». Посмеиваясь, рассказала, что «Артур обратился с просьбой из Америки»: не может ли она, пользуясь своим положением, содействовать постановке в Советском Союзе его балета «Арап Петра Великого». «Ничего умнее, чем балет о негре среди белых, он там сейчас придумать не мог»,– тогда было время расовых столкновений».
Анатолий Найман. «Рассказы о Анне Ахматовой» «Не оттого ль, уйдя от легкости проклятой...»
Не оттого ль, уйдя от легкости проклятой,Смотрю взволнованно на темные палаты?Уже привыкшая к высоким, чистым звонам,Уже судимая не по земным законам,Я, как преступница, еще влекусь туда,На место казни долгой и стыда.И вижу дивный град, и слышу голос милый,Как будто нет еще таинственной могилы,Где день и ночь, склонясь, в жары и холода,Должна я ожидать последнего суда.12 января 1917Слепнево «Двадцать первое. Ночь. Понедельник...»
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.Очертанья столицы во мгле.Сочинил же какой-то бездельник,Что бывает любовь на земле.И от лености или со скукиВсе поверили, так и живут:Ждут свиданий, боятся разлукиИ любовные песни поют.Но иным открывается тайна,И почиет на них тишина...Я на это наткнулась случайноИ с тех пор все как будто больна.Январь 1917Петербург«Мы не умеем прощаться...»
Мы не умеем прощаться, —Все бродим плечо к плечу.Уже начинает смеркаться,Ты задумчив, а я молчу.В церковь войдем, увидимОтпеванье, крестины, брак,Не взглянув друг на друга, выйдем...Отчего всё у нас не так?Или сядем на снег примятыйНа кладбище, легко вздохнем,И ты палкой чертишь палаты,Где мы будем всегда вдвоем.Март 1917Петербург «Еще весна таинственная млела...»
Еще весна таинственная млела,Блуждал прозрачный ветер по горам,И озеро глубокое синело, —Крестителя нерукотворный храм.Ты был испуган нашей первой встречей,А я уже молилась о второй,И вот сегодня снова жаркий вечер, —Как низко солнце стало над горой...Ты не со мной, но это не разлука:Мне каждый миг – торжественная весть.Я знаю, что в тебе такая мука,Что ты не можешь слова произнесть.14 апреля 1917Петербург «И мнится – голос человека...»
И мнится – голос человекаЗдесь никогда не прозвучит,Лишь ветер каменного векаВ ворота черные стучит.И мнится мне, что уцелелаПод этим небом я одна, —За то, что первая хотелаИспить смертельного вина.Лето 1917Слепнево «Для того ль тебя носила...»
Для того ль тебя носилаЯ когда-то на руках,Для того ль сияла силаВ голубых твоих глазах!Вырос стройный и высокий,Песни пел, мадеру пил,К Анатолии далекойМиноносец свой водил.На Малаховом курганеОфицера расстреляли.Без недели двадцать летОн глядел на Божий свет.1918Петербург Стихотворение «Для того ль тебя носила...» обращено к младшему брату – Виктору Андреевичу Горенко (1896—1976). В 1916 г., окончив Морской корпус, мичман Горенко был направлен в Севастополь; до 1917 г. служил на миноносце «Зоркий». Семья получила известие (не соответствовавшее действительности) о его гибели.
«Совершеннейшее стихотворение <…> Распространяться о совершенстве его совестно, из-за темы и соответствия теме, в котором совершенство и состоит; а все-таки, как мелодично и воздушно «Анатолии далекой», после чего неверная рифма, чуть дальше, ранит, в сердце бьет еще верней; и как точно: «мадеру», как еще больней для тех, кто помнит, что моряки у нас именно мадеру пили всего охотней. Так что есть тут и «звенела музыка», и устрицы или перчатка не на ту руку, но в другом объеме, в широкости, которая личной, «своей» жизни не исключает, но которую Ахматова, 20 июля 1914 года, раз навсегда, включила в личную свою жизнь».
Владимир Вейдле. «О поэтах и поэзии» «Под бледным небом родины моей…»
(Из книги «Подорожник»)
Марина Цветаева – Анне Ахматовой Москва, 26-го русского апреля 1921 г.
Дорогая Анна Андреевна!
Так много нужно сказать – и так мало времени! Спасибо за очередное счастье в моей жизни – «Подорожник». Не расстаюсь, и Аля не расстается. Посылаю Вам обе книжечки, надпишите.
Не думайте, что я ищу автографов, – сколько надписанных книг я раздарила! – ничего не ценю и ничего не храню, а Ваши книжечки в гроб возьму – под подушку!
Еще просьба: если Алконост возьмет моего «Красного Коня» (посвящается Вам) – и мне нельзя будет самой держать корректуру,– сделайте это за меня, верю в Вашу точность.
Вещь совсем маленькая, это у Вас не отнимет времени.
Готовлю еще книжечку: «Современникам» – стихи Вам, Блоку и Волконскому. Всего двадцать четыре стихотворения. Среди написанных Вам есть для Вас новые.
Ах, как я Вас люблю, и как я Вам радуюсь, и как мне больно за Вас, и высоко от Вас! – Если были бы журналы, какую бы я статью о Вас написала – Журналы – статью – смеюсь! – Небесный пожар!
Вы мой самый любимый поэт, я когда-то – давным-давно – лет шесть тому назад – видела Вас во сне, – Вашу будущую книгу: темно-зеленую, сафьяновую, с серебром – «Словеса злотые»,– какое-то древнее колдовство, вроде молитвы (вернее – обратное!) – и – проснувшись – я знала, что Вы ее напишете.
Мне так жалко, что все это только слова – любовь – я так не могу, я бы хотела настоящего костра, на котором бы меня сожгли.
Я понимаю каждое Ваше слово: весь полет, всю тяжесть. «И шпор твоих легонький звон», – это нежнее всего, что сказано о любви.
И это внезапное – дико встающее – зрительно дикое «ярославец». – Какая Русь!
Напишу Вам о книге еще.
Как я рада им всем трем – таким беззащитным и маленьким! Четки – Белая стая – Подорожник. Какая легкая ноша – с собой! Почти что горстка пепла.
Пусть Блок (если он повезет рукопись) покажет Вам моего Красного Коня. (Красный, как на иконах). – И непременно напишите мне, – больше, чем тогда! Я ненасытна на Вашу душу и буквы.
Целую Вас нежно, моя страстнейшая мечта – поехать в Петербург. Пишите о своих ближайших судьбах, – где будете летом, и все.
Ваши оба письмеца ко мне и к Але – всегда со мной.
М. Ц. «На шее мелких четок ряд...»
На шее мелких четок ряд,В широкой муфте руки прячу,Глаза рассеянно глядятИ больше никогда не плачут.И кажется лицо бледнейОт лиловеющего шелка,Почти доходит до бровейМоя незавитая челка.И непохожа на полетПоходка медленная эта,Как будто под ногами плот,А не квадратики паркета.А бледный рот слегка разжат,Неровно трудное дыханье,И на груди моей дрожатЦветы небывшего свиданья.1913 «Ты мог бы мне сниться и реже...»
Ты мог бы мне сниться и реже,Ведь часто встречаемся мы,Но грустен, взволнован и неженТы только в святилище тьмы,И слаще хвалы серафимаМне губ твоих милая лесть...О, там ты не путаешь имяМое. Не вздыхаешь, как здесь.1914 «В каждых сутках есть такой...»
В каждых сутках есть такойСмутный и тревожный час.Громко говорю с тоской,Не раскрывши сонных глаз,И она стучит, как кровь,Как дыхание тепла,Как счастливая любовь,Рассудительна и зла.1916Царское Село «Словно ангел, возмутивший воду...»
Словно ангел, возмутивший воду,Ты взглянул тогда в мое лицо,Возвратил и силу и свободу,А на память чуда взял кольцо[39].Мой румянец жаркий и недужныйСтерла богомольная печаль.Памятным мне будет месяц вьюжный,Северный встревоженный февраль.Февраль 1916Царское Село Адресат стихотворений «Словно ангел, возмутивший воду», «Эта встреча никем не воспета...», «По твердому гребню сугроба...», «А ты теперь тяжелый и унылый…», «Ты – отступник: за остров зеленый...», «Когда о горькой гибели моей...» – Б. В. Анреп.
«Я окошка не завесила...»
Я окошка не завесила,Прямо в горницу гляди.Оттого мне нынче весело,Что не можешь ты уйти.Называй же беззаконницей,Надо мной глумись со зла:Я была твоей бессонницей,Я тоской твоей была.5 марта 1916 Песенка[40] («Бывало, я с утра молчу...»)
Бывало, я с утра молчуО том, что сон мне пел.Румяной розе, и лучу,И мне – один удел.С покатых гор ползут снега,А я белей, чем снег,Но сладко снятся берегаРазливных мутных рек.Еловой рощи свежий шумПокойнее рассветных дум.Март 1916 «Эта встреча никем не воспета...»
Эта встреча никем не воспета,И без песен печаль улеглась.Наступило прохладное лето,Словно новая жизнь началась.Сводом каменным кажется небо,Уязвленное желтым огнем,И нужнее насущного хлебаМне единое слово о нем.Ты, росой окропляющий травы,Вестью душу мою оживи, —Не для страсти, не для забавы,Для великой земной любви.17 мая 1916Слепнево «Слову на языке любви дан глас провидческий, почти Боговдохновенный, в нем слиты земная страсть и толкование Священного Писания о Боге. Любовь есть воплощение бесконечности в конечном. Обращение этой связи приводит к вере или к поэзии.
Любовная поэзия Ахматовой – это прежде всего поэзия, в ней на поверхности лежит повествовательное начало, и всем читателям предоставляется чудесная возможность расшифровать горести и печали героини на свой вкус. <…>
Уровень ее стихов делает смешными биографический и фрейдистский подход, ибо конкретный адресат размывается и служит только предлогом для авторской речи. Искусство и инстинкт продолжения рода схожи в том плане, что оба сублимируют творческую энергию, и потому равноправны. Почти навязчивый мотив ранней лирики Ахматовой – не столько возрождение любви, сколько молитвенный настрой. Написанные по разным поводам, рожденные жизнью или воображением, стихи стилистически однородны, так как любовное содержание ограничивает возможности формального поиска. То же относится к вере. <…>
Постоянное рождение новой и новой любви в стихах Ахматовой – не отражение пережитых увлечений, это тоска конечного по бесконечности. Любовь стала ее языком, кодом для общения с временем, как минимум для настройки на его волну. Язык любви был ей наиболее близок».
Иосиф Бродский «Скорбная муза» (пер. с англ. А. Колотова) «И когда Ахматова обращается к Богу:
Ты, росой окропляющий травы,Вестью душу мою оживи, —Не для страсти, не для забавы,Для великой земной любви, —то если начало четверостишия очевидным образом повторяет молитву Иоанна Златоуста на 11-й час дня: «Господи, окропи в сердце моем росу благодати Твоея», – то конец столь же очевидно противопоставляется его молитве на 10-й час ночи: «Господи, сподоби мя любити Тя от всея души моея и помышления...» В контексте стихотворения эта «великая земная любовь» сродни карамазовскому толкованию евангельских слов о грешнице, которая «возлюбила много»: «...она «возлюбила много», – кричит Федор Павлович, – а возлюбившую много и Христос простил...» «Христос не за такую любовь простил...» – вырвалось в нетерпении у кроткого отца Иосифа».
Анатолий Найман. «Рассказы о Анне Ахматовой» «Ждала его напрасно много лет...»
Ждала его напрасно много лет.Похоже это время на дремоту.Но воссиял неугасимый светТому три года в Вербную субботу.Мой голос оборвался и затих —С улыбкой предо мной стоял жених.А за окном со свечками народНеспешно шел. О, вечер богомольный!Слегка хрустел апрельский тонкий лед,И над толпою голос колокольный,Как утешенье вещее, звучал,И черный ветер огоньки качал.И белые нарциссы на столе,И красное вино в бокале плоскомЯ видела как бы в рассветной мгле.Моя рука, закапанная воском,Дрожала, принимая поцелуй,И пела кровь: блаженная, ликуй!1916[41]«По твердому гребню сугроба...»
По твердому гребню сугробаВ твой белый, таинственный домТакие притихшие обаВ молчании нежном идем.И слаще всех песен пропетыхМне этот исполненный сон,Качание веток задетыхИ шпор твоих легонький звон.Март 1917 «Сразу стало тихо в доме...»
Сразу стало тихо в доме,Облетел последний мак,Замерла я в долгой дремеИ встречаю ранний мрак.Плотно заперты ворота,Вечер черен, ветер тих.Где веселье, где забота,Где ты, ласковый жених?Не нашелся тайный перстень,Прождала я много дней,Нежной пленницею песняУмерла в груди моей.Июль 1917Слепнево «О нет, я не тебя любила...»
О нет, я не тебя любила,Палима сладостным огнем,Так объясни, какая силаВ печальном имени твоем.Передо мною на колениТы стал, как будто ждал венца,И смертные коснулись тениСпокойно юного лица.И ты ушел. Не за победой,За смертью. Ночи глубоки!О, ангел мой, не знай, не ведайМоей теперешней тоски.Но если белым солнцем раяВ лесу осветится тропа,Но если птица полеваяВзлетит с колючего снопа,Я знаю: это ты, убитый,Мне хочешь рассказать о том,И снова вижу холм изрытыйНад окровавленным Днестром.Забуду дни любви и славы,Забуду молодость мою,Душа темна, пути лукавы,Но образ твой, твой подвиг правыйДо часа смерти сохраню.19 июля 1917Слепнево «В автографе <…> имеется посвящение «Г. Ф.». Г. Ф. – Григорий Герасимович Фейгин, приятель Ахматовой, человек, близкий к театральным кругам Петербурга. Летом 1917 г. ушел на фронт в составе «батальона смерти» и погиб этим же летом».
Михаил Кралин. Примечание к стихотворению «О нет, я не тебя любила…»(Ахматова А. А. Собр. соч. в 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 390) «А ты теперь тяжелый и унылый...»
А ты теперь тяжелый и унылый,Отрекшийся от славы и мечты,Но для меня непоправимо милый,И чем темней, тем трогательней ты.Ты пьешь вино, твои нечисты ночи,Что наяву, не знаешь, что во сне,Но зелены мучительные очи,—Покоя, видно, не нашел в вине.И сердце только скорой смерти просит,Кляня медлительность судьбы.Все чаще ветер западный приноситТвои упреки и твои мольбы.Но разве я к тебе вернуться смею?Под бледным небом родины моейЯ только петь и вспоминать умею,А ты меня и вспоминать не смей.Так дни идут, печали умножая.Как за тебя мне Господа молить?Ты угадал: моя любовь такая,Что даже ты не мог ее убить.22 июля 1917Слепнево «Я слышу иволги всегда печальный голос...»
Я слышу иволги всегда печальный голосИ лета пышного приветствую ущерб,А к колосу прижатый тесно колосС змеиным свистом срезывает серп.И стройных жниц короткие подолы,Как флаги в праздник, по ветру летят.Теперь бы звон бубенчиков веселых,Сквозь пыльные ресницы долгий взгляд.Не ласки жду я, не любовной лестиВ предчувствии неотвратимой тьмы,Но приходи взглянуть на рай, где вместеБлаженны и невинны были мы.27 июля 1917Слепнево «Течет река неспешно по долине...»
Течет река неспешно по долине,Многооконный на пригорке дом.А мы живем, как при Екатерине:Молебны служим, урожая ждем.Перенеся двухдневную разлуку,К нам едет гость вдоль нивы золотой,Целует бабушке в гостиной рукуИ губы мне на лестнице крутой.Лето 1917Слепнево «Ты – отступник: за остров зеленый...»
Ты – отступник: за остров зеленыйОтдал, отдал родную страну,Наши песни, и наши иконы,И над озером тихим сосну.Для чего ты, лихой ярославец[42],Коль еще не лишился ума,Загляделся на рыжих красавицИ на пышные эти дома?Так теперь и кощунствуй, и чванься,Православную душу губи,В королевской столице останьсяИ свободу свою полюби.Для чего ж ты приходишь и стонешьПод высоким окошком моим?Знаешь сам, ты и в море не тонешь,И в смертельном бою невредим.Да, не страшны ни море, ни битвыТем, кто сам потерял благодать.Оттого-то во время молитвыПопросил ты тебя поминать.Июль 1917Слепнево «И целый день, своих пугаясь стонов...»
И целый день, своих пугаясь стонов,В тоске смертельной мечется толпа,А за рекой на траурных знаменахЗловещие смеются черепа.Вот для чего я пела и мечтала,Мне сердце разорвали пополам,Как после залпа сразу тихо стало,Смерть выслала дозорных по дворам.Лето 1917 «Когда о горькой гибели моей...»
Когда о горькой гибели моейВесть поздняя его коснется слуха,Не станет он ни строже, ни грустней,Но, побледневши, улыбнется сухо.И сразу вспомнит зимний небосклонИ вдоль Невы несущуюся вьюгу,И сразу вспомнит, как поклялся онБеречь свою восточную подругу.1917 «Пленник чужой! Мне чужого не надо...»
Пленник чужой! Мне чужого не надо,Я и своих-то устала считать.Так отчего же такая отрадаЭти вишневые видеть уста?Пусть он меня и хулит и бесславит,Слышу в словах его сдавленный стон.Нет, он меня никогда не заставитДумать, что страстно в другую влюблен.И никогда не поверю, что можноПосле небесной и тайной любвиСнова смеяться и плакать тревожно,И проклинать поцелуи мои.1917 «Когда в тоске самоубийства...»
Когда в тоске самоубийстваНарод гостей немецких ждал,И дух суровый византийстваОт Русской Церкви отлетал,Когда приневская столица,Забыв величие свое,Как опьяневшая блудница,Не знала, кто берет ее, —Мне голос был. Он звал утешно,Он говорил: «Иди сюда,Оставь свой край, глухой и грешный,Оставь Россию навсегда.Я кровь от рук твоих отмою,Из сердца выну черный стыд,Я новым именем покроюБоль поражений и обид».Но равнодушно и спокойноРуками я замкнула слух,Чтоб этой речью недостойнойНе осквернился скорбный дух.Осень 1917Петербург «И вот одна осталась я...»
И вот одна осталась яСчитать пустые дни.О вольные мои друзья,О лебеди мои!И песней я не скличу вас,Слезами не верну.Но вечером в печальный часВ молитве помяну.Настигнут смертною стрелой,Один из вас упал,И черным вороном другой,Меня целуя, стал.Но так бывает: раз в году,Когда растает лед,В Екатеринином садуСтою у чистых водИ слышу плеск широких крылНад гладью голубой.Не знаю, кто окно раскрылВ темнице гробовой.1917. Конец года «Теперь никто не станет слушать песен...»
Теперь никто не станет слушать песен.Предсказанные наступили дни.Моя последняя, мир больше не чудесен,Не разрывай мне сердца, не звени.Еще недавно ласточкой свободнойСвершала ты свой утренний полет,А ныне станешь нищенкой голодной,Не достучишься у чужих ворот.1917. Конец года Ночью
Стоит на небе месяц, чуть живой,Средь облаков струящихся и мелких,И у дворца угрюмый часовойГлядит, сердясь, на башенные стрелки.Идет домой неверная жена,Ее лицо задумчиво и строго,А верную в тугих объятьях снаСжигает негасимая тревога.Что мне до них? Семь дней тому назад,Вздохнувши, я прости сказала миру.Но душно там, и я пробралась в садВзглянуть на звезды и потрогать лиру.Осень 1918Москва «Чем хуже этот век предшествующих? Разве...»
Чем хуже этот век предшествующих? РазвеТем, что в чаду печали и тревогОн к самой черной прикоснулся язве,Но исцелить ее не мог.Еще на западе земное солнце светит,И кровли городов в его лучах блестят,А здесь уж белая дома крестами метитИ кличет воронов, и вороны летят.Зима 1919 «Я познакомился с ней лишь через два года после того, как были написаны эти стихи, и бывал у нее довольно часто в 23-м и в первой половине следующего года. Она все приняла, и кресты эти, и воронов, голод, маузеры и наганы, серость новых хозяев, участь Блока, участь Гумилева, осквернение святынь, повсюду разлитую ложь. Она все приняла, как принимают беду и муку, но не склонилась ни перед чем. Оценка происшедшего и происходившего подразумевалась; не было надобности об этом и упоминать. Перед моим отъездом Анна Андреевна просила меня навести в парижской русской гимназии справки насчет условий, на которых приняли бы туда ее сына, если бы она решилась отправить его в Париж. Я справок не наводил, не очень в это предприятие верил, да и писать ей боялся, чтобы ей не повредить. Сама она никуда уезжать не собиралась. Ее решение было непреложно; никто его поколебать не мог. Пытались многие, друзья ее один за другим уезжали или готовились уехать. Часть их переходила границу тайно; они предлагали перевести и ее. Такого же рода предложения получала она и от уехавших. С улыбкой рассказывала мне об этом. Я ее уезжать не уговаривал, и не только из робости; не стал бы уговаривать, даже если был бы старше ее и связан с ней давнею большою дружбой. Я чувствовал и что она останется, и что ей нужно остаться. Почему «нужно», я, быть может, тогда и не сумел бы сказать, но смутно знал: ее поэзия этого хотела, ее не рожденные еще стихи могли родиться только из жизни, сплетенной с другими, со всеми жизнями в стране, которая, для нее, продолжала зваться Россией».
Владимир Вейдле. «О поэтах и поэзии» «Я спросила у кукушки...»
Я спросила у кукушки,Сколько лет я проживу...Сосен дрогнули верхушки,Желтый луч упал в траву.Но ни звука в чаще свежей...Я иду домой,И прохладный ветер нежитЛоб горячий мой.1 июня 1919Царское Село
