Агентство «БМВ»

Человек-невидимка отлично знал, что из потока никому не нужной галиматьи всегда можно извлечь рациональное зерно. Требовалось только одно — терпение. А терпения Серебрякову было не занимать. К тому же он сидел на корточках, а это позволяло ему с легкостью менять свою позицию и перемещаться в то место, где вспыхивал разговор, который мог в той или иной степени его заинтересовать.

Медведев вчера Василь Егорыча замел, его была очередь. Оштрафовал на двадцать рублей. Потом отпустил под честное слово — Егорыч сбегал, у Митяя занял, принес — тогда Медведев снова его отпустил — уже окончательно.

Хорошо Егорычу — теперь старлей его недели две трогать не будет — это уж как пить дать.

А теперь чья очередь? Сегодня суббота, самый у Медведева рабочий день.

Чья, чья? А твоя — не хочешь?

Тьфу ты, блин! У меня не то что двадцатника — пятеры нету.

И откуда это, интересно, у Митяя бабки?

А у него теперь торговка живет — комнату снимает. «Щирая» такая хохлушка с рынка. И деньги платит, и квартиру убирает — благодать! Митяй как сыр в масле катается. А уж когда квартирантке посылка из самостийной Украины приходит — все больше самогон да сало — Митяй дня по три из квартиры ни ногой — дома сидит, празднует.

Хорошо, твою мать, когда лишняя жилплощадь есть. Жируй себе, и бутылки собирать не надо.

Не скажи, от бутылок еще никому вреда не было. Нынче пиво дешевое, вот его и пьют помногу. Оттого, блин, и стеклотары пустой завались. Да и скучно дома-то сидеть без дела. Вышел, набрал два-три пакета, сдал — вот и деньжата на водку есть, и вроде как на работу сходил.

Старый хрен Авилов тоже квартиру сдает. А сам к дочке переселился. Теперь там гульбарий устраивает.

Серебряков насторожился и мгновенно перенес свое пиво и задницу поближе к мужику и к еще не старой, испитой кошелке, которая заговорила об Авилове.

И кто же на его халупу польстился?

«Халупу»! Сказал тоже. У него двухкомнатная.

Лафа Авилову. За двухкомнатную небось ему штука-полторы набегает. Кто снял-то?

Да художник какой-то. Молодой красивый парень.

Азебарджанец, поди, или еще какой — с Кавказа?

Не похож. Рожа наша, отечественная, да и по-русски говорит чисто. Одно только странно — квартиру-то снял, а бывает на ней редко — в аккурат когда его дружок приезжает: всякий раз на такси или на частнике — видать, у него бабки водятся.

Ясное дело, гомики. Сняли квартирку для свиданий и теперь милуются там.

Тьфу. Житья от «голубых» не стало.

Серебряков выждал немного в надежде, что о квартире номер четырнадцать скажут что-нибудь еще, но, поскольку продолжения не последовало, снялся с места и неторопливым шагом проследовал к дому № 18, чтобы, так сказать, сделать рекогносцировку.

Серебряков был человеком предусмотрительным, а потому заранее желал знать, с чем ему предстояло иметь дело. Двор ему очень приглянулся — в случае необходимости здесь было где укрыться, чтобы вести за подъездом наблюдение, и куда уходить, если бы того потребовали обстоятельства. Покончив с осмотром, он подошел к подъезду и присел на деревянную лавочку — прибежище старушек. Достав из массивного серебряного портсигара сигарету, чиркнув колесиком зажигалки и прикурив, Серебряков принялся ждать.

Ждал он не Серегу и тем более не Кортнева, а какую-нибудь словоохотливую бабушку, которая — по его расчетам — должна была выплыть из дому по причине субботнего дня и хорошей погоды.

Бабушка не заставила себя долго ждать. Дверь подъезда распахнулась, и из его недр важно вышла старушка с полиэтиленовым пакетом в руках.

«Прекрасно, — подумал Серебряков, — наверняка вязать собирается — а это надолго. Может, толкнет мне что-нибудь интересненькое».

Словоохотливая старушенция завязала разговор первой.

Отличный сегодня денек выдался, — произнесла она, обращаясь к своему единственному слушателю — к Серебрякову.

Тимофей, хотя имел внешность человека вполне тупого и заурядного, таковым на самом деле не являлся и поддерживать разговор умел, причем в любой компании. Для начала он полез в карман пиджака и предложил старушке большую и дорогую конфету «Мишка на севере».

Я — двоюродный племянник Авилова, — представился он, — приехал из Архангельска. Звоню ему в дверь, звоню, а никого нету. Может, вы его видели? Он — мужчина почтенного возраста, пенсионер, из дома надолго не отлучается. Разве что за хлебом вышел? — Серебряков выжидающе посмотрел на свою соседку.

Ну, мил человек, не знаю, как тебя звать-величать, — сказала соседка, разворачивая конфету и устремляя благодарный взор на слушателя, — не ко времени ты из своего Архангельска прибыл. Спасибо, кстати, за конфету — таких на нашу пенсию не купишь. Дядя твой, Авилов Александр Евлампиевич, с квартиры-то съехал. К дочке своей подался… Да… А вместо себя — жильца пустил. Молодого, знаешь ли, такого парня… Да. Дворничиха говорит, что он, должно, художник — потому как в мусорном баке много всяких бумажек теперь валяется с рисунками, а прежде, стало быть, ничего подобного не было… Да. Серебряков сокрушенно покачал головой.

Плохо мое дело, почтенная?.. — Серебряков вскинул на старушку вопрошающий взгляд.

Людмила Романовна мы…

По счастью, старушка обладала неважным зрением и мертвенного взгляда вампира, которым наградил ее Серебряков, не заметила.

Так я и говорю — плохо мое дело, Людмила Романовна. Я-то ведь и понятия не имею, где его дочка живет. Мы, знаете ли, архангельские родственники то есть, — доверительно обратился он к старушке, — не больно-то с ней ладили. К тому же, говорят, она не раз переезжала… Может, мне есть смысл подождать квартиранта и у него узнать нынешний дядькин адрес? Вы как думаете?

А то и думаю, что ты зря только время потратишь — вот что, — сказала старушка, принимаясь быстро-быстро перебирать спицами. — Квартирант Авилова здесь бывает наездами, а в субботу и воскресенье его здесь и вовсе никто не видел.

Тут старуха приблизила лицо к уху Серебрякова и торопливо зашептала, временами оглядываясь:

Из этих он, квартирант Авилова-то — как сейчас говорят, из «голубых». И не живет он здесь вовсе, а с дружком своим встречается. К примеру, приедет в буден день к часу-двум дня и сидит тихо, как мышка — приятеля, значит, ждет. Часа в два тот подъезжает — всегда на такси или на частнике — и шмыг в подъезд. Видный такой из себя — прямо писаный красавец. Как только в квартиру войдет — там сразу музыка грохотать начинает — во всю мощь, вроде салюта. Приятель, стало быть, его таким макаром приветствует. Побудет красавчик там часа два, а потом давай Бог ноги, а уж где-то через час его приятель выходит и тоже сразу в такси или в частника — и вон отседова. Но вот что удивительно, — тут старушенция подмигнула Серебрякову и глумливо хихикнула, — пока красавчик этот у Авиловского квартиранта сидит, музыка орет, не переставая. Этот играет, как его, — тут старушка на мгновение запнулась, подыскивая нужное слово, — тяжелый рок, вот! Так воет, что все звуки глушит, прямо как авиационный мотор. Я, когда в девках была, рядом с аэродромом жила — уж я-то знаю.

Бабка снова хихикнула.

Это что же получается? У них без грохота это го ничего не выходит, что ли? Ты как думаешь, а?

Серебряков, признаться, меньше всего в этот момент думал о современных направлениях в музыке и о воздействии аккордов тяжелого рока на потенцию у гомосексуалистов. Как человек дотошный, он не только получил нужную ему информацию, но еще и перепроверил ее. Правда, один вопрос по-прежнему не давал ему покоя.

Как он выглядит-то — квартирант этот? — поинтересовался он, поднимаясь на ноги. — Высокий ли, маленького роста, может быть, на ногу припадает? И уж если на то пошло — может быть, вы скажете мне, как его зовут?

Старушенция, смекнув, что разговор подходит к концу, разом потеряла к собеседнику былой интерес. Поджав губы и оглядев Серебрякова не слишком любезным взглядом, она буркнула:

Как выглядит, как выглядит? Как все сейчас модные молодые люди выглядят. В обжимсах ходит, в курточке короткой, что только до пупа и достает, ботинки носит на толстой подошве, которые раньше «говнодавами» называли — такой же, как все, в общем… — Тут старушка вспомнила про конфету, которой оделил ее незнакомец, и решила сменить гнев на милость. — Сережа его зовут, а вот отчество у него какое-то трудное, нерусское, значит, отчество — то ли Генрихович, то ли еще как-то — я не запомнила…

Старушка хотела сказать еще что-то, но, когда она повернулась к своему собеседнику, выяснилось, что того уже и след простыл. Тимофей Серебряков в сером потертом пальто буквально растворился в прозрачном воздухе, в котором уже чувствовались ароматы надвигавшейся весны.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

И не уговаривай меня — тоже, нашла дурочку с переулочка. — Марина закусила губу и злыми глазами посмотрела на Капустинскую. — Желаешь, чтобы я тесты на «педерастичность» проводила? А вот это ты видела?

Перед Валечкиным взглядом во всей красе предстал самый обыкновенный кукиш, который, правда, в связи с тем, что пальцы у Маринки были на диво тонки и длинны, имел весьма изящную форму.

Сидевший на кухне на табурете Борис от смеха чуть не скатился на пол, и поскольку его хохот заглушил все остальные звуки, женщины вынуждены были на время прекратить перебранку. Тем не менее, как только Боря чуть приутих, чтобы набрать в грудь побольше воздуха и продолжить веселье, обмен любезностями между сотрудницами частного агентства «БМВ» возобновился.

Ты чей это хлеб ешь, шалава? — гаркнула временами чуждая особой душевной тонкости Валентина. — Нет, ты подумай только, — повернула она красное, как помидор, лицо к трясущемуся в беззвучном смехе Борису, — эта клюшка получает у меня все равно что академик, а как до дела доходит — рожу начинает кривить — не хочу, дескать! Да за это убивать надо.

Борис вскинул вверх свою состоявшую сплошь из углов физиономию и с иронией в голосе поинтересовался:

Валюш, а Валюш, а ты знаешь, сколько сейчас академик зарабатывает?

Валентина была остановлена в момент наивысшего полета злобы, но, поскольку тема показалась ей занимательной — было бы в случае чего чем уязвить Маринку, — сбросила пар и на фистуле выкрикнула вопрос:

Ну и сколько же, Боряшка-всезнашка?

Боря пожевал губами и, мрачно глядя на Капустинскую, произнес:

Полторы тысячи рублей, мэм, — и ни центом больше.

Валентина замолчала, как будто ей накинули на горло удавку. Через некоторое время, правда, она снова обрела дар речи и спросила:

А ты часом не врешь?

Сразу видно, что ты не из семьи академика, — хохотнул Борис, полагая, что теперь он уже наверняка успокоил Валентину.

Ничуть не бывало. Выставив вперед ногу, она обратила пылающий гневом взор на Летову и продолжила свою обличительную речь:

Это что же в таком случае получается? Что я плачу тебе столько, сколько пять академиков огребают? Неблагодарная ты дрянь!

Ну и пускай твои академики проверяют Игоря Кортнева на «голубизну», — вспыхнула Летова, — все пятеро. А я — не буду.

Дура! — коротко резюмировала Валентина, после чего плюхнулась на табуретку и некоторое время сидела, переводя дух. Над частным агентством «БМВ» нависал дух розни и братоубийственной войны, что, как известно, всегда чревато крахом.

В этот момент бразды правления в свои руки забрал Борис.

Что, бабенгаген, поругались? Очень хорошо. Как говорится, выпустили пар. Теперь умнее будете. Что бы там ни говорила Валентина, тебе, Маринад, надо идти на встречу с Кортневым. — Борис налил себе кофе из большого пузатого кофейника Валентины, добавил сахару и глотнул. Заметив, что Марина снова взвилась, Борис встал, положил тяжелую ладонь ей на плечо и заставил ее усесться за стол — вместе со всеми.

В кухне установилось протяженное молчание. Потом голос подала Летова. На этот раз, правда, он звучал не так воинственно, как прежде, а, пожалуй, даже чуточку жалобно.

Борь, — говорила она. — Ну какая из меня соблазнительница? Ты сам посуди — ни шмоток у меня нормальных, ни сексуальности какой-то особой. Да и вообще… Кто я для него, спрашивается? Внучка какого-то пенсионера Авилова — не более того. К тому же — и это все белыми нитками шито — представь только на секунду, что его приятель Серега хорошо знаком с семьей пенсионера, а у того, возможно, ни какой внучки и в помине нет, а есть, скажем, внук — что тогда будем делать, а?

Тогда… — на мгновение задумался Борис, — тогда…

Тогда ты скажешь, что влюбилась в него без памяти, — встряла в разговор быстрая умом Валентина, — когда он в Измайловском парке своими офортами торговал. Мне об этом сама Шилова брякнула — не подумавши, конечно.

Потом, решив, что Летова в их компании — персонаж с тонкой душевной организацией, она добавила:

Ты, блин, никого даже слушать не хочешь, а от тебя-то всего и требуется — в ресторан его вытянуть! Ни трахаться тебе с ним не надо, ни целоваться — договорилась о походе в ресторан — и баста! Получай денежки. Кстати, — честная Валентина вынула из сумочки некий конверт, который должен был благотворно отразиться на настроении девушки, и швырнула его через стол Летовой, — это тебе причитается за хождение в этот самый ресторан. Шилова сама предложила — не я. Лично я бы за такие бабки…

Знаем, что бы ты сделала за такие бабки, — блеснув глазом, сказал Борис, намекая на не слишком счастливую семейную жизнь Капустинской и её вечные свары с бывшим мужем из-за денег.

А ты скажи, скажи, — вскакивая с места, заверещала Капустинская, наступая на Борю. — Я, между прочим, за деньги никогда не продавалась, иначе какого хрена мне было все это агентство заводить?

Вот-вот, — с ухмылкой произнес Борис, — в самом деле, какого хрена? Не брал никто — ты прямо так и скажи.

Прежде чем Валечка успела вцепиться Борису в рожу ногтями и огласить воздух боевым воплем, до нее донесся тихий, как шелест, голос Летовой. Тихий-то тихий, но он сразу остановил ее перебранку с Борисом — столько в нем было скрытой страсти.

Матерь Божья, да здесь же целая штука! — выдохнула Марина.

Капустинская и Боря Дремов прекратили военные действия и уставились на пачку «гринов», выпавшую из конверта на стол.

Марина побледнела, поскольку до сих пор видела такую кучу деньжищ только в кино и сейчас никак не могла поверить, что эта сумма может принадлежать лично ей.

Валечка снова взялась за Марину, забыв о своем первоначальном намерении физическими методами сокрушить Бориса.

— А я что говорю? Сходила с мужиком в ресторан — и штука твоя. Всего-то и делов. А она нос воротит — не хочу, мол. Целку из себя строит!

Маринка воздела голубые глаза к потолку.

— Да я и есть целка, — сказала она, — вернее, почти — потому что один раз не считается.

Все замолчали, пытаясь оценить то, что произнесла сейчас Летова.

Признаться, даже Капустинская загрустила — вспомнила о давней поре своего девичества. Один только Боря сохранил необходимый оптимизм:

— Целка не целка, а работать надо. Ты, Летова, в ресторан идешь, — а не на Голгофу. Тем более не в бордель. Ну а если в ресторане Кортнев и потискает тебя малость — тоже ничего страшного. Мы, детка, живем в стране, где честь больше не в цене. Теперь вместо чести у нас вот эти самые «грины». Так что изволь соответствовать моменту и свой гонорар отрабатывать. Что, не нравится тебе такая постановка вопроса? По глазам вижу, что не нравится. И мне, кстати, тоже. Не знаю вот только, как Капустинской… — Тут Боря позволил себе недобро осклабиться и одарить начальницу нелюбезным взглядом. — Впрочем, не в этом суть. А суть в том, что для того, чтобы выжить, мы должны держаться единой командой. И действовать, как единый организм. Уяснила?

Теперь все взгляды были устремлены уже на Летову.

Хочешь с нами работать — тогда изволь поступать, как того требуют обстоятельства. Иначе — крышка — и не только тебе, но и всему делу. Понятно?

Понятно, — Марина Летова тяжело вздохнула и уселась на табуретку. — Делать-то что надо?

Вот ведь вобла сушеная, — полыхнула темпераментом Валечка. — Тебе что Борька сказал, а? Хоть он и хрен, конечно, порядочный, но голова у него на месте. Так вот, думать нам нужно тоже всем вместе — уяснила?

* * *

Серебряков вылез из «четверки» и прошел к обшарпанно-помпезному входу в здание МАХУ, украшенному в духе лучших советских традиций скульптурными памятниками могучих женщин-жниц и мужчин-сеятелей.

Деканат у тебя — где? — спросил у сбегавшей по ступеням девушки Серебряков, который, как известно, обладал способностью заводить разговор с любым человеком. — Да и вообще — работает сегодня?

Какой вы интересный, — защебетала художница, устремляя на Серебрякова пристальный взгляд. — Вы, наверное, наш новый натурщик — скажите только, когда станете позировать;— и я сразу примчусь. А деканат у нас на первом этаже, работает, так что можете пройти.

Серебряков вошел в гулкий коридор. Он понял, что с художниками надо держать ухо востро — уж больно они наблюдательные, — и решил долго здесь не задерживаться. Заметив массивную дверь с надписью «Деканат», Тимофей коротко стукнул и прошел внутрь.

Там за массивным столом сидела женщина, которую он — за бесцветность — окрестил про себя «серой мышью», и к которой обратился, как привык обращаться к такого типа женщинам, оценивая их финансовые возможности:

— Это вы здесь заведуете учебным процессом? — поинтересовался он громким голосом, вынимая из кармана туго набитое портмоне — до сих пор работница деканата даже не сделала попытки поднять на него глаза. — Может, вы заодно отвечаете и за связи с выпускниками?

Ну, положим, я. А вы по какому делу?

Мне вот этого парня надо. — Серебряков шлепнул на стол несколько фотографий Игоря Кортнева. — Учился у вас лет десять назад. Специальность — графика. Сразу предупреждаю, что ваши услуги будут оплачены.

В подтверждение своих слов Серебряков выложил на стол — прямо перед носом у женщины — сторублевую купюру.

Как он и предполагал, женщина мгновенно оживилась. Сняв очки, она прищурилась и с интересом посмотрела на стоявшего перед ней Тимофея.

Помню я Игоря Кортнева. Отлично помню. — Женщина некоторое время поиграла дужками очков и вдруг ослепительно улыбнулась, что даже придало её в общем-то заурядной внешности канцелярской крысы известный шарм.