Подруги перестали общаться. Даже когда Альбину в очередной раз привезли в клинику, Оксана Яновна намеренно препоручила ее заботам другого врача. Во время обходов — как главврач она не могла ими манкировать — ее обязательно сопровождала свита. Присутствие посторонних исключало возможность частных разговоров с пациенткой. И хотя Альбина в последнее время явно выказывала желание помириться, Ксана держалась подчеркнуто вежливо и отстраненно. В конце концов, ее терпение небеспредельно, и Альбина уже давно вычерпала свою порцию.

Так что напрасно Виктор явился сегодня со своим диким предложением. Оксана не собирается возлагать очередную жертву на алтарь погибшей дружбы. Какие бы зловещие замыслы ни вынашивала Альбина.

Да, но что мешает Виктору наплевать на Ксанин отказ? Конечно, она нужна ему как посредница… Но в крайнем случае он прекрасно справится и собственными силами. Действительно, с чего это она вдруг решила, что Турусов ее послушается? Люди для него — пешки, он не задумываясь сломает жизнь любому, тем более постороннему человеку, если это сулит хоть какую-то выгоду. А в данном случае речь идет о сохранности его собственной шкуры. И, если не врет, о безопасности Маришки. Да он и задумываться не станет, что ему Ксанино согласие?

— Ну нет! — громко сказала Оксана Яновна. — На этот раз ничего у тебя не выйдет. Я сдержу свое слово.

Она потянулась к телефонному аппарату, набрала номер справочной городского аэропорта и включила автодозвон. Через несколько минут ей ответили.

— Скажите, пожалуйста, когда ближайший рейс на Москву?

Нет, бессонница началась позже. Тогда, слетав в Москву, она вернулась успокоенная и довольная собой. Кошмар начался через неделю, когда ее подловил этот скользкий тип… как его… Виталий. У Оксаны все поплыло перед глазами, когда она поняла, о чем он говорит. Она не помнила, что ему пообещала и как он ушел. Помнила только ощущение ужаса и бессилия, навалившееся на нее бетонной плитой. Почему, ну почему она не поверила тогда Турусову? Зачем бросилась в Москву? Дура! Думала оградить от опасности ни в чем не повинную девчонку, а вместо этого заварила такую жуткую кашу — хоть криком кричи! А все этот щенок, этот мерзкий выскочка! Почему он не подошел к ней в аэропорту? Как просто тогда было все исправить — до смешного просто. А теперь придется перевернуть небо и землю, чтобы найти и вовремя обезвредить бомбу с запущенным уже часовым механизмом.

Оксана бросилась разыскивать Турусова, который, как нарочно, отправился в очередную поездку по области. И, видно, ездил по каким-то совсем уж медвежьим углам, потому что противный механический голос по телефону неизменно сообщал, что абонент отключен или находится вне зоны действия сети. Пришлось обратиться в губернаторский офис, с тем чтобы ему отправили телефонограмму в райцентр, где Турусова ожидали на следующий день. А на следующий день убили Альбину. И, что самое страшное, на этом все не кончилось. Нет никакой гарантии, что не будет новых жертв, что Ксане и Турусову удастся сохранить свою общую тайну и что, выйдя на свет Божий, правда не покалечит их и чужие судьбы.

* * *

Виталий с ненавистью посмотрел на телефонную трубку, пиликающую противными короткими гудками, и швырнул ее в гнездо. Как смеет эта глупая слепая курица воротить от него нос! Ведь он рисковал жизнью, чтобы ее спасти. Впрочем… как раз об этом Марине ничего не известно. Виталий не стал посвящать ее в подробности, опасаясь, что она из чистоплюйства отвергнет его замечательный план. Дурак! Если бы он как следует ее припугнул, Марина, как пить дать, потеряла бы от страха голову и положилась бы во всем на него. Как миленькая согласилась бы на все его предложения, и теперь не посмела бы обращаться с ним, как… как с говорящим куском дерьма.

«Когда-то мне казалось, что ты — человек думающий и чувствующий. Потом я поняла, что насчет чувств погорячилась, выдала желаемое за действительное. А теперь ты лишил меня последней иллюзии. После всего, что случилось, человек с зачатками интеллекта постарался бы сделать все возможное, чтобы я забыла о его существовании».

Идиотка! Резонерствующая идиотка. С какой радостью Виталий послушался бы ее надменного совета и посмотрел бы, как от нее останется мокрое место! Беда в том, что он не может позволить себе остаться в стороне. Потому что неделю назад сам потерял от страха голову и побежал за помощью к Вольской. Признался ей во всем, как последний лох. Теперь, если с Мариной что-нибудь случится, ему не жить.

На что он, спрашивается, надеялся, посвящая Вольскую в свою тайну? Почему решил, что она сумеет защитить и Маришку, и его? Маришку-то, может, и сумеет — вон как она перепугалась за свою крестницу, прямо с лица вся помертвела. А на Виталия ей глубоко наплевать. Какое Вольской дело, что он подставляет свою шею, пытаясь спасти девушку? Для Оксаны Яновны он, Виталий, — ноль, пустое место. И даже хуже. Она смотрела на него, как солдат на вошь. Говорила, поджимая губы, чуть ли не кривясь:

— Позвоните еще раз, немедленно все отмените. Скажите, что передумали.

— Раскомандовалась, сука! Щас! Все брошу и побегу звонить, — бормотал Виталий себе под нос, возвращаясь от Вольской. — Спешу и падаю! Жду не дождусь, чтобы меня поскорее размазали по стенке!

Все они, все — и Вольская, и Альбина, и Турусов, и Марина — одним миром мазаны. Виталий для них — смерд, рвущийся в парадную господского дома, свиное рыло в калашном ряду, выскочка, парвеню. Какое право они имеют относиться к нему, как к навозной мухе? Он такой же человек, как они, а может, и получше. В его стремлении сделать карьеру, пробиться наверх, занять достойное положение среди богатых и знаменитых нет ничего зазорного. Разве его вина, что это достойное положение не обеспечено ему по праву рождения? Что ему приходится лезть из кожи вон и порой совершать не вполне красивые поступки ради своего будущего? И уж не им, самодовольным зажравшимся хозяевам жизни, его судить.

* * *

Он родился в самой обыкновенной советской семье. Отец — заводской инженер, мать — штамповщица. Бабушка, мамина мама, всю жизнь проработала подавальщицей в заводской столовой. Родители отца, люди деревенские, трудились в совхозе. И страшно гордились сыном, выбившимся в люди.

Лет до десяти Виталий разделял их гордость, хвастал отцом-инженером и собирался пойти по его стопам. Потом приятель-одноклассник просветил его, сказав, что инженеров сейчас как грязи, зарплата у них грошовая, и идут на нее одни неудачники. Виталий сгоряча врезал дружку в ухо, но после призадумался и понял, что правда в его словах есть.

Отец зарабатывал в полтора раза меньше матери и был каким-то очень уж тихим, незаметным, чтобы служить образцом для подражания. Верховодила в семье мать — крепкая, шумная, резкая на язык. Она частенько распекала отца за слюнтяйство и покладистость. Правда, быстро остывала, мягчела и говорила ласково, но как-то жалостливо: «Ладно уж, интеллигент! Пошли ужинать (пить чай, смотреть телевизор)». Получалось, что интеллигентность — вовсе не достоинство, а что-то вроде досадного, но простительного дефекта.

Однако идти в рабочие Виталий тоже не хотел. Мать возвращалась с завода усталая, раздраженная, кляла на чем свет стоит пьянчуг работяг и жаловалась на начальство: «Ведут себя, как баре, а сами — бездельники и неумехи. Поставь к станку — треть нормы не выполнят!»

Виталий начал приглядываться к соседям и знакомым, оценивать их благополучие и положение в обществе. И с удивлением убедился, что почти все вокруг живут тяжело и бедно. Учителя, инженеры, врачи, библиотекари, рабочие, дворники… Исключение составляли продавцы и завмаги, но народ их дружно ненавидел, обзывал ворьем, злорадствовал, если кого-то из «торгашей» сажали за растрату или спекуляцию. Еще процветали партийные деятели и городская власть. Но и они не пользовались общей любовью. А главное, Виталий совершенно не представлял, где можно получить профессию партийного работника и какой в ней, собственно, смысл.

Когда ему исполнилось четырнадцать, стало ясно, что смысла никакого. В стране начались пертурбации, и даже тот парадно-лицемерный почет, которым окружали «вождей» средства массовой информации и карьеристы-прихлебатели, стремительно испарялся. Одновременно с этим процессом окончательно опустели магазинные прилавки, остановились заводы, людям перестали платить зарплату. Семья Виталия, прежде худо-бедно сводившая концы с концами, теперь по-настоящему бедствовала. Если бы не папины родители, время от времени присылавшие с оказией сало, овощи, творог и сметану, в доме нечего было бы есть.

Самое неприятное, что на фоне всеобщего обнищания вдруг явили себя нувориши, выставляя напоказ свое богатство. Пышным цветом процветали кооперативщики, рэкетиры, проститутки и сутенеры. Новые «сливки общества» не могли похвастать ни талантами, ни безупречной репутацией, ни культурой, а зачастую даже средним образованием. Все прежние представления Виталия о достойном поприще оказались пшиком. Выходило, что чуть ли не самый верный путь к благополучию лежит через криминал и даже тюрьму. Многие ребята в классе Виталия записывались в буйно расплодившиеся секции дзюдо, каратэ, тэквандо. Виталик охотно последовал бы их примеру, но у родителей не хватало денег даже на еду и одежду.

Зато у него был друг — спившийся художник и по совместительству истопник. Он, разумеется, не принадлежал к сливкам общества, но обладал достаточно проницательным умом и богатым жизненным опытом и дал хороший совет.

— Не грусти, брат, — сказал он, когда Виталик пожаловался ему на жизнь. — Вся эта шушера по большей части перестреляет друг друга. А оставшиеся пообтешутся и заведут цивилизованный бизнес. Поскольку с образованием у них неважно, им понадобятся профессионалы. Управляющие, экономисты, юристы, специалисты по рекламе, аналитики. Платить будут хорошие бабки. Так что давай, дружок, учись, пока за это денег не дерут. Все в твоих руках.

Виталий воспринял совет, как прямое руководство к действию. Приналег на учебу, вышел в отличники. Трезво оценивая свои возможности, он понимал, что в столичный вуз ему не проскочить, а в местный, Старградский — почему бы нет? Оказалось, и это непросто. На юридический факультет местного университета (а Виталий выбрал именно юридический) конкурс был выше шести человек на место. Как и следовало ожидать, он не прошел, загремел в армию. Чуть не загнулся там поначалу, но ничего, выдюжил. И за два года не растерял решимости выбиться в люди. После дембеля поступил на подготовительное отделение юрфака. Теперь баллы, набранные на вступительных экзаменах, для него не играли роли — лишь бы сдать, да и подготовительное помогло, и на этот раз Виталий легко поступил.

В день защиты диплома — после защиты — он был пьян как сапожник. Не столько от водки, сколько от восторга и гордости. Он сумел, он прорвался! Теперь весь мир у него в кармане!

Наив! Через полгода обивания порогов он наконец постиг печальную истину. Устроиться на приличное место без связей невозможно. Может, когда-то в стране и ощущалась нехватка юристов, но за девять лет их расплодилось достаточно.

В конце концов Виталий устроился в префектуру в отдел социальной защиты населения. Консультировал обиженных пенсионеров, многодетных мамаш, обманутых ушлыми фирмачами наемных работников. Зарплата была мизерной, но он полагал, что завяжет полезные знакомства, которые со временем обеспечат ему престижную высокооплачиваемую должность.

Тщетная надежда. Большие и даже средней руки начальники мелочевку вроде Виталия не замечали. На его попытки обратить на себя внимание досадливо морщились и держались подчеркнуто холодно. Нечего, дескать, всякой шушере лезть со своими амбициями к солидным людям. Виталий оставил свои смешные попытки и начал обдумывать другую стратегию проникновения в неприступную крепость городской элиты. Вскоре предстояли выборы губернатора, и он решил влиться в ряды волонтеров, помогавших кандидатам в проведении предвыборной кампании. Он долго сомневался, на кого поставить, и по размышлении выбрал Турусова, действующего губернатора. Хотя соперники у Турусова были серьезные, Виталий рассудил, что Виктор Палыч без дела всяко не останется. Даже если проиграет выборы, выторгует себе какую-нибудь хлебную должность. А не выторгует — тоже не страшно. За будущее хозяина кирпичного завода, завода пластмассовых изделий, лесопилки и еще полутора десятков предприятий помельче можно не беспокоиться. И место для лишнего юриста в его хозяйстве всегда отыщется.

С этими утешительными мыслями Виталий явился в губернаторскую штаб-квартиру предвыборной кампании. Здесь его ждало разочарование. С толпами добровольных помощников из населения общались какие-то мелкие клерки. Виталию вручили баллончик с клеем, рулон плакатов и план города с указанием мест, где эти плакаты следовало развесить. Буркнули ему что-то ободряюще-благодарное и переключились на следующего волонтера.

Две недели Виталий, скрипя зубами, клеил плакаты и распихивал по почтовым ящикам листовки. Потом его терпение лопнуло. В один прекрасный день он решительно потребовал у клерка, дающего ему очередное поручение, свидания с распорядителем более высокого ранга.

— Я — дипломированный юрист. Работаю в отделе социальной защиты населения и хорошо знаком с нуждами самого широкого слоя избирателей. У меня есть предложение по поводу предвыборной программы. Можно включить в нее два-три пункта по изменению местного законодательства, которые действительно будет легко выполнить. Это мелочь, но я уверен, что популярность Турусова заметно возрастет. Люди поймут, что он на деле вникает в их трудности.

— Интересно-интересно, — пробормотал клерк довольно безразличным тоном. — Но вы можете изложить свои предложения мне, а я передам их выше.

— Ну уж нет, — твердо сказал Виталий. — Я изложу их лично губернатору или кому-нибудь из его ближайших помощников. И вообще, мне кажется, что меня используют нерационально. Разносить листовки и расклеивать плакаты может любой безграмотный болван. А я хочу работать в креативной команде.

Парень заколебался. Спросил нет ли пунктов, подобных тем, что собирается предложить Виталий в программах других кандидатов. А потом все-таки отвел его к креативщикам.

Разумеется, к губернатору его не допустили. Виталий беседовал с одним из турусовских референтов. Предложение пришлось ко двору. Его повысили. Доверили писать тексты листовок. Не бог весть какое повышение, конечно, — тем же самым занимались минимум два десятка девиц и молодых людей из рекламных агентств. Еще с десяток пиарщиков комплировали из их текстов свои варианты, которые потом просматривали начальники, утверждавшие окончательную редакцию. Но, как бы то ни было, в креативную группу Виталий попал. И время от времени даже видел губернатора живьем. Правда, личной беседы не удостоился.

«Ничего, — успокаивал себя Виталий. — Подожду, пока мое лицо ему примелькается, изобрету еще какой-нибудь удачный ход и постараюсь, чтобы меня не затерли».

Таким удачным изобретением стал текст лозунга: «Кто не с нами, тот против ВАС!» Виталий намеренно не сказал никому о своей идее, а просто взял маркер, полосу бумаги, написал лозунг и быстро повесил на стену, когда губернатор ненадолго заглянул в штаб-квартиру.

Турусов плакат заметил и оценил.

— Молодцы! — сказал он, любуясь хлесткой надписью. — Кто автор-то?

Виталий скромно вышел вперед и удостоился отеческого похлопывания по плечу.

— Неплохо придумано. Надо будет, конечно, показать имиджмейкерам, но мне нравится. Ей-богу, нравится. Коротко и ясно. Звать-то тебя как?

Имиджмейкеры лозунг приняли, но на положении Виталия в группе это почти не сказалось. Он по-прежнему писал тексты листовок. Зато Турусов теперь благосклонно кивал ему при встрече, а один раз даже милостиво подал ручку.

Они победили. Турусова избрали на второй срок. В честь победы губернатор устроил грандиозный банкет-фуршет, куда пригласили всех волонтеров. Там, на банкете, Виталий впервые увидел Марину.

Она его поразила. И вовсе не сногсшибательным нарядом, не красотой. Его загипнотизировало выражение ее лица — абсолютно бесстрастное, без следа каких-либо эмоций. Лицо сфинкса. Взгляд — не то чтобы невидящий, а как бы обращенный внутрь себя. Она улыбалась, пожимала руки, что-то говорила, что-то пила, но, наблюдая за девушкой, Виталий не мог отделаться от ощущения, что ее здесь нет, что она отправила на это мероприятие пустую телесную оболочку, а сама осталась где-то далеко. Он подумал, что так должен вести себя человек, вынужденный непременно присутствовать на публичной встрече, несмотря на внезапно постигшее его несчастье, даже горе.

Виталий с трудом подавил желание подойти к ней, расспросить, утешить, предложить помощь. Неуместный порыв. Даже если не принимать во внимание условности вроде той, что они незнакомы, обстановка совершенно не располагала к личным разговорам. За спиной девушки маячили два суровых молодых человека, которых Виталий определил про себя, как «людей в штатском». В непосредственной близости от этой троицы нарезала круги капризного вида мадам — супруга губернатора. Она сверлила девушку и подходивших к ней гостей острым хищным взглядом.

Виталий принял решение не форсировать события. Девушка его заинтриговала, а то обстоятельство, что она, по-видимому, дочь губернатора, делало знакомство с ней более чем заманчивым. Но не зная броду, не суйся в воду. Разумнее сначала навести справки, узнать, что она собой представляет, чем занимается, где бывает, а потом подстроить «случайную» встречу.

Конечно, губернаторская дочь — завидная невеста, у нее должны быть орды поклонников. Однако интуиция подсказывала Виталию, что, несмотря на свой статус, девушка очень одинока. Ей нужен друг — бескорыстный, не строящий далеко идущих планов. Человек, с которым она могла бы просто поболтать. Может быть, выплакаться в жилетку.

Виталий пристроился в уголке и стал наблюдать за людьми, подходящими к незнакомке, прикидывая, к кому из них можно обратиться за информацией. Выбор пал на экзальтированную девицу, которая бросилась губернаторской дочке на шею, отступила, снова бросилась на шею и оживленно что-то затараторила. Минуту спустя девица спохватилась, обернулась к своему спутнику, дернула его за рукав и вытолкнула вперед — должно быть, представила подруге. Молодой человек, неловко переминаясь с ноги на ногу, с явным трудом выдавливал из себя приличествующие случаю любезности. Губернаторская дочь наблюдала за его потугами с улыбкой, и Виталию показалось, что впервые за вечер ее глаза ожили.

И тут же снова помертвели. К компании подплыла губернаторша и бесцеремонно встряла в разговор. Шальная девица, натянуто улыбаясь, что-то отвечала, но, как только позволила пауза, мгновенно слиняла, утащив за собой спутника. Парочка остановилась у колонны неподалеку от наблюдательного поста Виталия.

— Сука! — громко прошипела девица. — Игореш, сходи, раздобудь выпивки. Меня всю трясет. И закуски прихвати, не то я пьяный скандал учиню.

Молодой человек удалился к столам с фуршетными яствами, а Виталий, воспользовавшись случаем, подошел к девице.

— Извините, мы незнакомы. Меня зовут Виталий. Если можно, я хотел бы у вас кое о чем спросить. Честное слово, мои намерения вполне невинны…

Девица посмотрела на него с сомнением, но представилась:

— Катя.

— Очень приятно. Знаете, Катя, я юрист, и в силу профессии меня очень интересуют характеры и взаимоотношения людей. Только что я стал случайным свидетелем сцены с вашим участием. Не могли бы вы объяснить мне, кто эта девушка, и какое отношение имеет к ней жена губернатора? И что, собственно произошло? Мне показалось, вы очень расстроились.

— Еще бы! Я… — девица вдруг замолчала и бросила на Виталия подозрительный взгляд. — А вы, часом, не журналист? Не репортер какой-нибудь желтой газетенки?

— Помилуйте, Катя! Разве я похож на папарацци? Хотите покажу вам пропуск? Видите: префектура, отдел социальной защиты, юрист-консультант. Здесь я потому, что помогал команде Турусова во время предвыборной кампании. Если хотите, можете справиться обо мне у помощников.

— Проехали! — Девица расслабилась. — Я догадываюсь, почему вас заинтересовала эта сцена. К Маринке хотите подкатиться, да? Что ж, в добрый путь. Я готова благословить любого охотника за приданым, лишь бы он вырвал ее из когтей этой гарпии. Только ничего у вас не выйдет, любезный. Альбина Николаевна стережет дочь, как не стерегут Алмазный фонд. — В эту минуту вернулся ее спутник с двумя фужерами и тарелкой. Катя повернулась к нему: — Игореш, не смотаешься за дополнительной порцией? Можешь особенно не торопиться, у нас тут конфиденциальный разговор.

Безропотный Игореша молча вручил ей бокал, другой бокал и тарелку отдал Виталию, изобразил что-то вроде кивка-поклона и удалился. Катя подняла бокал и с чувством произнесла:

— Чтоб Альбина сдохла! Желательно, в муках.

Виталий с сомнением посмотрел на свое шампанское.

— Довольно радикальный тост. Некоторые, знаете ли, считают, что мысль материальна.

— Ну и прекрасно, — жестко сказала Катя и залпом выпила шампанское. — Думаю, когда я вам все расскажу, вы ко мне присоединитесь. Слушайте же. Мой отец был заместителем Турусова еще в достославные советские времена. Когда мне было девять, его перевели в Старград из района, и меня отдали в ту же школу, в тот же класс, где училась Маришка. Сначала она мне страшно не понравилась — холодная, спесивая, просто принцесса на горошине какая-то. Но наши мамаши из кожи вон лезли, чтобы нас подружить. Таскали нас друг к другу в гости, водили в театр, на концерты, вывозили вместе на дачу. Наверное, будь мы родными сестрами, нам бы все равно не удалось проводить больше времени друг с другом. Тут уж, хочешь не хочешь, познакомишься ближе. И я постепенно поняла, что Маришка совсем не такая, какой кажется. Эта ее холодность — просто скафандр, защитный экран. На самом деле она ужасно добрая, ранимая и глубоко несчастная. Ей с младенчества твердили, что мама опасно больна и в любой момент может умереть, что ее нельзя огорчать, нельзя капризничать, нельзя настаивать на своем. Представляете, какой груз ответственности для маленького ребенка? Маришка чуть не с четырех лет научилась подавлять в себе все эмоции, которые могли расстроить ее маму. А расстроить маму могло что угодно: Альбина — баба непредсказуемая.

Однажды Маришка — ей тогда было восемь лет — подобрала бездомного щенка и уговорила гувернантку взять его домой. Альбина лежала в больнице, а Виктор Палыч дал слабину, пожалел дочку и разрешил оставить песика. Через два месяца эту сволочь выписали, и, явившись домой, она первым делом велела выбросить собаку на улицу. Маришка, за несколько лет не пролившая ни слезинки из страха огорчить любимую мамочку, на этот раз натурально не выдержала и расплакалась. Умоляла мерзавку, говорила, что Кузю любят все домашние, что прогонять его теперь, когда он привык, просто подло. Альбина Николаевна даже не сочла нужным ответить дочери. Рявкнула на домработницу: «Вы слышали, что я сказала?», обругала гувернантку, распустившую ей ребенка, и велела запереть Маришку в детской. Маришка все не могла успокоиться, рыдала так, что начала задыхаться. Тогда у домработницы не выдержали нервы, она проскользнула потихоньку в детскую и шепнула, что отвела Кузю к своей матери и Маришка сможет его навещать. В тот же вечер девушке отказали от места без объяснения причин. Маришка простодушно проговорилась отцу, что Кузю отдали в хорошие руки.

Знаете, что она сказала мне, когда мы впервые поговорили по-человечески? «Катя, ты только не показывай моей маме, что мы подружились. По-моему, она не любит, когда мне хорошо». Ничего себе признаньице из уст десятилетней девочки, да? Я, честно говоря, ей тогда не поверила. Альбина Николаевна меня в свой дом чуть ли не волоком затаскивала, сводила нас вместе, как только могла. Казалось, ничто не доставит ей большего удовольствия, чем наша с Маришкой дружба. Но Маришке я о своих сомнениях ничего не сказала. Постаралась выполнить ее просьбу. При взрослых сидела с надутым видом и изо всех сил изображала смертельную скуку. Маришка вела ту же линию. Смотрела хмуро, слова цедила как бы через силу, пока нас не оставляли вдвоем. Но чем-то мы все-таки себя выдали. Какие притворщицы из десятилетних соплячек? Альбина что-то заподозрила и не постеснялась нас подслушать. А может, не заподозрила, а подслушала просто так, для профилактики. И меня внезапно перестали приглашать в дом, а в школе рассадили нас с Маришкой по разным партам. Теперь мы могли общаться только на переменах, вне школы за ней надзирала гувернантка. Я бросилась к матери за объяснениями. Мама отвела глаза и пробормотала что-то о болезни Альбины Николаевны и о том, что тяжело больные люди не всегда отвечают за свои поступки. И я поняла, что Маришка была права: по какой-то причине ее мамаше делается дурно, когда дочь хоть немного радуется жизни.

После меня Маришке навязали общество одной совершенно омерзительной вздорной девицы. Альбина Николаевна могла быть спокойна: с этой избалованной цацей Маришка не подружилась бы ни при каких обстоятельствах. А теперь Маришке точно так же подсовывают разных ублюдков в качестве кавалеров. Нормального парня к ней и близко не подпустят. У Альбины все под контролем. Но общество — это еще полбеды. Забота Альбины о дочери простирается гора-а-аздо дальше. Маришке навязывают все, к чему у нее не лежит душа. Еду, одежду, книжки, занятия… Она любит мясо — ее кормят рыбой, она предпочитает неброские тона — ее разряжают, как павлина, она интересуется химией и биологией, ее «поступают» на филологический. По сравнению с ней принцесса, заточенная в башню с драконом на входе, — просто счастливица. — Катя шумно перевела дух. — Ну что, поддержите теперь мой тост?

Виталий молча выпил шампанское.

— То-то же!

— Катя, а вам с Мариной по-прежнему запрещают общаться?

— Вы же видели! Запрещать не запрещают, а поговорить не дают. Разве что по разным партам теперь не рассаживают. Но на лекциях не больно-то пообщаешься. А в остальное время за ней постоянно топают эти два архангела. Собственно, они и на лекции заявляются. Только сидят сзади.

— Вы учитесь вместе?

— Угу. На одном факультете, правда, группы разные. А что?

— Катя, я так понял, что вы готовы поспособствовать моему знакомству с Мариной.

— Да я бы со всей душой, только что толку от моей готовности? Ну, представлю я вас Маришке, а через две минуты вас оттеснят, отведут в сторонку и вежливо попросят больше никогда к ней не приближаться. Говорю же: надзиратели с нее глаз не спускают.

— А письмо вы можете ей передать? Незаметно, чтобы никто не видел? Можно потихоньку засунуть в ее тетрадку на лекции.

— Ну, допустим, могу. Только зачем вам это нужно? Собираетесь заключить брак по переписке? Так его не признают действительным.

— Хотя бы затем, чтобы у Марины появилась своя тайна от Альбины Николаевны. Маленькая отдушина. То, что с ней делают, просто чудовищно. Так не обращаются с последними отморозками в зоне. А мне не нравится, когда страдают невинные.

— Лыцарь, значит? — усмехнулась Катя. — Да ладно, мне-то что до твоих мотивов? Пиши свое письмо. Передам.

— Если позволишь, не здесь и не сейчас. — Виталий выразительно обвел взглядом многолюдный зал. — Могу я попросить у тебя номер телефона?

Побудительные мотивы Виталия были не настолько кристальны, как он пытался представить. Конечно, Катин рассказ его потряс, вызвал негодование и желание хоть немного скрасить участь несчастной девушки, а заодно натянуть нос ее монструозной мамаше. Тут он не лукавил. Другое дело, что, не будь Марина губернаторской дочкой, благородный порыв Виталия, скорее всего, быстро сошел бы на нет. Однако положение девушки сулило в будущем серьезные выгоды ее друзьям. Это соображение в значительной мере подкрепило естественную, но не слишком стойкую склонность Виталия к милосердию и справедливости.

Письмо он сочинял три дня. Сложная это задача — расположить к себе незнакомого человека, заинтересовать, убедить в чистоте и искренности своих намерений. Чтобы подобрать верный тон и избежать банальностей, приходилось обдумывать буквально каждое слово. Изрядная стопка бумаги полетела в корзину, прежде чем Виталия удовлетворил результат. Но игра стоила свеч. Марина ему ответила.

Первое ее письмо было довольно сдержанным. Она вежливо благодарила Виталия за участие, задавала какие-то вопросы о его занятиях, интересовалась литературными пристрастиями. Описала забавный случай из своей студенческой жизни. На проникновенные, полные сочувствия пассажи Виталия, касавшиеся ее семейных обстоятельств, Марина попросту не ответила. Таким же вежливо-безличным оказалось и второе ее послание. И третье. А потом тон писем начал меняться. Сквозь холодноватую любезность начали прорываться отдельные откровенные, полные чувства фразы. Потом — целые абзацы. И наконец условности были отброшены вовсе.

Они писали друг другу так, как могут писать только самые близкие, родные люди. И даже больше. Близким людям нет необходимости выплескивать все свои чувства на бумагу. Они имеют возможность встретиться и выразить себя иначе — жестами, интонацией, прикосновениями. Виталий и Марина, лишенные такой возможности, вкладывали в слова всю душу.

Они обменивались письмами почти каждый день, но и этого казалось мало. Они начали назначать друг другу свидания — не настоящие, разумеется. Просто Марина сообщала, если на завтра планировался ее выход на концерт, в салон красоты или в гости, а Виталий ждал ее где-нибудь поблизости, чтобы пройти мимо случайным прохожим и на секунду встретиться с ней взглядом. Большего они не могли себе позволить. Марину постоянно сопровождали ее «архангелы», а то и мать, и бурили всех вокруг подозрительными взглядами. Заговорщики и так сильно рисковали. Охранникам положено иметь профессиональную память на лица, и, хотя Виталий старался менять внешность, его все равно могли засечь.

Их необычная связь длилась уже полгода, когда Катя, их личный почтальон, предложила Марине (в письменном виде, разумеется) смелый план.

Турусов был не единственным хозяином Старграда. В городе, как водится, имелся свой криминальный авторитет, «курирующий» местные теневые, да и не только теневые структуры. А у авторитета имелся племянник — тупой, агрессивный неандерталец лет двадцати. Как нетрудно догадаться, парень входил в круг молодых людей, которых Альбина Николаевна благосклонно допускала в общество дочери. Криминальный дядюшка, подумывая о выгодах родственного союза с губернатором, всячески подталкивал племянника к ухаживаниям за Мариной. Племяннику же девушка совсем не нравилась, но из почтения к грозному родственнику несчастному неандертальцу приходилось приглашать губернаторскую дочь на свои сейшены. Суть Катиного плана заключалась в том, что на этих вечеринках охрану оставляли за дверью помещения, где происходило главное действо.

«Вообще-то, я страшно не люблю бывать у этого питекантропа, — писала Виталию Марина. — Он сам, его дружки и подружки вызывают у меня нервную дрожь. Наверное, потому-то мать и не возражает против моих визитов к ним, несмотря даже на то, что там моим бодигардам не позволяют ходить за мной по пятам. Что ж, хоть раз ее пакости принесут пользу. Катька, как и вся местная золотая молодежь, знакома с Питекантропом. Ей ничего не стоит получить приглашение на очередную пьянку и привести с собой кавалера, то есть тебя. А меня приглашают всегда».

Это был прорыв. Они увиделись! Они разговаривали! И даже танцевали. Они могли рассчитывать на новую встречу. Правда, злоупотреблять гостеприимством Питекантропа не стоило. Альбина Николаевна, прекрасно знавшая об отвращении дочери к племяннику местного мафиози, безусловно, насторожилась бы, если бы Марина вдруг зачастила к нему в гости. Но время от времени любящая мать под тем предлогом, что неудобно постоянно игнорировать приглашения богатого наследника, сама выпихивала дочку в его вертеп. Эта нежная материнская забота гарантировала заговорщикам по меньшей мере одно свидание в два месяца. После мимолетных встреч на улицах им казалось роскошью часами видеть, слышать, касаться друг друга.

А потом разразилась катастрофа. Виталий так и не узнал, как Альбине удалось пронюхать о его встречах с Мариной. Они вели себя очень, очень осторожно. К Питекантропу Виталий всегда приходил только с Катей, усиленно за ней ухаживал, а если садился рядом с Мариной, то Катя обязательно сидела с другой стороны. Только очень наблюдательный человек мог заметить, что на самом деле Виталий приходит ради Марины. Среди оболтусов, прожигающих жизнь в компании Питекантропа, наблюдательных людей не наблюдалось. И тем не менее губернаторша дозналась до правды. Должно быть, от нее не ускользнули неуловимые перемены в поведении и настроении Марины, и, перебрав в уме все контакты дочери, Альбина Николаевна пришла к закономерному выводу, что вечеринки у Питекантропа — единственная возможная причина этих перемен. Только там она не могла контролировать дочь. Ну а дальнейшее — дело техники. Учинить «архангелам» Марины допрос с пристрастием, выведать, что одновременно с ней на пьянки Питекантропа всегда приходит Катя с кавалером, дознаться, что нигде больше Катя с этим кавалером не появляется, установить личность подозрительного субъекта… Да, должно быть, все было именно так. Иначе дальнейшие события не поддаются объяснению.

Однажды в кабинете Виталия появился личный шофер губернатора и тоном, не допускающим возражений, объявил, что Виктор Палыч немедленно хочет его видеть. По дороге в губернаторский офис сердце Виталия ухало вверх-вниз, как на американских горках. Первой пришла мысль, что Турусову понадобился свежий ум и он вспомнил о толковом юристе, выдвинувшем несколько удачных идей в предвыборную кампанию, — и душа замерла в сладостном предвкушении карьерного взлета. А в следующую минуту тоскливо сжалась от страха: вдруг Турусову доложили, что к его дочери подбивает клинья безродный выскочка, полное ничтожество… Нет, не может быть: о них с Мариной никто, кроме Кати, не знает. Да и не подбивал он клиньев, по большому-то счету… Просто пытался немного скрасить Маришкину жизнь. Турусов должен быть ему благодарен. Ведь он, в отличие от жены, искренне привязан к дочери. И страх снова сменялся радостным ожиданием.

Гадая, что понадобилось от него губернатору, Виталий перебрал в уме самые разные варианты, включая довольно фантастические. И все-таки оказался совершенно не готов к тому, что ждало его на самом деле.

Турусов встретил Виталия, как долгожданного гостя, — широко улыбнулся, встал из-за стола, протянул руку для рукопожатия. Но в глазах губернатора мелькнуло удивление, словно он не знал заранее, кого пригласил, и только теперь понял, что знаком с приглашенным. И еще одна странность поразила Виталия: за радушными манерами Виктора Палыча явно проглядывала нервозность. Это не лезло ни в какие ворота! Чтобы функционер, играющий в карьеристские игры со времен своей комсомольской юности, прожженный политик, прошедший огонь, воду и медные трубы, умеющий «держать лицо» в любых обстоятельствах, нервничал перед разговором с такой мелкой сошкой, как никому неведомый, захудалый, нищий юрист-консультант? Да что, в конце концов, происходит?

Турусов между тем не спешил рассеять недоумение Виталия. Усадил в кресло, велел секретарше принести кофе, вспомнил предвыборную кампанию, расспросил молодого человека о работе, о семье. Словно все не мог решиться на разговор, ради которого пригласил гостя. Но вот кофе был выпит, посторонние темы исчерпаны. Виктор Павлович встал, подошел к окну и, не глядя на Виталия, заговорил о жене. О ее болезни, сложном характере, странных капризах, которым он, Турусов, всегда старается потворствовать из любви и жалости к ней. И наконец перешел к сути.

— На этот раз моя супруга пожелала, чтобы вы, Виталий, стали ее личным помощником.

— Но… почему я? Ведь мы с Альбиной Николаевной даже не знакомы!

— Не знаю. Повторю, у моей жены временами бывают странные фантазии. Докопаться до рациональных причин ее поступков порой просто невозможно. Подозреваю, это как-то связано с ее болезнью. — Турусов повернулся к Виталию лицом. От его недавней нерешительности вдруг не осталось и следа. — Тебе-то не все равно, почему она тебя выбрала? — напористо спросил он, переходя на привычное для себя «ты». — Радоваться надо. Или ты не понимаешь, какие выгоды это сулит? Так я объясню. С сегодняшнего дня — в случае твоего согласия, конечно, — ты будешь зачислен в штат моей компании «Химиконт». Заместителем начальника юридического отдела. С окладом на порядок выше нынешнего. В свободное от поручений Альбины Николаевны время ознакомишься с работой отдела, изучишь всякие юридические тонкости и тому подобное. Позже, когда моей жене наскучит новая игрушка, приступишь к настоящей работе. Справишься, — а я уверен, что справишься, парень ты неглупый, — сделаю тебя начальником отдела и введу в совет директоров. Как тебе такая перспектива?