— На операторе — пуленепробиваемый жилет. Девушка отказалась. — Ну и глупая же ты, сука, подумал Лири. Уверен, Деннис предупредил вас, с какими мерзавцами имеете дело.

— Деннис сказал, что оператор — парень не дурак. — Паулсон приник к прицелу и повернул его. — Движение в дверях!

— Только бы никто не выкинул какого-нибудь фокуса, — пробормотал Лири.

— Объект номер один в поле зрения, — произнес Паулсон. — Расселл выходит из дома. Снайпер держит его на мушке.

— Видим, — послышалось эхо трех голосов одновременно.

Джон Расселл был огромным мужчиной. Ростом шесть футов пять дюймов и весом не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Когда-то его гигантское тело играло могучими мышцами, но теперь оно одрябло и разжирело. На нем были джинсы, однако торс — голый, головная повязка охватывала черные длинные волосы. На груди татуировка, отчасти исполненная профессиональными мастерами, но главным образом кустарная, сделанная в тюрьме. Расселл выглядел мужчиной, которого полицейские предпочитают встречать, держа в руке револьвер. Он двигался с ленивым высокомерием человека, готового нарушить правила в любую минуту.

— Объект номер один держит большой темно-синий револьвер, — произнес в микрофон Лири, оповещая всю группу. — Похоже, это крупнокалиберный «Смит»… Деннис, его поведение кажется мне странным…

— Чем? — послышался мгновенный ответ Блэка.

— Да, Майк прав, — заметил Паулсон, глядя на лицо Расселла в поле зрения прицела. Ему показалось, что глаза у того какие-то дикие. — Деннис, он принял большую дозу наркотиков! Немедленно отзови репортеров! — Но было уже поздно.

Паулсон держал голову Расселла в фокусе прицела. Теперь Расселл не был для него больше человеком. Он стал объектом, целью. Спецгруппа получила право на самостоятельные действия. По крайней мере руководитель местного отделения ФБР в этом отношении поступил правильно. Это значило, что, если события начнут развиваться в опасном направлении, спецгруппа могла предпринять такие действия, какие сочтет необходимыми старший агент. Более того, в соответствии с инструкцией о ведении огня права Паулсона как снайпера были определены совершенно четко. Если объект, по мнению снайпера, угрожает жизни другого агента или любого гражданского лица, его указательный палец нажмет с силой в четыре фунта три унции на спусковой крючок прецизионной винтовки, в телескопический прицел которой он сейчас смотрел.

— Только бы все вели себя спокойно, ради Христа, — прошептал снайпер. Его телескопический прицел системы «Юнертл» имел в поле зрения крест нитей и знаки для измерения расстояния до цели. Паулсон автоматически проверил расстояние и попытался ввести поправку на порывы ветра. Перекрестие прицела остановилось на голове Расселла, чуть вправо от уха — отличная убойная точка.

В происходящем у двери было что-то комичное и одновременно ужасное. Девушка-репортер улыбалась, поднося микрофон то к Расселлу, то к себе. Высокий оператор направлял на них видеокамеру, освещая мощным лучом лампы, работающей от батареи, что была закреплена у него на пояснице. Расселл говорил что-то гневно и убедительно, но ни Лири, ни Паулсон из-за воя ветра не слышали ни единого слова. Выражение его лица было злобным и ничуть не смягчилось в процессе разговора. Вот левая рука сжалась в кулак и пальцы правой, держащей револьвер, еще крепче стиснули рукоятку. Порывы ветра прижимали тонкую шелковую блузку к груди девушки, и было видно, что на ней нет бюстгальтера. Лири вспомнил, что Расселл, по слухам, любил женщин, предпочитая брать их силой. Но сейчас на его лице господствовала какая-то отрешенность. Выражения на нем менялись от равнодушия до страсти, что было результатом химически вызванной неустойчивости, усугубленной безысходностью — он не мог не понимать, что находится в ловушке ФБР и из нее нет выхода. Внезапно он успокоился, но это спокойствие было ненормальным.

Ну и кретин, снова подумал Лири про местного агента. Нужно всего лишь отойти от дома и ждать, когда они сдадутся. Положение стабилизировалось. Теперь они никуда не денутся. Можно вести переговоры по телефону и просто ждать…

— Тревога!

Левой рукой, свободной от револьвера, Расселл схватил девушку за плечо. Она попыталась вырваться, но ее сила была всего только маленькой частью силы индейца. Тут вмешался оператор. Он снял одну руку с видеокамеры. Оператор был сильным мужчиной и сумел бы, возможно, помочь девушке, но это движение вывело Расселла из себя. Его рука, сжимающая револьвер, шевельнулась.

— Цель, цель, цель! — произнес Паулсон в микрофон. Остановись, идиот, подумал он, ОСТАНОВИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ! Он не мог допустить, чтобы рука с револьвером поднялась достаточно высоко. Паулсон лихорадочно оценивал ситуацию. Большой «Смит-Вессон», судя по всему, сорок четвертого калибра. Выпущенные из него пули оставляют огромные кровавые раны. Возможно, объект всего лишь хотел подчеркнуть свои слова движением руки с револьвером, но Паулсон не знал — да и ему было все равно, — что это были за слова. Может быть, Расселл требовал от чернокожего оператора, чтобы тот не вмешивался; револьвер все еще был направлен, казалось, в его сторону, а не в сторону девушки, но он продолжал подниматься и…

Резкий щелчок винтовочного выстрела остановил время подобно мгновенной фотографии. Палец Паулсона нажал на спусковой крючок, словно по своей воле, но это было профессиональной реакцией снайпера. Винтовка ударила в плечо силой отдачи, и его рука уже поднялась к затвору, выбросила использованную гильзу и загнала новый патрон. В самый момент выстрела налетел порыв ветра, и пуля чуть сместилась вправо. Вместо того чтобы пробить середину головы Расселла, она ударила заметно впереди уха и, коснувшись лицевой кости, раскололась. В результате крошечного взрыва лицо объекта оторвалось от черепа. Нос, глаза и лоб исчезли в красном тумане. Нетронутым остался только рот, открывшийся в крике. Умирающий, но еще не мертвый, Расселл инстинктивно дернул за спусковой крючок револьвера, направленного в сторону оператора, и упал на девушку-репортера. Затем и оператор рухнул на землю, и осталась стоять лишь девушка, которая даже не успела отреагировать на кровь и человеческие ткани, хлынувшие ей на лицо и блузку. Рука Расселла поднялась к тому, что еще несколько секунд назад было его лицом, и он затих. Из наушников Паулсона доносился крик: «ВПЕРЕД, ВПЕРЕД, ВПЕРЕД!», но он не замечал его. Ствол со вторым патроном в патроннике снайпер направил на окно здания. Там показалось лицо. Паулсон узнал его по фотографиям. Это был второй объект, опасный преступник. И тут Паулсон увидел его оружие — по-видимому, старый «винчестер» с откидным затвором. Ствол «винчестера» начал высовываться из окна. Второй выстрел Паулсона оказался лучше первого — точно в лоб объекта номер два по имени Уильям Эймз.

Застывшее было время двинулось снова. Сотрудники группы захвата, одетые в черные комбинезоны «Номекс», защищенные нательной броней, бросились вперед. Двое оттащили в сторону репортера. Еще двое поступили так же с оператором, который все еще прижимал к груди видеокамеру «Сони». Еще один агент бросил в разбитое окно гранату, назначением которой было оглушить и ослепить находящихся внутри, а Деннис Блэк и трое остальных ворвались в дом через дверь. Выстрелов больше не было. Через пятнадцать секунд из наушников донеслось:

— Внимание, говорит старший. Обыск помещения закончен. Двое убитых. Объект номер два — Уильям Эймз. Объект номер три — Эрнест Тори, похоже, он умер раньше от двух ран в груди. Оружие собрано. Все в безопасности. Повторяю, в безопасности.

— Боже мой! — За десять лет службы в Федеральном бюро расследований это был первый случай для Лири, когда использовалось оружие.

Паулсон встал на колени, смахнул грязь с винтовки, убрал сошку, на которую опирался ее ствол, поднялся и пошел к зданию. Местный агент опередил его и встал рядом с трупом Расселла, сжимая в руке пистолет. Ему повезло, что лицо трупа было повернуто в сторону — вся кровь, что содержалась в теле Расселла, вытекла уже на потрескавшийся бетон тротуара.

— Отличная работа! — воскликнул он, обращаясь ко всем окружающим. Это была его последняя ошибка на протяжении дня, полного ими.

— Ах ты, безмозглый кретин! — Паулсон схватил его за рубашку и грохнул о стену здания. — Они погибли из-за твоей глупости! — Лири быстро протиснулся между ними и оттолкнул Паулсона от изумленного руководителя местного отделения. Из дома вышел Деннис Блэк. Лицо его было непроницаемым.

— Наведите порядок, — сказал он, уводя своих людей, пока не случилось что-нибудь еще. — Как дела у репортера?

Оператор лежал на спине, прижимая к глазу объектив камеры. Девушка-репортер стояла на коленях, сотрясаясь от приступов рвоты. Один из агентов уже вытер ей лицо, но дорогая шелковая блузка превратилась в кровавый ужас, который будет преследовать девушку в ночных кошмарах не одну неделю.

— А ты как? — спросил Деннис. — Да выключи этот чертов свет!

Он взял камеру, положил ее на землю и выключил яркую лампу. Оператор сел, покачал головой и потрогал больное место чуть ниже ребер.

— Спасибо за совет, приятель. Пошлю благодарственное письмо фирме, изготовившей этот жилет. Я действительно… — Он замолчал. Наконец оператор понял, что произошло, и впал в шок.

— Господи Боже ты мой, милосердный Господи!

Паулсон подошел к фургону «шевроле» и уложил винтовку в жесткий чехол. Лири и еще один агент все время оставались рядом с ним, повторяя, что он поступил совершенно правильно. Они не отойдут от него до тех пор, пока Паулсон не преодолеет стресс. Снайпер застрелил уже не одного преступника, но все-таки, несмотря на то, что это были разные люди, убитые при различных обстоятельствах, убийство оставалось и о нем приходилось сожалеть. Вслед за настоящей перестрелкой не следует реклама.

Девушка-репортер переживала обычную истерию, следующую за тяжелой моральной травмой. Она сорвала блузку, забыв, что под ней обнаженная грудь. Один из агентов набросил ей на плечи одеяло и попытался успокоить. Начали прибывать новые группы телевизионщиков, причем большинство направлялись прямо к зданию. Деннис Блэк собрал свою группу, приказал агентам убрать оружие и оказать помощь гражданским лицам. Через несколько минут девушка-репортер уже пришла в себя. Она спросила, действительно ли была необходимость убивать преступников, затем узнала, что оператор получил пулю в живот и уцелел лишь благодаря жилету «второй шанс» — а ведь бюро рекомендовало надеть такие жилеты им обоим и она отказалась. У нее сразу наступила фаза бурной радости, эйфории, вызванная тем, что она осталась в живых и продолжает дышать. Скоро состояние шока опять вернется, но девушка показала, что она — отличная журналистка, несмотря на молодость и недостаток опыта, и уже узнала нечто важное. В следующий раз она будет прислушиваться к советам, и ночные кошмары только подчеркнут значение приобретенного урока. Не прошло и тридцати минут, как она стояла без посторонней помощи, одетая в запасную блузку, и, глядя в камеру, рассказывала о происшедшем более или менее спокойным, хотя и чуть напряженным голосом. Однако наибольшее впечатление на руководителей компании Си-би-эс, штаб-квартира которой находилась в Блэк-Рок, произведет видеозапись. Оператор получит благодарственное письмо от руководителя службы новостей, и есть за что — на пленке запечатлено все: драматические события, смерть, бесстрашная (и привлекательная) девушка-репортер. Этот сюжет станет главным событием вечерних новостей — в особенности, когда сам день не богат другими событиями, — а затем повторится во всех утренних передачах компании. И всякий раз комментатор будет предупреждать телезрителей о том, что последующие кадры могут оказать нежелательное воздействие на излишне чувствительных и нервных, исподволь оповещая всех, что далее последует нечто особенно интересное и впечатляющее. Поскольку пленка будет прокручена несколько раз, многие зрители получат возможность записать кадры на своих видеомагнитофонах. Одним из таких зрителей оказался глава «Союза воинов». Его звали Марвин Расселл.

* * *

Началось все достаточно невинно. Утром, когда он просыпался, болел желудок. Работа, которую приходилось выполнять, стала более утомительной. Да и чувствовал он себя не в своей тарелке. Тебе уже за тридцать, повторял он. Ты больше не юноша. К тому же он всегда был энергичным и бодрым. Может быть, это всего лишь простуда, вирусное заболевание, некипяченая вода, расстроенный желудок. Надо потерпеть, и все уладится. Он увеличил вес тренировочного рюкзака, носил винтовку с заряженным магазином. Скорее всего просто леность, последствия которой легко исправить. Уж в решительности ему не откажешь.

На протяжении месяца принятые им меры оказали благоприятное воздействие. Правда, к вечеру он чувствовал себя усталым, но это можно было объяснить лишними пятью килограммами, которые прибавились к нагрузке. Он был рад этой усталости, потому что она подтверждала его достоинства как бойца; перешел на простую пищу, заставил себя дольше спать. Результаты не замедлили сказаться. Мышцы болели ничуть не больше, чем до того момента, когда он заставил себя вести более напряженный образ жизни, и он отлично спал. То, что было трудно раньше, стало еще труднее, потому что он заставлял работать свое непослушное тело. Неужели ему не справится с каким-то микробом? Разве он не одерживал гораздо более значительные и важные победы? Такая мысль была даже не вызовом, а скорее поводом для улыбки. Как у большинства решительных и целеустремленных людей, вся его жизнь заключалась в соревновании между телом и умом — ум приказывал, тело сопротивлялось.

Однако плохое самочувствие не исчезло полностью. Хотя тело стало худощавым и мускулистым, боль и тошнота продолжали мучить его. Это вызывало раздражение, которое проявлялось сначала в шутках. Когда старшие коллеги обратили внимание на его плохое самочувствие, он назвал это утренней болезнью, что вызвало взрыв хохота, хриплого и грубого. Еще месяц он терпел, и затем ему стало ясно, что придется уменьшить вес амуниции, чтобы не отставать от товарищей. В первый раз за всю жизнь в его сознании появились смутные сомнения — подобно клочковатым облакам на ясном небе, неуверенность в себе. Шутки прекратились.

И еще месяц он заставлял себя выносить страдания, не ослабляя режима напряженной подготовки — если не считать часа дополнительного сна. Несмотря на это, его самочувствие ухудшалось — не то чтобы ухудшалось, просто ничуть не становилось лучше. Наконец, он вынужден был признать, что виной всему годы. В конце концов, он был всего лишь человеком, хотя и стремящимся к физическому совершенству. В этом нет ничего позорного, несмотря на все усилия не допустить ухудшения самочувствия.

Наконец, он начал ворчать, не в силах сдержаться. Товарищи понимали его и не упрекали. Каждый из них был моложе, чем он, многие служили под его руководством пять лет или дольше. Они чтили его за стойкость и выносливость, и если в этих качествах появились крошечные трещины, разве это могло иметь какое-то значение? Подобные слабости, не влияющие на имидж командира, просто говорили о том, что и он человек, а настойчивость, с которой он преодолевал их, вызывала в них восхищение. Кое-кто из товарищей советовал принимать домашние лекарства, однако один близкий друг заявил, что глупо не обратиться за помощью к одному из местных врачей — мужу его сестры, он был превосходным доктором, выпускником английского медицинского колледжа.

Врач действительно оказался превосходным. Сидя за столом в белоснежном накрахмаленном халате, он расспросил его о состоянии здоровья в прошлом, включая ранние недуги, затем провел предварительный осмотр. И не обнаружил ничего. Врач говорил о стрессе — хотя в лекциях на эту тему пациент ничуть не нуждался, — потом напомнил, что напряжение и стрессовые нагрузки накапливаются в течение многих лет и со временем начинают сказываться на здоровье людей, подверженных им. Он упомянул о необходимости хорошего питания, упражнений и о важности отдыха. Врач пришел к выводу, что плохое самочувствие является результатом множества причин, каждая из которых не имеет большого значения. Он не исключил вероятность незначительного, но неприятного заболевания кишечника и прописал лекарство. В заключение врач указал на то, что те пациенты, которые проявляют напрасную гордость и не следуют советам, поступают глупо. Пациент одобрительно кивал, во всем соглашаясь с врачом, завоевавшим всеобщее уважение. Ему самому приходилось произносить подобные речи, обращаясь к подчиненным, и все же он принял решение во всем поступать так, как советовал доктор.

В течение недели лекарство оказывало благотворное воздействие. Боли в желудке почти исчезли. Ему стало заметно лучше, но он отметил с растущим раздражением, что прежнее великолепное самочувствие так и не восстановилось. Или он ошибался? В конце концов, признался он самому себе, трудно помнить такие тривиальные вещи, как самочувствие сразу после пробуждения. Его сознание, ум и воля были устремлены на решение великих задач, достижение поставленных целей, так что тело само должно заботиться о себе и не мешать мозгу. Нечего беспокоить ум и отрывать его от работы. Мозг распоряжается, а тело должно повиноваться, вот и все. Ведь цель его жизни стала ясной и определенной раз и навсегда много лет назад.

Но ему все-таки пришлось снова обратиться к врачу. Тот провел более тщательное обследование. Он позволил доктору ощупывать свое тело, не возражал, когда врач взял кровь для анализа с помощью тонкой иглы вместо более жестоких инструментов, против использования которых он не стал бы возражать. Не исключено, сказал врач, что заболевание вызвано чем-то более, серьезным, скажем постоянным инфицированием. Существуют лекарства, излечивающие от таких инфекций. Например, у малярии, когда-то широко распространенной в этой местности, схожие симптомы, хотя и выраженные более резко. Есть немало болезней, серьезных и трудноизлечимых в прошлом, но сейчас легко поддающихся воздействию современной медицины. Он проведет анализы, обнаружит причину заболевания и вылечит своего пациента. Врач знал о цели его жизни и разделял его стремления, хотя и с большого и безопасного расстояния.

Через два дня он вернулся к врачу и сразу понял, что произошло нечто крайне серьезное. На лице доктора было такое же выражение, какое он часто видел на лице своего начальника разведки. Что-то неожиданное, нарушающее все планы. Врач начал объяснять, тщательно выбирая слова, стараясь найти такие выражения, чтобы не расстроить пациента. Тот, однако, потребовал прямого и ясного ответа. Он выбрал опасную дорогу в жизни и всегда добивался, чтобы к нему поступала четкая и надежная информация. Врач с уважением кивнул и ответил коротко, ясно и недвусмысленно. Пациент воспринял новость бесстрастно. Он привык к тому, что жизнь полна разочарований, знал, чем она заканчивается для каждого живущего на земле, и много раз сам содействовал ее скорейшему завершению. И вот теперь смерть стояла у него на пути. Ее нужно избежать, насколько это возможно, но конец придет — рано или поздно. Он спросил, что надо предпринять, и ответ доктора оказался более оптимистичным, чем он ожидал. Врач не попытался оскорбить его словами утешения; вместо этого он прочел мысли пациента и выложил перед ним одни факты. Следует предпринять определенные шаги. Они могут оказаться успешными, а могут и не дать результатов. Лишь время покажет. Важным фактором в его пользу является природная сила и выносливость, а также железная воля. Кроме того, напомнил врач, необходимо настроиться соответствующим образом. Пациент едва не улыбнулся, но сдержался. Лучше продемонстрировать бесстрашие стоика, чем оптимизм дурака. Да и что такое смерть? Разве он не подчинил всю свою жизнь достижению справедливости? Воле Бога? Разве он не принес свою жизнь в жертву великой и благородной цели?

Но именно тут и таилась загвоздка. Он не привык к неудачам. Он подчинил жизнь достижению этой цели и много лет назад принял решение, что его ничто не сможет остановить — ни опасность, угрожающая ему самому, ни смерть других, если это понадобится. На алтарь этой цели он положил все: свое будущее; мечты и устремления своих теперь уже мертвых родителей; образование, о котором они мечтали, надеясь, что он использует его на благо людей; семью, женщину, от которой у него могли быть сыновья, — все это он отверг ради труда и опасностей, ради абсолютной решимости достичь одной-единственной манящей цели.

Так что же теперь? Неужели все это пошло прахом? Неужели вся его жизнь не принесет результатов, не имела никакого значения? Разве может Бог оказаться настолько жестоким? Все эти мысли проносились в уме, тогда как лицо оставалось бесстрастным и равнодушным, а глаза смотрели настороженно. Нет, он не допустит этого. Бог не покинет его. Он, увидит великий сверкающий день — или по крайней мере будет свидетелем его приближения. Его жизнь не окажется потраченной понапрасну. Она и раньше имела смысл и будет иметь смысл в будущем. В этом он был убежден.

Исмаил Куати исполнит все предписания врача для того, чтобы продлить свою жизнь, чтобы попытаться одержать верх над гнездящимся внутри его организма врагом, коварным и подлым, как и те враги, что окружали его снаружи. Он удвоит усилия, до предела использует внутренние силы и выносливость, обратится к Богу за советом, будет ждать знака высочайшей воли. Он будет сопротивляться этому новому врагу с таким же ожесточением, бесстрашием и решительностью, с каким боролся против других врагов. Никогда в жизни он не просил милосердия — не попросит его и сейчас. Если у него на пути смерть, то гибель остальных людей значит еще меньше. Однако он не станет наносить слепые удары, поддавшись отчаянию. Он будет продолжать исполнять предначертание, ожидая, когда наступит тот счастливый миг, который, как учила его вера, обязательно придет еще до его смерти. Его решительность всегда подчинялась интеллекту. Именно поэтому действия Куати приносили свои плоды.

2. Лабиринты

Письмо из Джорджтауна прибыло в римскую канцелярию всего через несколько минут после отправления. Здесь, как и в любой другой бюрократической организации, ночной служащий (в разведывательных органах его называли бы дежурным офицером) просто положил его на стол соответствующего сотрудника и вернулся к своим занятиям, которые заключались в подготовке к экзамену по метафизическим трактатам Фомы Аквинского. На следующее утро ровно в семь молодой священник-иезуит Герман Шернер, личный секретарь Франсиско Алкальде, отца-генерала «Общества Иисуса», принялся разбирать почту, прибывшую за ночь. Факс из Америки оказался третьим сверху и сразу привлек внимание молодого священника. Шифрованные документы не были чем-то новым в его работе, но все-таки и не являлись каждодневным событием. Код, предшествующий посланию, указывал на имя его автора и срочность. Отец Шернер поспешно просмотрел остальную корреспонденцию и взялся за расшифровку.

Процедура являлась зеркальным отражением того, чем занимался отец Райли в Вашингтоне, только все было наоборот. Вдобавок Шернер отлично печатал. С помощью оптического сканера он перенес текст на персональный компьютер и включил программу дешифровки. Отклонения от текста, намеренно введенные для того, чтобы затруднить расшифровку, вызвали некоторые затруднения, но отец Шернер легко справился с ними, и расшифрованный экземпляр письма — все еще на классическом греческом языке, разумеется, — выскользнул из принтера. На все потребовалось только двадцать минут, тогда как Райли потратил три нелегких часа. Молодой священник сварил кофе для себя и своего патрона и, держа в руке вторую чашку, прочитал письмо. Как это поразительно, подумал Шернер.

Его преподобие Франсиско Алкальде был пожилым, но на удивление энергичным мужчиной. В свои шестьдесят шесть лет он неплохо играл в теннис и, по слухам, катался на лыжах с его святейшеством папой римским. Высокий и худой, ростом в шесть футов четыре дюйма, с густой гривой седых волос, ниспадающих на глубоко посаженные проницательные глаза, Алкальде был человеком изумительной образованности и интеллекта. Он блестяще владел одиннадцатью языками и, не стань священником, занял бы место лучшего специалиста по средневековой истории в Европе. Однако Франсиско являлся прежде всего священником, верховным главой иезуитов, и административные обязанности постоянно сталкивались с его стремлением преподавать и служить пастором в какой-нибудь отдаленной церквушке. Пройдет несколько лет, он оставит пост главы самого большого и мощного ордена римской католической церкви и опять вернется к любимому занятию — чтению лекций в университете, просвещению юных умов и будет покидать университетский кампус лишь затем, чтобы отслужить мессу в небольшом рабочем приходе, занимаясь там обычными человеческими заботами прихожан. Это, думал он, станет величайшим благословением в его жизни, переполненной разными событиями. Отец Алкальде не был идеальным человеком, и нередко ему приходилось выдерживать борьбу с собственной гордыней, все время сопутствующей его высочайшему интеллекту, стараясь — не всегда успешно — соблюдать смирение, так необходимое для выбранного им занятия. Что поделаешь, вздохнул он, совершенство — это цель, которой никогда не достигаешь, и тут же улыбнулся юмору ситуации.

— Гутен морген, Герман! — произнес Алкальде, входя в дверь.

— Бонжиорно, — ответил немецкий священник и тут же перешел на греческий:

— Сегодня утром есть кое-что интересное.

Кустистые брови Алкальде поползли вверх, когда он взглянул на послание и жестом пригласил секретаря войти в кабинет. Шернер, взяв кофейник, последовал за ним.

— Теннисный корт в нашем распоряжении с четырех, — сказал он, наливая кофе в чашку.

— Чтобы вы получили еще одну возможность унизить меня? — Поговаривали, что Шернеру неплохо стать теннисистом-профессионалом и передавать заработанные деньги «Обществу Иисуса», члены которого при вступлении в орден давали клятву бедности. — Ну ладно, от кого получено это послание?

— От Тимоти Райли из Вашингтона. — Шернер передал расшифрованный текст Алкальде.

Генерал ордена иезуитов надел очки и принялся за чтение. Так и не прикоснувшись к стоящей перед ним чашке, он прочитал письмо и начал читать его во второй раз. Ученость являлась его второй натурой, и Алкальде редко говорил о чем-нибудь, не обдумав предмет разговора.

— Поразительно. Я где-то уже слышал об этом Райане… Он не из разведки?

— Заместитель директора Центрального разведывательного управления США. Получил образование в наших учебных заведениях — Бостонский колледж и университет в Джорджтауне. Вообще-то он чиновник, но принимал участие в полевых операциях. Подробности неизвестны, но все операции закончились успешно. У нас собрано на него небольшое досье. Отец Райли самого высокого мнения о нем.

— Это очевидно. — Алкальде задумался. Дружеские отношения между ним и Райли поддерживались вот уже тридцать лет. — Он считает, что это предложение осуществимо. А каково ваше мнение, Герман?

— Потенциально — это прямо-таки дар Божий. — В словах Шернера не было и следа иронии.

— Действительно. Но оно потребует срочных и решительных мер. Какова позиция американского президента?

— Думаю, ему еще не сообщили об этом, но вот-вот сообщат. Возможно, вас интересуют особенности его характера? — Шернер пожал плечами. — Он мог бы иметь и побольше положительных качеств.

— У каждого из нас есть недостатки. — Алкальде не отрываясь смотрел на стену.

— Да, святой отец.

— Что намечено у меня на сегодня?

Шернер тут же зачитал расписание дня Алкальде.

— Хорошо… свяжитесь с кардиналом Д'Антонио и передайте, что у меня есть нечто крайне важное. Постарайтесь как-нибудь урегулировать назначенные встречи. Это послание требует неотложных шагов. Позвоните Тимоти, поблагодарите от моего имени и скажите, что я взялся за дело.

* * *

В половине шестого Райан с трудом вынырнул из глубины сна. Утреннее солнце освещало оранжево-розовым сиянием ряды деревьев в десяти милях от дома, на восточном берегу Мэриленда. Его первым бессознательным желанием было плотно задернуть шторы. Кэти не едет сегодня в Больницу Хопкинса, вспомнил он, хотя на это потребовалось время, достаточное, чтобы пройти половину расстояния до ванной. Его следующим сознательным действием стало то, что, протянув руку, он достал две таблетки тиленола, который снимал головную боль, и проглотил их. Вчера он слишком много выпил, напомнил себе Райан, и так уже третий день подряд. Но разве у него был выбор? Засыпать становилось все труднее, несмотря на то что работать приходилось больше, и усталость…

— Проклятье, — пробормотал Райан, посмотрев в зеркало. Выглядел он действительно ужасно. Он повернулся и пошел босиком в кухню. Жизнь всегда становилась лучше после выпитой чашки кофе. При виде винных бутылок, все еще стоящих на столе, его желудок сжался в тугой болезненный шар. Полторы бутылки, снова напомнил он себе. Полторы, а не две. Он не мог выпить две полные бутылки. Одна была уже откупорена. В общем не так уж плохо. Райан включил автомат, готовящий кофе, и пошел в гараж. Там он сел в машину и поехал к воротам за утренней газетой. Еще недавно он пошел бы пешком, но, черт побери, для этого нужно одеться, попытался он убедить себя. Да, конечно, причина именно в этом. Радиоприемник в автомобиле был установлен на частоту станции, передающей одни новости, и Райан узнал, что произошло за ночь в мире. Результаты матчей по футболу и бейсболу. «Ориолес» проиграл снова. Вот ведь как плохо — а он обещал взять маленького Джека на стадион. Дал твердое обещание — после того как опоздал на игры Малой лиги. И теперь когда, спросил себя Райан, ты собираешься выполнить обещание? В следующем апреле? Проклятье.

Впрочем, сезон только начался. Даже занятия в школах не кончились. Он выполнит обещание, это точно. Райан бросил утренний выпуск «Вашингтон пост» на сиденье и поехал обратно к дому. Кофе был готов — первая хорошая новость наступившего дня. Райан налил чашку и решил обойтись без завтрака. Снова не завтракаешь утром, напомнила ему частица мозга. Это плохо. Желудок и без того в неважном состоянии, да и две чашки крепкого кофе не улучшат положение. Он уткнулся в газету, чтобы заставить замолчать этот внутренний голос.

Мало кто знает, какое значение разведывательные службы придают средствам массовой информации. Отчасти потому, что и те и другие занимаются поисками информации, и разведывательным службам не удалось завоевать монополию на умных сотрудников. Еще важнее то, подумал Райан, что газеты не платят за полученную информацию — их конфиденциальные источники передают сведения из чувства сознательности или негодования. Это, как правило, самая надежная информация — любой сотрудник разведки подтвердит. Да, именно гнев или принципиальность заставляет людей передавать особенно интересные сведения, это уж точно. И наконец, несмотря на то что в средствах массовой информации полным-полно лентяев, там немало умных и находчивых репортеров, привлеченных огромными заработками, занимаются сбором информации. Райан уже давно понял, какие разделы следует читать особенно внимательно, — в первую очередь это зависело от имени автора. Кроме того, он обращал внимание и на выходные данные. Занимая пост заместителя директора ЦРУ, Райан знал, кто из руководителей службы новостей был сильнее и кто — слабее. Например, «Вашингтон пост» неизменно давала более надежную и интересную информацию по германским странам, чем его собственный отдел. Итак, на Ближнем Востоке все еще тихо. Ситуация с Ираком постепенно нормализуется. Наконец-то дела там урегулированы. Вот если бы удалось добиться чего-то с Израилем… Как было бы здорово, подумал он, восстановить спокойствие во всем регионе! И Райан считал, что такое возможно. Конфронтация между Востоком и Западом, появившаяся на свет еще до его рождения, отошла теперь в прошлое, стала предметом для историков, а кто мог поверить в это совсем недавно? Райан налил себе еще чашку кофе — похмелье давало ему на это право. И как быстро все произошло, всего за несколько лет — уже после его прихода в ЦРУ. Действительно, кто мог рассчитывать на такое?

А теперь происшедшее кажется настолько удивительным, что книги будут об этом писать на протяжении целого поколения, подумал Райан, никак не меньше. На следующей неделе в Лэнгли приезжает представитель КГБ, чтобы посоветоваться относительно промашки, допущенной во время парламентских дебатов. Райан рекомендовал не пускать его в Лэнгли — тем более, что поездка будет осуществляться в обстановке абсолютной секретности, — потому что на ЦРУ все еще работают русские, которые придут в ужас при известии о том, что КГБ и ЦРУ установили официальные контакты (что не менее справедливо и в отношении американцев, по-прежнему работающих на КГБ… чего нельзя исключить, по-видимому). И приезжает не кто иной, как старый приятель Сергей Головко. Приятель, фыркнул Райан, открывая газету на спортивной странице. Недостаток утренних газет в том, что они никогда не сообщают результатов игр, проходивших накануне…

Возвращение в ванную было уже легче. Теперь Джек проснулся окончательно, хотя желудок продолжал протестовать против всего мира. Две таблетки лекарства, снижающего кислотность, как-то решили эту проблему, да и тиленол уже начал действовать. Райан решил, что укрепит это воздействие еще двумя таблетками, уже на работе. К шести пятнадцати он принял душ, побрился и оделся, поцеловал все еще спящую жену, услышав в качестве благодарности еле слышное «х-м-м», и успел открыть дверь именно в тот момент, когда к воротам подкатил автомобиль. Райана продолжало беспокоить, что его шоферу приходилось вставать еще раньше, чтобы успеть заехать за ним. И еще больше его беспокоило то, кто сидел за рулем его лимузина.

— Доброе утро, док, — поздоровался Джон Кларк и улыбнулся. Райан открыл дверцу и сел рядом. Здесь было более просторно, можно вытянуть ноги, и он полагал, что оскорбит водителя, если сядет на заднее сиденье.

— Привет, Джон, — ответил Райан.

Что, опять вчера как следует поддал, док, а? — подумал Кларк. — Ну и дурак же ты! Для такого умного мужика ты ведешь себя поистине глупо. И, конечно, прекратил утренние пробежки? — Взгляд Кларка скользнул по животу Райана, туго обтянутому брючным ремнем. Ничего не поделаешь, узнаешь на своем опыте — как это узнал сам Кларк, — что работа до позднего вечера и слишком много спиртного годятся только для глупой молодежи. Джон Кларк превратился в идеал здоровой добродетели еще до того, как достиг возраста Райана. И это спасло ему жизнь, по крайней мере один раз.

— Ничего особенного за ночь, — произнес вслух Кларк, выезжая из ворот.

— Отлично. — Райан взял портфель с секретными документами и набрал шифр. Подождал, пока не вспыхнула зеленая лампочка, и открыл замок. Кларк оказался прав — ничего срочного в портфеле не было. К тому моменту, когда они проехали половину расстояния до Вашингтона, Райан успел прочитать все материалы и сделать несколько пометок.

— Собираетесь навестить сегодня Кэрол с детишками? — спросил Кларк, когда автомобиль проезжал по мэрилендскому шоссе № 3.

— Да, это ведь сегодня?

— Сегодня.

Райан регулярно навещал Кэрол Циммер, уроженку Лаоса, вдову сержанта ВВС Бака Циммера, потому что, когда тот умирал, дал ему обещание заботиться о его семье. Мало кто знал об этом — еще меньше имели представление об операции, во время которой погиб Бак. Райан исполнял свое обещание не только регулярно, но и получал от этого огромное удовлетворение. Теперь семье Циммер — точнее, Кэрол — принадлежал магазин «7-одиннадцать», расположенный между Вашингтоном и Аннаполисом. Получаемый от него доход вместе с пенсией погибшего сержанта вполне обеспечивал семью, а созданный Райаном фонд гарантировал, что каждый из восьми детей получит высшее образование, когда вырастет, — подобно старшему сыну, уже закончившему колледж. На завершение всего процесса потребуется немало времени, потому что самый младший еще не вылез из пеленок.

— Эти хулиганы больше не возвращались? — спросил Джек.

Кларк только посмотрел на него и ухмыльнулся. На протяжении первых месяцев, когда Кэрол купила магазин, несколько местных хулиганов слонялись вокруг него, отпугивая посетителей. Им не нравилось, что женщина лаосского происхождения с детьми от смешанного брака проживает в этом полугородском районе и управляет магазином. Кэрол долго терпела и сказала наконец Кларку. Джон встретился с парнями и предостерег их. Хулиганы, однако, оказались слишком глупы и не приняли предостережения всерьез. Скорее всего они приняли Кларка за полицейского, сменившегося с дежурства. Тогда Джон вместе со своим другом — испанского происхождения — взялся за них как следует. После того как главарь банды вышел наконец из больницы, ни один из них не осмелился приблизиться к магазину. Местные полицейские отнеслись к расправе с пониманием, и оборот торговли в магазине немедленно возрос на двадцать процентов. Интересно, подумал Кларк, насколько зажило колено у главаря и будет ли он ходить? Возможно, после полученного урока он выберет другой путь — путь порядочного человека…

— Как ребятишки, Джон?

— Вы знаете, непросто, оказывается, привыкнуть к тому, что один из твоих сыновей учится в колледже, док. Да и Сэнди… послушайте, док…

— Да, Джон?

— Извините, что я вмешиваюсь не в свои дела, но вы плохо выглядите. Лучше бы вести более спокойный образ жизни.

— Кэти говорит то же самое. — Джек подумал, а не стоит ли сказать Кларку, чтобы он не совал нос куда не следует? Нет, такое не говорят человеку вроде Кларка, к тому же близкому другу. Не говоря уже о том, что он прав.

— Врачи обычно дают хорошие советы, — напомнил Джон.

— Знаю. Дело в том, однако, что сейчас у нас большая нагрузка на работе. Кое-что происходит, и вообще…

— Упражнения куда лучше снимают напряжение, чем спиртное. Вы, док, один из самых умных людей, которых мне приходилось встречать. Так поступайте по-умному. Конец совета. — Кларк пожал плечами и устремил взгляд на шоссе, по которому мчались автомобили тех, кто хотел пораньше попасть на работу.

— Знаешь, Джон, если бы ты стал доктором вместо разведчика, твои советы были бы исключительно эффективными, — засмеялся Райан.

— Почему это?

— Судя по тому, как ты поступил с главарем хулиганов, мало кто из пациентов осмелился бы не последовать твоему совету.

— Я — самый мягкий и добрый человек из всех, что мне попадались, — запротестовал Кларк.

— Совершенно верно, Джон, никому не удалось дотерпеть до того момента, когда ты по-настоящему приходишь в ярость. Они умирают задолго до того, стоит тебе лишь стать слегка недовольным.

Именно поэтому Кларк и стал шофером Райана. Джек добился его перевода из управления секретных операций на должность агента по безопасности и охране. Кабот, заняв пост заместителя директора ЦРУ по разведке, сократил общее количество полевых агентов на двадцать процентов, причем первыми были уволены те, кто имел боевой опыт. Компетентность Джона Кларка была такова, что Райану не хотелось терять столь ценного агента. Он нарушил два правила ЦРУ и не обратил внимания на третье, чтобы достичь своей цели. В этом ему помогла Нэнси Каммингс, а также знакомый в управлении кадров. К тому же Джек чувствовал себя в безопасности под охраной Кларка, который успешно готовил молодых агентов в отделе безопасности и охраны, не говоря уже о том, что Кларк оказался превосходным водителем, и, как всегда, автомобиль спустился в подземный гараж вовремя.

Служебный «бьюик» замер на месте, отведенном Райану, и он вышел из автомобиля. Сунул руку в карман и достал оттуда связку ключей. Выбрал ключ к двери лифта для руководителей управления и через две минуты оказался на седьмом этаже, шагая по коридору в направлении своего кабинета. По традиции кабинет заместителя директора ЦРУ по разведке примыкает к нескольким узким и длинным комнатам, где размещается директор. Кабинет заместителя директора — узкий и поразительно скромный для человека номер два в главной разведывательной организации страны — выходит окнами на стоянку автомобилей, отведенную для посетителей Лэнгли. А за стоянкой виднеется сосновый бор, отделяющий ЦРУ от шоссе Джордж Вашингтон-паркуэй и долины реки Потомак. Райан оставил Нэнси Каммингс в качестве своего секретаря, поскольку высоко ценил ее деловые способности еще с того времени, когда исполнял обязанности заместителя директора ЦРУ. Кларк расположился в ее комнате, просматривая донесения, связанные с его обязанностями, и готовился к утреннему совещанию отдела — сегодня им предстояло выяснить, какая группа террористов сейчас наиболее опасна. На протяжении многих лет существования ЦРУ ни один из его руководителей не подвергался нападению, но прошлое мало заботило отдел безопасности и охраны. А вот будущее представляло немалый интерес, и даже ЦРУ не всегда было в состоянии правильно предсказать его курс.