Агентство «БМВ»

По мере того как пища усваивалась, набирал обороты и мыслительный процесс. Налив себе растворимого кофе, Марина закурила и снова прокрутила перед своим внутренним взором всех увиденных за день персонажей — Медуеву-младшую, доктора Рыбко, Лену Струеву с цветным хохолком на голове и, наконец, композитора Катковскую. Прочих дам, которых они с Капустинской занесли в свой список, Марина своим присутствием обременять не стала — Медуе-ва, Рыбко и Струева наговорили ей достаточно, чтобы она наотрез отказалась от визита к продавщице, злоупотреблявшей спиртным, и к девице легкого поведения, промышлявшей на Тверской.

Так и эдак раскладывая в голове свой пасьянс, Марина пришла к выводу, что Медуева-младшая права: лучшей кандидатуры на роль любовницы вице-президента компании «Троя», чем композиторша, было не сыскать. Катковская была красива, талантлива и напрочь лишена предрассудков. В ее небольшой квартире имелось множество красивых вещей, которые вполне могли быть ей подарены Игорем Кортневым. И самое главное, Женечка жила, повинуясь исключительно собственному распорядку, а потому у нее всегда было время для встреч с Кортневым. Даже в середине рабочего дня.

Что ж, решила Марина, — так тому и быть. Начнем проверку с Катковской. Завтра же я устроюсь на лестничной клетке пятого этажа и буду ждать появления Кортнева — до посинения. — Тут Марина вспомнила, что аппарат «Полароид» имеет весьма внушительные размеры, и загрустила. Вряд ли его удастся скрыть в случае чего. Да и Борис ничем ей не поможет — при всем желании. Пожалуй, его присутствие только усугубит ситуацию: вице-президент сразу поймет, что за ним следят.

Мне нужен совсем другой фотоаппарат — крохотный, как у шпионов, подумала Марина. Если его спрятать в сумке и проделать в ней маленькую дырочку для объектива, то Кортнев даже не будет подозревать, что его снимают. А она, Марина, всегда сможет сказать, что ошиблась этажом или квартирой, — это уж как придется.

Одно плохо, подумала она, поднимаясь с кухонного табурета и подходя к окну, за которым блистали россыпью огни ночного города. Абсолютно нет времени на то, чтобы учиться фотографировать в экстремальных условиях. Да и где еще найдешь аппарат, какой мне нужен?

Однако мысль переквалифицироваться из фотографа-паппараци в разведчицу с крохотным, встроенным в сумочку объективом показалась Марине настолько плодотворной, что она никак не могла от нее отделаться. Покрутившись на кухне еще немного, она зашла в свою комнату, решительно взяла со стола телефон и уселась с ним на тахте, поджав ноги. Набрав номер Капустинской, она сказала в трубку:

— Привет, Валечка, это Летова. Тут у меня появилась одна идея — по поводу нашего красавца. Не знаю только, как ты ко всему этому отнесешься…

* * *

Турок и Шнелль пасли вход в аэропорт Шереметьево-1. Впрочем, пасли они его во вполне комфортных условиях. Их черный «сааб-турбо» был припаркован таким образом, чтобы его обитатели имели возможность следить за дверями аэропорта и всей прилегающей к ним территорией, где находилась чрезвьпайно разросшаяся за последние несколько лет автомобильная стоянка и остановка рейсовых автобусов «Икарус».

Общее руководство операцией осуществляли Мамонов и недавно возвысившийся среди телохранителей Черкасова бывший десантник по прозвищу Гвоздь. Кличка подходила ему как нельзя лучше: он был высок, длиннорук и обладал крохотной головкой с плоским затылком, похожей на шляпку гвоздя. Дополнительное сходство с гвоздем его голове придавал голубой десантный берет с косичками, с которым он, казалось, не разлучался даже во сне.

Их большой тяжелый автомобиль — темно-синий «Ягуар Экс-Ж-8» — располагался чуть в стороне от общего скопления транспортных средств, в темном закоулке, откуда из него можно было без помех наблюдать за площадью перед аэропортом.

Гвоздю, однако, было наплевать — много народу на площади или нет. Его тусклые, будто свинцовые глаза без конца сканировали площадь и все подходы к ней, и Мамонов не сомневался, что его натренированный взгляд сумеет обнаружить Касыма даже в самой густой толпе.

Черкасов уверен, что Касым долго в Москве не пробудет, — наставлял Гвоздя Мамонов. — Более того, наш шеф печенкой чует, что Касым взял какой-то важный груз, а потому помчится в свою родную Алма-Ату, что называется, не чуя под собой ног. Наши срисовали Касыма на выходе из Шереметьево, а потом потеряли — собаки драные! А все потому, что он взял да и укатил на «Икарусе» — не виданное до сих пор дело! И теперь мы не знаем, где он. Догадываемся только, что вот-вот должен отбыть восвояси.

А когда срисовали-то? — в крайне лапидарной форме осведомился Гвоздь, лелея под мышкой длинноствольный пистолет времен Отечественной войны «Борхардт-Люгер» — свое любимое оружие для стрельбы по движущейся мишени в местах скопления народа.

Да вчера вечером, чуть не ночью, — ответил Мамонов, на минуту с тоской представляя себе, как станет глумиться над ним Черкасов, если они прохлопают Касыма.

Расписание рейсов на Алма-Ату выяснили? — снова крайне сдержанно поинтересовался Гвоздь, продолжая сканировать взглядом доверенный ему оперативный участок.

Натурально, выяснили, — сообщил Мамонов, — сегодня вечером, в 20.00. Был еще дневной рейс — в 14.35, но мы, как видишь, к нему опоздали.

Плохо, что опоздали. — На лице Гвоздя не отразилось никаких эмоций. Его внешность напоминала обличье боевого робота, созданного по образу и подобию человека. — Если Касым очень уж торопился, — Гвоздь намеренно подчеркнул голосом слово «очень», — то мог уже улететь.

То-то и оно, — с грустью произнес Мамонов, не умея отделаться от воспоминаний о здоровенном волосатом кулаке Черкасова, который постоянно маячил у него перед глазами. — Но делать нечего — будем сидеть и ждать. Чем черт не шутит?

Хотя — будь я на месте Касыма, — продолжал между тем Гвоздь, будто бы ни к кому не обращаясь и ухмыляясь щелястым ртом, похожим на прорезь в броне, — я бы взял вечерний рейс. Темно, ни черта не видно — благодать. А торопливость важна только при ловле блох.

Правда? — радостно ухватился за мнение десантника «сукин кот», который, признаться, ни черта в такого рода делах не смыслил, а полагался исключительно на профессиональную интуицию Гвоздя. — Значит, по-твоему, шанс есть?

Шанс всегда есть, — задушевно поведал ему Гвоздь. — Вопрос только — какой?

Сам же сказал — темно, ни черта не видно — благодать?

Я сказал еще — зависит от того, насколько он торопится, — разъяснил свою позицию Гвоздь, не изменяя своего положения в машине и не поворачивая головы к Мамонову — его взгляд был по-прежнему прикован к площади перед входом в аэропорт. — Кто их, этих казахов, разберет? Как говорил товарищ Сухов, Восток — дело тонкое.

Неожиданно бывший десантник напрягся, как взявшая след гончая, и коротко проинформировал своего босса:

— Вот он. А с ним еще один.

Пока Мамонов пытался отыскать глазами в толпе пассажиров и встречающих знакомую фигуру Касыма, невозмутимый прежде телохранитель Черкасова взорвался серией коротких четких фраз, которые он выстреливал в портативную рацию.

— Турок и Шнелль! Чебурек у вас под боком. Только что вылез из такси. С ним приятель. В руках у них чемоданчики. До входа в аэропорт им примерно двести метров. Перехватить. Без шума. Я буду вас страховать. Конец связи.

Мамонов не успел еще и рта раскрыть, а Гвоздь, распахнув дверцу, рванулся вперед — туда, где его рысьи глаза обнаружили Касыма и его напарника. «Сукин кот» остался в машине в одиночестве, что, по правде говоря, его вполне устраивало. Если Гвоздь «проколется» и упустит Касыма, он, Мамонов, окажется вроде бы и ни при чем. Тем не менее общее руководство операцией Черкасов возложил все-таки на него, поэтому — хочешь не хочешь — а действовать надо. Он вытащил черный прямоугольник рации и, невольно подражая Гвоздю, гаркнул в микрофон:

— Гвоздь, Турок и Шнелль, предупреждаю: никакой активности в помещении аэропорта. Повторяю — ни малейшей. Работать только на улице — и чтобы без шума мне, понятно? Конец связи.

Длинная фигура Гвоздя уже мелькала далеко впереди, в толпе, — и для Мамонова он сделался чем-то вроде указующей стрелки компаса — позволял следить за тем, как разворачивались события. По обыкновению, Гвоздь находился в самой их гуще. Между тем происходило вот что.

Касым и его напарник Мансур вылезли из самого обыкновенного такси чуть в стороне от дверей: мешало скопление тех же самых такси и частников, занимавшихся извозом. Их владельцы прохаживались неподалеку, поджидая свою добычу — в основном пассажиров коммерческих рейсов или тех, что прилетели из Сибири или бывших азиатских республик. Прочая публика делилась на две неравные части: обеспеченных субъектов, которых встречали на машинах, и тех, кто сразу же устремлялся к остановке автобуса.

Казахи неторопливо прокладывали себе путь сквозь толпу водителей ко входу в аэропорт, вежливо извиняясь всякий раз, когда на кого-нибудь из них случайно натыкались, — даже малейшая ссора или задержка не входила в их намерения. Им навстречу в толпе двигались со стороны входа Турок и Шнелль, а сзади казахов очень быстро догонял Гвоздь — он имел настолько грозный вид, что даже самые отчаянные водилы его сторонились. По мысли Мамонова, все пятеро должны были встретиться почти в самом центре этого чрезвычайно пестрого скопления людей, где его боевики имели целый ряд преимуществ. Во-первых, их было больше — трое против двоих, ну а потом, за ними было преимущество белой фигуры в шахматах, которая начинает партию.

Эй ты, косой, куда прешь? Не видишь — здесь люди? — начал партию небольшой юркий Шнелль, заметив, что Гвоздь уже подтянулся к казахам с тыла.

Житья не стало от этих черных — так и снуют, — поддержал приятеля горбоносый Турок, имевший, кстати сказать, ярко выраженную внешность «лица кавказской национальности».

Ызвыныте, пжалста, — миролюбиво сказал Касым, стараясь протиснуться мимо этих двух неприятных господ с нехорошим блеском в глазах. — Мы как раз уезжать сабыраимся.

Уезжать собираетесь, говоришь? — мрачно осведомился объявившийся за спиной Касыма Гвоздь. — А почему за тачку не заплатили? Слышь, мужики, — обратился десантник к стоявшим со всех сторон стеной шоферам. — Черные подрядились со мной до аэропорта ехать, я их довез — чин чином, как полагается — они выскочили, а мне вместо бабок — хрен по роже. Даром решили прокатиться!

Убивать таких надо, — зло прокричал квадратный, весь в коже, частник, начиная демонстративно наматывать на руку кусок стальной цепи, который прежде хранился у него в кармане. Шоферы несокрушимой стеной надвинулись на двух казахов. «Убивать! Убивать!» — послышались громкие возбужденные голоса.

Сидевший в «ягуаре» Мамонов довольно потер руки — все складывалось как нельзя лучше. Даже если бы дошло до расправы с азиатами, все можно было бы при необходимости списать на праведный шоферский гнев. С другой стороны', Черкасов не желал кровопускания — зачем резать курочку, которая несет золотые яйца? Он собирался потолковать с Касымом и глянуть, что у него в чемоданчике. Тот факт, что казахов оказалось двое — как и чемоданчиков, был полнейшей неожиданностью для Мамонова, но и это не испортило ему настроения. Турок, Шнелль, а в особенности Гвоздь, умели держать ситуацию под контролем.

После этого, однако, Мамонов больше уже рук не потирал. Наоборот, он изо всех сил вцепился ладонями в руль, чтобы сдержать внутреннюю тряску, которая охватила его при виде того, что последовало в наступившую за тем минуту.

Касым сдавленным, гортанным голосом крикнул что-то Мансуру. Тот одной рукой — его левая по-прежнему сжимала чемоданчик — молниеносным движением повел перед собой, и люди стали рушиться на грязный снег, будто кегли. Если бы с каждым ударом падал один человек — это было бы еще полбеды. Но Мансур валил крутых, видавших виды мужчин, словно косил мечом. Мамонову на миг показалось, что шоферы падали по нескольку человек враз — рядами. И сразу же вокруг казахов образовалось свободное пространство и стала видна дорога, которую Мансур пробивал перед собой в толпе в надежде вывести себя и своего босса к прозрачным дверям аэропорта.

К чести Мамонова надо сказать, что он очнулся довольно быстро — скорее всего, страх перед Черкасовым пересилил ужас от того, что он видел сквозь ветровое стекло «ягуара», будто на экране телевизора. Сжав в руке черный пластиковый брусок рации и приблизив его к губам, он заверещал:

— Гвоздь! Гвоздь! Задержать их! Любой ценой. Немедленно. Если нужно — стреляйте! И заберите чемоданы. Повтор: заберите чемоданы. Конец связи.

Гвоздь услышал рев «сукиного кота» Мамонова даже сквозь толстую стеганую куртку — рация лежала у него во внутреннем кармане. Хладнокровно, ни на метр не пытаясь приблизиться к начинавшим уже отрываться казахам, он полез в подмышечную кобуру и выхватил из нее длинноствольный «Борхардт-Люгер» с навинченным на него глушителем.

Толпа, увидев эту грандиозную машину убийства, шарахнулась врассыпную. Сообразительные водилы разом поняли, что развернулась совсем другая игра и с каждой секундой она набирает обороты. Другими словами; Гвоздь получил то, что ему требовалось, — расчистил себе пространство для стрельбы. При этом простор — только для бегства — получили и казахи и что было силы припустили к спасительному входу в аэропорт. Шнелль и Турок, откатившиеся прочь от ударов Мансура, поднялись на ноги и, в свою очередь, вынули пушки.

Гвоздь выстрелил первым.

Пуля из «Борхардт-Люгера» поразила Мансура, который прикрывал теперь тылы своего босса и потому мчался позади Касыма. Казах словно бы напоролся на невидимую преграду, споткнулся, но потом выправился и побежал дальше.

«Борхардт-Люгер» Гвоздя снова издал негромкий хлопок. Мансур упал сразу, будто бы его резанули косой по ногам.

В то же самое мгновение Касым подбежал к дверям аэропорта, которые распахнулись и пропустили его в здание.

Вокруг лежавшего на талом снегу Мансура стали собираться люди.

Человеку плохо, — послышался взволнованный женский голос. — Торопился на самолет — и вдруг упал! Так с размаху и рухнул — даже чемоданчик отлетел в сторону!

Турок и Шнелль, мать вашу! Вы что зеваете? — пролаял в микрофон рации совершенно озверевший Мамонов — перед его глазами Касым скрылся в аквариуме аэропорта. — Хватайте хотя бы этого. И чемодан! Не забудьте про чемодан!

Двое в черных куртках мгновенно внедрились в толпу, которая стала собираться у входа.

«Скорую помощь»! Надо вызвать «Скорую помощь»!

Зачэм кричишь, дэвушка? — спросил Турок у суетившейся больше всех у тела Мансура гражданки, неожиданно обретая восточный акцент, хотя до сих пор говорил по-русски чисто. — Не видите разве, Азыз выпил? Ему нэ скорый помощь, ему помощь друга нужэн — такого, как я.

Мамонов, заметив, что ситуация получает, наконец, разрешение, двинул вперед свой темно-синий «ягуар». Гвоздь, подскочив поближе, уже распахивал обе дверцы сбоку, чтобы сесть самому и погрузить раненого Мансура.

Вот видишь, дэвушка, — сказал между тем Турок, обращаясь к суетливой пассажирке. — Как говорят у вас, у русских, — нэ имэй сто рублей, а имей сто друзэй!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Марина получила от Капуетинской крохотный фотоаппарат, напоминавший размерами и видом сигаретную пачку. Для того чтобы произвести снимок, нужно было нажать на кнопку, все остальное аппарат делал сам: автоматически захватывал объект, наводил на резкость и перематывал пленку. Главное — хорошенько нацелить объектив. Борис зарядил эту почти игрушечную камеру очень чувствительной пленкой и сказал, что вспышка не потребуется — даже в темноте лестничной клетки.

Где ты его достала-то? — поинтересовалась Марина, отхлебывая кофе из большой чашки с горошком на боках.

«Где достала, где достала…» В Гонконге купила, — сказала Валентина с мстительным выражением лица, и Летова сразу поняла, что эту крохотную камеру ее шефиня и раньше использовала, возможно, для слежки за собственным мужем.

Бедный мужик, подумала она. У Валечки-то, видно, не больно уживчивый характер. С другой стороны — зачем было вывозить мебель? Ушел бы сам — и все…

Марина взяла старую сумочку — новую было жалко, — прокрутила в ее потертом боку ножницами дырку, а потом с помощью иголки и нитки закрепила аппарат таким образом, что крохотный глазок объектива стал весело поблескивать сквозь дырочку. Со стороны его было почти не видно. Даже если бы к Марине подошли очень близко, линзу бы приняли за декоративную бляшку или пуговку.

Некоторое время Марина тренировалась наводить камеру на объект и делать снимок. Щелчок звучал почти неслышно, а вот как получалась фотография, не знал никто. Проявлять пленку, чтобы проверить качество снимка, было некому, а самое главное — некогда. Было решено идти так — с не проверенной до конца техникой.

В самом деле, — вскричала Валентина, — мы что — шпионы какие? Если Шилова захочет — узнает Кортнева даже на плохом снимке. Женщина своего мужа сердцем видит!

Это непрофессионально, — сказал Борис, тыкая окурок дешевой сигареты «Пегас» в пепельницу. — Что это значит — «сердцем»? Иная баба видит исключительно то, что ей хочется!

Ну ты, поклонник патриархата, — озлобилась Валентина на единственного в их компании мужчину. — Уж лучше бы сидел и помалкивал в тряпочку! Мужики что — лучше? Какой-нибудь кретин вобьет себе в голову, что его баба ему изменяет — и любое событие в совместной жизни толкует исключительно в этом смысле. Знаем, проходили.

А не надо приходить после часа ночи, — не без ехидства в голосе сказал Борис. Было похоже, что об отношениях Капустинской с мужем он был осведомлен лучше, нежели Валюше того хотелось. — Тогда и не будет никаких толкований — ни в хорошую, ни в дурную сторону. Домой надо вовремя приходить — вот что!

Марина слушала этот обмен любезностями и молчала. Мужа у нее никогда не было, а потому эти экскурсы в практику семейной жизни казались ей просто-напросто глупыми. По мысли Марины, все в жизни проистекало исключительно от доброй воли жены и мужа. Любят друг друга — хорошо, а нет — так и сам черт не сведет. Другими словами, Марина верила, что браки совершаются на небесах. В этом смысле она была человеком наивным и цинизма своих компаньонов не разделяла. Она подключилась к разговору лишь в ту минуту, когда Валентина снова заговорила о предстоящей операции.

— Ты где стоять будешь, краса родимого села? У мусоропровода? — спросила Капустинская, злая и красная после перепалки со старинным другом. — Учти, на лестничной клетке с этой стороны две квартиры. Представь себе, выйдет наш красавчик из лифта — что тогда делать станешь?

Она начнет ему глазки строить, — хохотнул Борис, наливая себе кофе из гигантского кофейника Валентины. — Сложит ручки на причинном месте и прижмет к нему сумку с камерой.

А кто, кстати, проживает рядом с Катковской? — с серьезным видом поинтересовалась Марина. — Чья фамилия значится у тебя в списке, Валь?

Фамилия-то есть, да не про твою честь, — сообщила ей Капустинская, вынимая из пачки у Бориса «пегасину» и прикуривая — свои у нее кончились. — Пенсионер там живет. Авилов фамилия. Внучку его, что ли, изображать будешь? Которая помойное ведро выносит? Тогда на хрена мы дырявили твою сумку? Надо было искать пластмассовое ведерко и вмонтировать аппарат в него.

Хороша же она у нас будет, — Борис снова рассмеялся своим деревянным смехом, который уже не раз вызывал у Маринки раздражение. — С помойным ведром с дыркой! Вы, бабенгаген, думайте лучше. А то, мол, мы разведчицы, мы — абвер…

Молчать, телятина! — гаркнула Валентина, вставая из-за стола в полный рост. — Кто здесь главный? Или ты, Боря, забыл, что это я тебя — а не твое вонючее командование — работой обеспечила?

У Бориса от злости на шее морскими канатами проступили вены. У них с Валей временами прослеживалась легкая взаимная неприязнь — как и у всех, впрочем, старых знакомых по двору, накопивших в душе за долгие годы общения кучу самых разнообразных претензий по отношению друг к другу. В основе же их трений, скорее всего, лежало древнее, как мир, желание первенствовать.

Если вы скажете еще хоть слово, — произнесла Марина, тоже вставая из-за стола, — то я просто-напросто уйду! Вы несете такую ахинею и оба так распалились, что мне кажется, будто я единственная, кого занимает дело Кортнева! Вы уж как хотите, а я буду действовать по наитию — то есть как Бог даст. Встану у мусоропровода, буду курить и в случае чего скажу, что дедушки не оказалось дома. Проще не бывает! И ещё — не желаю, чтобы Боря меня страховал: он не охранять меня будет, а сковывать. Пусть сидит в машине у подъезда и ждет.

Дура, — одновременно сказали Валя и Борис, но потом крепко задумались над словами компаньонки — в самом деле, трудно было предположить, что Кортнев сразу же станет подозревать в дурном умысле красивую девушку, застав ее случайно на лестничной площадке, а уж тем более кидаться на нее с кулаками.

И ведра мне никакого не надо, — бросила Маринка, отметая брезгливой улыбкой прежние рассуждения компаньонов. — Скажу Кортневу, если он, разумеется, меня о чем-нибудь спросит, что жду дедулю, — и пусть он себе думает, что хочет.

Он тебе придумает… — Борис снова сделался союзником Капустинской и вдруг вспомнил, что Валя предупреждала: вице-президент — мужчина очень сильный и никого не боится — даже своей змеюки-жены.

— Не усложняй, Боря, — Марина отмахнулась от водителя, как от назойливой мухи. — Я тоже видела Кортнева. Сидела дома, пила кофе, думала и пришла к выводу, что никакой он не зверь. Нормальный человек, просто запутался в этой жизни и решил поправить свои дела выгодной женитьбой. Мы ведь все не прочь поправить свои дела — верно?

Только какой ценой? — вскинулась Капустинская, зажигая новую палочку «Пегаса». — Кортнев твой — самая настоящая проститутка! Продался Шиловой, сука!

А ты? — ласково осведомилась Марина, меряя при этом, однако, Капустинскую не слишком доброжелательным взглядом своих зеленоватых глаз. — Разве ты не служишь этой особе за деньги? И Боря — да и я тоже? В таком случае мы все проститутки, а Шилова — содержательница всего этого большого публичного дома. Чего уж тогда изображать из себя оскорбленную невинность? Просто Игорь Кортнев служит Шиловой, гак сказать, на свой манер. Кстати, — снова напустилась она на Капустинскую. — Неверность господина Кортнева ещё предстоит доказать!

Наконец-то я слышу что-то разумное. — Борис успокоился, откинулся на спинку стула и созерцал дам умиротворенным и добродушным взглядом. — Про дело-то мы и вправду забыли. Знаешь что, — обратился он к Валентине, — оставь ты ее в покое. По-моему, у нее и в самом деле отлично развита интуиция. Пусть действует по обстоятельствам. Что мы, в конце концов, эмиссары Центра, что ли? Разведчики? А я её подстрахую — уж будь покойна. Пусть только в случае чего орет погромче.

Ну, — откликнулась Капустинская, — если вы уж так настроились — на этом и порешим. Пусть Летова делает, что хочет — хоть в постель с этим самым Кортневым ложится, но сфотографирует момент проникновения вице-президента на жилплощадь Катковской. Между прочим, за это Шилова нам отвалит львиную долю гонорара. Кстати, — Валентина посмотрела на часы, снова перехватывая инициативу в свои руки, — мы тут основательно заболтались, а ехать надо. На этот раз я сама с вами поеду — хочу собственными глазами убедиться, что вы не зря жуете свой хлеб. То есть не свой, а Шиловой, — Валентина позволила себе ухмыльнуться, давая понять, что маленький ее инцидент с Борисом исчерпан и они все трое — снова одна команда. — Как-никак президент компании «Троя» оплачивает каждый день нашего существования! А ты, «внучка», — хихикнула она, устремляя на Летову светло-серые, будто выбеленные солнцем глаза, — не забудь, что твоего дедушку Авилова зовут Александр Евлампиевич.

* * *

Телефонный звонок Капустинской поразил президента компании «Троя» Шилову как удар грома. В самое ближайшее время должно было выясниться главное: верен ли ей Игорек или задирает юбку какой-нибудь молоденькой профурсетке, у которой всего-то собственности — две ноги от шеи.

Офис президента занимал второй этаж выстроенного в прошлом веке здания в старинном московском переулке и был обставлен с особенной роскошью — здесь принимали глав иностранных фирм и корпораций и была сосредоточена святая святых компании — бухгалтерия, занимавшаяся подотчетными одной только Шиловой операциями.

Теперь Диане Павловне было, однако, не до финансовых документов. Словно тигрица в клетке она металась по своему застланному арабскими коврами кабинету, уставленному стильной итальянской мебелью в духе Людовика XVI. Дожидаться конца затеянного Капустинской расследования у нее не было мочи — минуты тянулись, словно годы, а часы складывались в десятилетия. И самое главное, она ума не могла приложить, что станет делать, если неверность Игоря откроется и будет, так сказать, подтверждена документально. Вернее, догадывалась об этом, но одновременно сама же своих мыслей и пугалась.

Стоя у выгнутого в виде арки окна, Шилова нервно обрывала висюльки с дорогой бежевой шторы — размышляла, как поступить с Кортневым в этом случае. Она готова была простить ему все — пьянство, игру в карты или в рулетку и даже впрыснутый в вену героин. Но измену — то есть нарушение с его стороны обещания хранить ей верность — прощать не собиралась. Для Шиловой это был своего рода акт хищения ее драгоценной собственности, а с подобными вещами она не мирилась в прошлом, да и в будущем мириться не собиралась. Без этого не было бы компании «Троя», сотен трудившихся на нее, Шилову, людей, а главное — того ощущения власти и могущества, которое она всегда испытывала, проезжая по московским улицам и глядя сквозь тонированное стекло дорогого автомобиля на торопившихся по своим грошовым делам простых граждан.

Стоило Шиловой заглянуть себе в душу поглубже, как ее внутреннему взору представал особняк компании «Троя» — ее создание, ее детище, но в то же время главное ее капище, у которого она, сама не отдавая себе в том отчета, готова была принести любую жертву.

Свою любовь или, скорее, болезненную привязанность к Кортневу она почитала высшим достижением своего духа, которое должно было венчать успех мирской, материальный, подобно тому как шапка Мономаха со святым крестом венчала царские золотые ризы.

Хотя Диана Павловна Шилова происходила из простой семьи и родителями ее были ткачиха и слесарь с завода имени Лихачева, более всего она любила следить по телевизору или в прессе за жизнью высочайших особ. Упоминание имени британской королевы Елизаветы II, датской Дагмары или голландской Беатрикс заставляло сладко замирать ее сердце. Не то чтобы она слишком уж верила, что в один прекрасный день сможет усесться на трон какой-нибудь хотя бы самой завалящей странишки, но мысль об этом приятно волновала ее сердце.

— Россия, — наставительно говорила Диана Павловна своим подчиненным, — страна непредсказуемая. Империя распалась, — она многозначительно замолкала, чтобы ее сотрудники основательнее вникли в суть того, что она говорила, — следственно, вполне вероятно, что на ее территории возникнет множество самостоятельных княжеств — как в древние времена — и мы должны быть к этому готовы.

Свою заветную мечту, что при этом — чем черт не шутит — ей, Диане Павловне, удастся надеть себе на голову хотя бы княжескую корону и сделаться, к примеру, великой княгиней Смоленской или Рязанской, — президент компании «Троя» не выдала бы никому даже под страхом смертной казни, но вот о создании империи промышленной или промышленно-финансовой толковала постоянно.

По этой причине она считала, что ее муж Игорь Кортнев — или, по-иному, принц-консорт, обязанный сопровождать свою госпожу всюду, — не только не имеет права изменять ей, Диане Шиловой, но не должен даже смотреть заинтересованным взором на другую женщину и подавать тем самым повод к сплетням.

Теперь в душе у нее клокотало сильнейшее негодование на мужа и, хотя исход затеянного Капустинской предприятия все еще не был ясен, в сердце своем она уже лелеяла планы мести.

— Позовите ко мне Серебрякова, — скомандовала Диана Павловна, нажав у себя на столе кнопку селекторной связи.

Серебряков среди сотрудников компании «Троя» занимал особое место. Никто, по большому счету, не знал, чем он занимается, а если и догадывался, то старался об этом не распространяться, — зато все без исключения его боялись. Внешне этот человек напоминал персонаж американского фильма о вампирах или прочей нечисти. При всем том из толпы он не выделялся, и только приглядевшись к его бледному, будто напудренному мелом лицу, узкой щели рта с брезгливо опущенными книзу уголками тонких, почти не сформированных губ, крючковатому носу, походившему на загнутый обломок напильника, а главное — встретившись взглядом с его бесцветными, водянистыми глазами с черными дырками зрачков и красными веками, человек содрогался всем своим существом и начинал понимать, что перед ним не подобное ему существо, сотворенное Господом, а подлинное исчадие ада. Другими словами, Серебряков был существом крайне неприятным и опасным.

Хлопнула дверь, что означало — Серебряков прибыл. Шилова намеренно продержала его пару минут у порога; она стояла у окна, не оборачиваясь, позволяя ему созерцать свои обтянутые деловым темно-синим жакетом лопатки. Диана Павловна — как и все на ее фирме — не слишком любила этого человека.