Конец XIX века: власть и народ

К счастью, все сотрапезники остались невредимы, только сам царь получил настолько сильный удар в бедро, что находившийся в кармане его брюк серебряный портсигар сплющился.1 Дочь и сына – Ольгу и Михаила – выбросило на полотно, но и они отделались лишь ушибами. Зато все другие вагоны превратились в руины.

Александр тут же возглавил работу по спасению людей и вместе со всеми разбирал куски железа и дерева, вытаскивая убитых и раненых. Только убитых оказалось более 20 человек. Мария Федоровна, в одном платье, с непокрытой головой, несколько часов под холодным дождем перевязывала раненых, пока не подоспела помощь. Весь дальнейший 5-дневный путь в Петербург превратился в триумфальное шествие, во время которого не умолкали колокола всех церквей, воздававших хвалу Господу за чудесное избавление от смерти царской фамилии. Потом день 17 октября в семье Романовых всегда отмечали церковными службами и широкой благотворительностью как день проявления к ним милости Божьей.

Расследование возглавил знаменитый юрист, литератор и общественный деятель А. Ф. Кони. В случившемся он не обнаружил злого умысла, но выявил вопиющую халатность, техническую безграмотность и технологическую отсталость железнодорожного строительства. Оказалось, что царский поезд тянул не пассажирский паровоз, а два мощных товарных со скоростью, которая была недопустимо высокой для русской железной дороги с облегченными рельсами, деревянными шпалами и песочным балластом. Кони установил, что незадолго до этого управляющий Юго-Западными железными дорогами С. Ю. Витте обратил внимание министра путей сообщения адмирала К. Н. Посьета на недопустимость и опасность такого рода способа движения императорских поездов. Посьет на это письмо не отреагировал и вынужден был после катастрофы уйти в отставку, а Витте стал директором Департамента железных дорог в Министерстве финансов, начав свою блистательную карьеру, завершившуюся постом Председателя Совета министров.

МОЛОДОСТЬ ЦЕСАРЕВИЧА НИКОЛАЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА

Юность августейшего студента и офицера

6 мая 1884 года, когда Николаю исполнилось 16 лет, в Большой церкви Зимнего дворца он принял присягу по случаю вступления в действительную военную службу. Он все еще, как и 4 года назад, был поручиком, но парадокс заключался в том, что, по традиции, цесаревич был Атаманом всех казачьих войск, а во главе каждого из них непременно стоял генерал. Таким образом, хотя и номинально, но все эти генералы подчинялись 16-летнему поручику. Из-за своего атаманства Николай принимал присягу под знаменем лейб-гвардии Атаманского полка, в котором служили представители всех одиннадцати войск – от Кубанского до Уссурийского.

Годом позже он закончил среднее образование и перешел к изучению серии дисциплин, предусмотренных программами Академии Генерального штаба и двух факультетов университета – юридического и экономического. Получение высшего образования заняло у цесаревича еще 5 лет. Руководителем всего процесса был Победоносцев, читавший к тому же курсы энциклопедии законоведения, государственного, гражданского и уголовного права. Протоиерей И. Л. Янышев вел цикл лекций по истории религии, богословию и каноническому праву. Член-корреспондент Академии наук Е. Е. Замысловский, видный специалист по истории России и истории международных отношений, читал курс политической истории. Академик Н. X. Бунге, министр финансов, преподавал политэкономию и статистику. Академик Н. Н. Бекетов, создатель физической химии как самостоятельной науки, преподавал химию. Николай продолжал совершенствоваться и в языках, сделав особые успехи в английском.

Вторую половину всех дисциплин занимали военные науки. Курс стратегии и военной истории читал главный редактор «Энциклопедии военных и морских наук», начальник Академии Генерального штаба, член-корреспондент Академии наук, генерал от инфантерии Г. А. Леер. Фортификацию вел инженер-генерал Ц. А. Кюи, бывший к тому же автором 14 опер и 250 романсов. Среди преподавателей военных наук были выдающиеся генералы М. И. Драгомиров, Н. Н. Обручев, А. К. Пузыревский, П. К. Гудима-Левкович, Н. А. Демьяненко и другие.

Для изучения пехотной службы цесаревич провел два лагерных сбора в Преображенском полку, где командиром был его дядя – великий князь Сергей Александрович. Первый год Николай исполнял здесь обязанности взводного, а второй – ротного командира. Следующие два летних лагерных сбора он провел в лейб-гвардии Гусарском полку, приобщаясь к кавалерийской службе – сначала младшим офицером, а потом командиром эскадрона. Забегая вперед, скажем, что в 19 лет он получил чин штабс-капитана, в 23 года – капитана и, наконец, 6 августа 1892 года стал полковником, оставаясь в этом звании до конца своих дней.

Следует признать, что нравственная сторона отношений офицеров вне строя была весьма далека от идеала. Характернейшими чертами их быта были бретерство, волокитство, игра в карты и почти поголовное забубенное пьянство. И, как это ни прискорбно, в 1880-х годах среди офицеров гвардии широко распространился гомосексуализм. Александр III, бывший эталоном нравственности, с омерзением относился к носителям этого порока, но изгонять со службы каждого не мог, ибо их было слишком много. Он ограничивался отставками офицеров, чьи похождения получали громкую скандальную огласку. Особенно отличался этим Преображенский полк, где командиром был брат императора – великий князь Сергей Александрович.

Зато лейб-гусарский полк, где почти не было гомосексуалистов, славился патологическим пьянством. И здесь тон задавал командир полка – великий князь Николай Николаевич, бывший одним из самых горьких пьяниц русской гвардии. Его однополчане, собираясь в офицерском собрании, пили по неделям, допиваясь до чертиков и белой горячки.

Однако, проходя службу в Преображенском полку, Николай был совершенно непричастен к порочным наклонностям офицеров-гомосексуалистов, а служа в лейб-гусарском, не позволял себе пьянства. Ханжой цесаревич не был и иногда в офицерском собрании пропускал 2-3 рюмки водки или бокал-другой шампанского.

Одной из симпатичных черт его характера было стремление помочь своим товарищам-однополчанам, если они женились на скомпрометированных ранее дамах. По законам офицерской чести, такие офицеры должны были оставлять службу в Преображенском полку, и цесаревич всячески помогал им в их дальнейшей карьере – армейской, гражданской, а иногда и духовной.

О его службе в Преображенском полку сохранилось свидетельство великого князя Константина Константиновича (командира полка с 1891 года, двоюродного дяди Николая). В его дневнике от 6 января 1894 года, когда цесаревич уже 2 года носил звание полковника и командовал первым батальоном преображенцев, записано: «Ники держит себя в полку с удивительной ровностью, ни один офицер не может похвастаться, что был приближен к цесаревичу больше другого. Ники со всеми одинаково учтив, любезен и приветлив. Сдержанность, которая у него в нраве, выручает его».

Военная подготовка цесаревича не ограничилась знакомством с пехотной, артиллерийской и кавалерийской службой. Будучи Атаманом всех казачьих войск, он знал и казачью службу, а кроме того был приобщен и к службе на флоте.

Следует признать, что Николай с учетом его возраста был подготовлен к военной службе гораздо лучше, чем к какой-либо другой. Упоминавшийся уже А. П. Извольский писал в своих «Воспоминаниях»: «Когда император Николай II взошел на престол, его природный ум был ограничен отсутствием достаточного образования. До сих пор я не могу понять, как наследник, предназначенный самой судьбой для управления одной из величайших империй мира, мог оказаться до такой степени не подготовленным к выполнению обязанностей величайшей важности». Военная среда, окружавшая цесаревича и во дворце, и на занятиях военными науками, и в полевых лагерях на учениях, была ему более близка и понятна, чем, например, среда министерская, дипломатическая или придворная, так как отец-император не очень-то приучал его к сфере государственного управления или внешней политики. Что же касается двора, то Александр III и сам не любил придворных балов и празднеств, ограничив их до минимума, и, как мы уже знаем, практически не принимал по делам двора никого, кроме министра этого ведомства Воронцова-Дашкова, да и то крайне редко. Потому и цесаревич был воспитан в том же духе: он не выносил излишеств ни в одежде, ни в еде, старался во многом подражать отцу, со временем полюбив то же, что любил и он – охоту в царских заповедниках (Ловиче, Спаде, Беловежье), рыбалку в финских шхерах, долгие прогулки в полях и лесах, физический труд и стремление к здоровой и чистой жизни.

Первая и вторая любовь

К 20 годам Николай вполне сформировался, и не мудрено, что его посетило и первое чувство, к сожалению, не к той девушке, которая могла бы стать его невестой. «Целый ряд источников, – писал в начале 1920-х годов историк И. М. Василевский, – говорит о пылкой любви Николая в эти годы к какой-то молодой еврейке, которую он встретил случайно в саду во время прогулки. Она не знала, что перед ней наследник престола, и нежные отношения их зашли так далеко, что об этом узнал суровый Александр III. Эти источники подробно описывают, как градоначальнику фон Валю было предписано „в 24 минуты“ выслать из Петербурга еврейку со всеми ее родственниками – от старого деда до грудного ребенка, маленького брата возлюбленной Николая, включительно.

Источники описывают далее бурную сцену, какая разыгралась, когда явившийся во всеоружии со своими подручными для исполнения высылки фон Валь застал в квартире еврейки молодого наследника престола… «Только переступив через мой труп, сможете вы прикоснуться к ней. Это моя невеста!» – заявил он оторопевшему градоначальнику. Разумеется, приказ был выполнен, и Николаю пришлось смириться.

Но за первой любовью пришла вторая, оказавшаяся, если не считать женитьбу, самой значительной любовной историей в его жизни. Началась эта история 23 марта 1890 года и продолжалась до весны 1894 года.

Ее героиней стала 17-летняя выпускница балетного класса Императорского театрального училища, в ближайшем будущем прима-балерина, чуть позже выдающаяся танцовщица, а затем и великая русская балерина Матильда Кшесинская. Она родилась в балетной семье 19 августа 1872 года и была на четыре года младше Николая. Ее полное имя при крещении по католическому обряду было Матильда-Мария, но потом девочку стали звать просто Матильдой.

В семье Кшесинских сохранилось романтическое предание о том, что их подлинная фамилия – графы Красинские, но из-за крупной имущественной тяжбы, грозившей прадеду Войцеху Красинскому смертью, он вынужден был тайно бежать в Париж и там из предосторожности скрыл свой титул и подлинное имя и стал называть себя простым дворянином Кшесинским.

Матильда была самым младшим, тринадцатым, ребенком в семье, но назвать ее жизнь несчастной едва ли возможно.

23 марта 1890 года состоялся выпускной экзамен, на котором присутствовала вся царская семья и сам Александр III с императрицей. Был на этом спектакле и цесаревич Николай.

После того как выпускной спектакль закончился, Александр с цесаревичем прошли в зал, где их ожидали преподаватели, выпускницы и выпускники, и царь, не дожидаясь официального представления, зычно спросил:

– А где же Кшесинская?

И когда ее подвели к нему, Александр пожал ей руку и сказал: «Будьте украшением и славою нашего балета».

В своих воспоминаниях, законченных через семьдесят лет после этого, она писала: «Слова государя звучали для меня, как приказ. Быть славой и украшением русского балета – вот то, что теперь волновало мое воображение. Оправдать доверие государя – было для меня новой задачей, которой я решила посвятить мои силы».

Когда после этого все педагоги и бывшие ученики, а ныне уже артисты Императорского балета, уселись за праздничный стол, Александр посадил Матильду между собой и цесаревичем, и, улыбаясь, сказал: «Смотрите, только не флиртуйте слишком».

Кшесинская сразу же влюбилась в цесаревича и, когда прощалась с ним, поняла это очень отчетливо.

То же самое случилось и с Николаем, и он стал искать встречи с юной балериной, но у нее были строгие родители, а за цесаревичем неотступно следили и, таким образом, встретиться им было весьма затруднительно.

Свой первый сезон Кшесинская начала выступлениями в большом деревянном Красносельском театре, построенном для офицеров гвардии, проводившей именно там летние лагерные сборы. Летом 1890 года на этих сборах был и Николай и не упускал случая увидеть прелестную 18-летнюю балерину.

С 10 июля по 1 августа в его дневнике пять раз упоминается Кшесинская, но ничего более, кроме мимолетных разговоров и дразнящих воспоминаний, записи эти не содержат.

Николай попросил своего товарища по гусарскому полку Евгения Волкова сделать что-нибудь, чтобы Кшесинская встретилась с ним, но и тут по тем же причинам, что и прежде, свидание не состоялось. А 23 октября 1890 года и Николай, и Волков уехали из Петербурга в большое, почти кругосветное путешествие, и Кшесинская с Николаем увидели друг друга лишь через девять месяцев – 4 августа 1891 года.

Путь на Восток: от Гатчины до Киото

По стародавней традиции, все русские наследники, начиная от Павла I и до Александра III, завершив курс наук, отправлялись в путешествие. Чаще всего их путешествий было два: большое – по России, чуть поменьше – по Европе. На сей раз решено было предпринять совершенно необычное, грандиозное, морское и сухопутное турне, которое объединило оба путешествия. Причем и та, и другая части поездки должны были проходить по территориям, где раньше не бывал ни один цесаревич, исключая только последнюю часть пути.

Путешествие цесаревича готовилось продуманно и тщательно, ибо его расценивали не просто как вояж знатного туриста в экзотические страны, но как важное государственное мероприятие. Программу готовили Г. Г. Данилович, адмирал И. А. Шестаков, знаменитый путешественник и географ А. И. Воейков и капитан первого ранга Н. Н. Ломен, который стал командиром фрегата «Память Азова», оборудованного для путешествия цесаревича и его свиты. Николая сопровождали руководитель всего путешествия генерал-майор свиты князь В. А. Барятинский и три офицера – князь Н. Д. Оболенский, князь В. С. Кочубей и Е. Н. Волков. Для создания книги о путешествии был прикомандирован чиновник Министерства внутренних дел князь Эраст Эрастович Ухтомский.

21 октября 1890 года Николай и пять его спутников отстояли в Гатчине воскресную обедню, а через 2 дня тронулись в путь. Родители, братья и сестры проводили Николая до первой после Гатчины станции и возвратились обратно, а он со свитой двинулся на юго-запад.

Почти не задержавшись в Варшаве, Николай поехал в Вену, где его встретили император Франц-Иосиф и шесть эрцгерцогов. Посетив резиденции Габсбургов – роскошные дворцы Хофбург и Шенбрунн, Николай провел вечер в венской опере и прямо оттуда уехал на вокзал, чтобы отправиться в Триест – город и порт, принадлежавший Австрии, но расположенный в Италии на берегу Адриатического моря.

На рейде триестской бухты Николая ждали три русских корабля – фрегаты «Память Азова» и «Владимир Мономах» и канонерская лодка «Запорожец». Он еще издали увидел не только корабли, но и ожидавшие его и свиту катера, увидел фотографа с треногой и своего брата – 18-летнего мичмана Георгия, который должен был продолжать отсюда путешествие вместе с ними. Здесь же к ним присоединился и художник Н. Н. Гриценко, оставивший после путешествия сотни акварелей и карандашных рисунков1.

Объехав корабли эскадры, которой командовал адмирал В. Г. Басаргин, Николай с любопытством осмотрел «Память Азова» – трехтрубный, трехмачтовый фрегат, спущенный на воду всего 2 года назад, и 26 октября пустился в путь. 30 октября корабли бросили якоря в бухте маленького греческого городка Патрас, где, по преданию, был распят и похоронен апостол Андрей Первозванный – покровитель России и ее флота. Бело-голубой флаг, названный «Андреевским», стал военно-морским флагом России.

Николай, конечно же, не мог пройти мимо этого святилища, и, посетив храм апостола Андрея, отправился далее по железной дороге в Олимпию – родину Олимпийских игр, которую А. К. Толстой назвал «отчизной пламени и слова». В 1890 году здесь уже действовал музей, наполненный сотнями экспонатов, добытых археологами разных стран у подножия горы Олимп и вокруг храма Зевса. Статуи богов и героев Древней Эллады, элементы и детали архитектурных сооружений – все было в состоянии первозданного хаоса, изломанное, покрытое трещинами и выбоинами, но сохранившее следы прежней гармонии, благоухающее прежней красотой…

А дальше были Афины с их Акрополем и встреча с родственниками из греческого королевского дома – великая княжна Ольга Константиновна (двоюродная сестра Александра III) с 1867 года была королевой Греции; Николай в последний раз за все путешествие почувствовал себя здесь почти дома, потому что Греция была на его маршруте последней православной страной. Забрав с собой троюродного брата Николая, греческого принца Георгиоса, путешественники отправились дальше.

А дальше был Египет с его «воротами» – Порт-Саидом, Суэцкий канал и сказочно-гостеприимный Каир, где экипажи русских 3 часа засыпали цветами. Путешественники поднялись на пирамиду Хеопса, а потом на пароходе дошли по Нилу до его порогов. 21 ноября пароход повернул обратно и через 4 дня Николай снова пришел в Каир, откуда его путь лежал по Красному морю в Индию.

Переход от Египта до Бомбея занял 2 недели. Николай много читает и живет так же, как и почти 600 матросов и офицеров фрегата. Великие князья – оба Георгии и оба мичманы – живут в том же режиме, что и их сослуживцы: они занимают маленькие каюты на корме, стоят наравне с прочими вахты, в любую погоду и в любое время суток питаются из одного котла с командой и в кают-компании сидят вместе с мичманами экипажа. Свита цесаревича, доктор и художник столуются за одним столом с офицерами, и лишь Николаю накрывают отдельный стол на четыре куверта. Одно место постоянно принадлежит ему, а три других занимают по очереди офицеры корабля. По очереди оказываются за его столом и августейшие мичманы.

11 декабря 1890 года русские корабли подошли к архипелагу соединенных друг с другом островов, на которых раскинулся гигантский Бомбей. Когда катер с гостями оказался у пристани, то Николай и его спутники сразу же поняли, что они попали в совсем иной мир: в огромном шатре-павильоне их приветствует губернатор Бомбея лорд Гаррис, генералы британской армии, члены Верховного суда, консулы Австрии, Франции, Италии, Испании, Турции, Швеции, Персии, Дании и множества других стран, а вместе с ними мусульманские шейхи, магараджи и раджи, правители и вожди бесчисленных индийских племен, усыпанные золотом и бриллиантами и окруженные местными и европейскими красавицами в парижских туалетах и туземных нарядах, не менее дорогих и изысканных. Во дворце губернатора Бомбея, на Малабарском холме, цесаревича удивило множество слуг, подобных безмолвным, хорошо смазанным механическим манекенам, и смешение экзотического Востока и рационального Запада, начиная от блюд и напитков и кончая интерьерами зал и комнат. На официальном приеме было более 600 приглашенных, но ни одного индийца среди них не было.

Путешествие по Индии заняло 50 дней – с 11 декабря 1890 до 30 января 1891 года. Князь Ухтомский подсчитал, что и началось оно на пятидесятый день после отъезда из Гатчины.

Николай и его свита пробыли в Бомбее четыре дня, а затем уехали к Эллорским пещерным храмам, где Николай и увидел настоящую Индию – оборванных, одетых в одну полуистлевшую набедренную повязку и даже совершенно голых людей, худых и изможденных, но улыбчивых и добрых, без страха подходивших к экипажам; увидел стариков-аскетов с дико всклокоченными волосами и бородами до пояса; увидел сонмы крестьян-землепашцев – «безобиднейший, безответнейший, крайне воздержанный, терпеливый, трудящийся и невежественный элемент края», как писал Ухтомский, которые «обликом, цветом одежды, вообще всякими неуловимейшими подробностями… напоминают русских крестьян». Он отметил также, что они, «несмотря на любовь к земле, плохо ее возделывают, небрежно пашут и не противодействуют появлению плевелов».

Осмотрев множество храмов и дворцов в Гуджарате, побывав в доисторическом Джодкуре – городе Рамаяны и Махабхараты, путешественники в ночь под новый, 1891-й год прибыли в Дели, а оттуда по железной дороге уехали в Лахор, напомнивший «родной Север», как записал князь Ухтомский. 5 января они осмотрели «жемчужину Индии» – мавзолей Тадж-Махал.

После этого были еще дворцы и города, залы приемов, шпалеры почетных караулов, пестрая форма различных полков британских и «туземных» войск, а еще – охоты и пляски баядерок, выступления фокусников и магов и… все чаще подступающая к сердцу тоска по России… Особенно сильной она стала, когда путешественники прибыли в Бенарес – «Рим индусов, самый священный их город и средоточие браминской учености», как называли его в то время европейцы. А князь Ухтомский удостоил Бенарес еще более пышной и торжественной тирады: «Бенарес! Имя, благоговейно повторяемое и чтимое сердцами сотен миллионов! Окаменелый прообраз страны, рядом с которым Дели – один день бытия обитающих над Гималаями богов!». Но еще интереснее то, что именно в Бенаресе Николай и его спутники сошлись на том, что прошлое России и Индии сходно и родственно, и это служит надежным залогом того, что их ждет и одинаковое будущее.

И все же не дворцы и кумирни поразили их воображение в Бенаресе, а священная река Ганг, избавляющая от болезней и бесплодия, хранительница пепла тех, кому посчастливилось сгореть при погребальной церемонии на ее берегах.

Следующим после Бенареса городом была Калькутта – центр колониальной администрации Индии, крупнейший торговый и промышленный город и порт Индостана, второй после Лондона в Британской империи. Ухтомский, склонный к обнаружению исторических параллелей между Индией и Россией, считал Калькутту индийским Петербургом. «Сама судьба обеих столиц отчасти сходна, – писал он. – Основанные приблизительно в одно время и в разгар борьбы великих народов за преобладание в мире, они параллельно возникли на болотно-миазмической почве, около устья двух исторически важных рек, являясь очагами бодрой мысли и стремления вперед в национальном смысле слова». Отыскалась в Калькутте и приятная русскому сердцу сюжетная ниточка, связанная с единственным в городе православным храмом Преображения Господня: его создал в 1780 году генерал-губернатор Уоррен Гастингс, женатый на уроженке Архангельска и ставший первым пожертвователем на храм весьма изрядной суммы – 2000 рублей.

Посетив затем Цейлон, Сингапур, остров Яву и королевство Сиам (ныне Таиланд) и остановившись в Бангкоке (столице Сиама), корабли взяли курс на Китай и вскоре бросили якоря в Гонконге – «Восточном Гибралтаре». Отсюда было рукой подать до Поднебесной империи, ибо китайский порт Кантон лежал в 85 милях от Гонконга. 25 марта 1891 года цесаревича принял вице-король Кантона Ли Хан Чжан – пожилой человек, покоривший Николая умом, предусмотрительностью, вежливостью и необычайным достоинством, в котором не чувствовалось и тени гордыни.

3 апреля эскадра бросила якоря в устье реки Янцзы, а отсюда на маленьком русском пароходе «Владивосток» путешественники отправились к городу Ханькоу, где разместилась русская чаеторговая компания, вывозящая около трети всего китайского чая – на 10-12 млн золотых рублей в год. Отсюда этот чай перевозили в Россию через Северный Китай, Монголию и первый русский город Кяхта, русские называли его «Кяхтинским».

6 апреля «Владивосток» дошел до Ханькоу, и здесь после встречи с местным губернатором путешественники отправились в небольшую православную церковь Александра Невского, построенную на средства русских купцов-чаеторговцев. Особенно много денег дали на строительство храма православные купцы-буряты Старцев и Малыгин, которых представили Николаю после богослужения. Из церкви русские гости пошли к своим землякам, и там встречены были хлебом-солью по обычаям их родины. А потом Николаю показали выставку 200 сортов чая и чаепрессовочную фабрику. Ежегодно в мае и июне сюда доставлялось до 150 сортов чая, но закупались лишь те, которые проходили дегустационную экспертизу и были признаны лучшими.

Тем же вечером Николай устроил прощальный ужин на 40 персон, а 8 апреля нанес визит губернатору Ханькоу.

9 апреля Николай распрощался с гостеприимной русской колонией, и на следующее утро «Владивосток» отправился обратно, к устью Янцзы, где цесаревича ожидала эскадра, чтобы идти к берегам Японии. 13 апреля путешественники взошли на борт фрегата «Память Азова» и 15 апреля увидели берега Японии. «Розовые вершины вереницей встают перед нами над окутанным светлой мглою горизонтом, – писал Ухтомский. – Скалы и густая зелень по сторонам. Узкий, длинный залив, открывающий доступ в Нагасаки, до такой степени оригинален и декоративно красив под нависающею над ним грядою тенистых возвышенностей, что на первых порах он даже кажется искусственным: точно не воочию видишь все это, а на привезенном с Дальнего Востока рисунке, на изящно лакированном шкапчике или подносе, вообще на каком-нибудь тамошнем предмете роскоши, передающем характерный японский пейзаж».

В Нагасаки Николай провел 9 дней – с 15 по 23 апреля. Первые 7 дней шел Великий пост, и глубоко верующий Николай, который постоянно был на виду у сотен матросов, свято выполнял все правила, стоял все церковные службы на батарейной палубе и, как и все, благоговейно внимал текстам Евангелия и проповедям судового священника. В один из дней Великого поста он съездил в близкую от Нагасаки деревню Инаси, где находилось кладбище русских моряков, похороненных вскоре после Крымской войны. Тогда парусный русский фрегат «Аскольд» попал в жестокий шторм и нашел пристанище в этой деревне, где долго простоял на ремонте. За это время умерло несколько десятков матросов и офицеров, и их похоронили в земле Японии. Русские моряки очень сдружились с местными жителями, и некоторые из них даже научились говорить по-русски.

Когда Николай приехал в Инаси, он увидел там ресторацию под вывеской «Кабак Кронштадт», где его угостили крымскими винами, поповской водкой, щами и кашей. Он нашел русское кладбище в полном порядке и щедро одарил местного буддийского монаха Окамуру, который ухаживал за ним. Николай выпил у него в доме чаю и на прощание подарил монаху свой портрет.

А в первые дни Пасхи цесаревич начал официальный визит в Японию, высадившись в Нагасаки. Отдав должное церемониалу, Николай осмотрел затем окрестные исторические достопримечательности и направился в древнюю столицу Японии – город Киото, а оттуда 29 апреля поехал в городок Оцу, лежащий так близко от Киото, что туда решено было ехать не поездом, а в колясках рикш. Там решили не задерживаться, а проехать дальше. Когда кортеж колясок проезжал по заполненной народом улице, из толпы вдруг выскочил человек, одетый в форму полицейского и ударил Николая саблей по голове. Цесаревич выскочил из коляски, принц Георгиос подоспел к нему на помощь и вместе с двумя рикшами свалил покушавшегося на землю. Им оказался самурай Тсуда Санцо – фанатик-националист, попытавшийся убить русского цесаревича. За его спиной никто не стоял, и этот дикий поступок был совершен им по его собственному замыслу без всякой подготовки.

Николай отделался неглубокой раной и уже вскоре почувствовал себя вполне хорошо. На следующий вечер он записал о случившемся так: «В это время, во время проезда по улице Оцу, я получил слабый удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблей в обеих руках. Я только крикнул: „Что тебе?“ – и выпрыгнул через джен-рикшу на мостовую».

Помощь Георгиоса (Джорджи) он высоко ценил всю жизнь. Даже через 5 лет, когда Николай готовился в 1896 году к коронации, он записал в дневнике: «29 апреля. Понедельник. Оцу. После прогулки пошли к молебну в красной гостиной; горячо благодарил Бога за спасение, ниспосланное Им рукою Джорджи в Японии!». В этот день Николай каждый год стоял на благодарственных молебнах.

В то же время многие в России считали, что его неприязнь к Японии определилась инцидентом в Оцу, хотя сам микадо – земное божество для японцев – уже на следующий день приехал в Киото, чтобы выразить потерпевшему свое искреннее соболезнование, и назвал день 29 апреля «самым печальным в его жизни». Он встретился с Николаем и очень жалел, что цесаревичу велено прервать путешествие и возвращаться на родину. Император проводил Николая до фрегата, ожидавшего в Кобэ. А 6 мая, в день рождения Николая, сюда пришли 3 японских парохода, заваленных подарками – так Япония выражала ему сочувствие и приносила извинения в связи со случившимся.

Путь на Запад: от Владивостока до Петербурга

Утром 11 мая 1891 года Николай прибыл во Владивосток. Весь город вышел встречать его, но из-за плохой погоды официальную торжественную встречу отложили на следующий день. 12 мая Николай сошел на русский берег и от пристани до специально сооруженной триумфальной арки шел по коврам, осыпаемый цветами. Десять дней провел Николай во Владивостоке. Он заложил первый камень в фундамент памятника исследователю Дальнего Востока, адмиралу Г. И. Невельскому; осмотрел казармы, присутственные места, музей, эскадру и портовые сооружения, а 18 мая заложил сухой док, названный его именем. Но самое значительное событие произошло в 10 часов утра 19 мая. В это время в двух с половиной верстах от Владивостока, в специально построенном роскошном павильоне, Николай высыпал на полотно Великой Транссибирской магистрали символическую тачку земли. Она была именно символической, ибо от Владивостока до павильона уже был проложен железнодорожный путь длиной в 2,5 км, и по нему к павильону прибыл специальный поезд, в котором Николай, его свита и местное начальство отбыли в город. Здесь Николай заложил первый камень в фундамент здания Владивостокского вокзала, после чего был устроен банкет на 300 персон в честь закладки Уссурийской дороги.

Была объявлена широкая амнистия осужденным, и 21 мая Николай выехал из Владивостока. Через 9 часов, проделав путь в 100 верст, он прибыл в село Никольское (ныне Уссурийск), а через 3 дня погрузился на пароход и двинулся на Амур. Прибыв в Хабаровск, Николай открыл там созданный по проекту академика Опекушина памятник графу Н. Н. Муравьеву-Амурскому. Из Хабаровска на пароходе «Муравьев-Амурский» он дошел до поселка Касаткинский, где произошла типичная для Сибири встреча. Когда Николай сошел на берег, чтобы немного размяться, его встретила небольшая шеренга конных амурских казаков и все жители поселка. Цесаревич велел дать казакам денег «на чарку», и Н. Д. Оболенский передал их поселковому атаману. А далее, как писал Ухтомский, «чарки эти оказались настолько больше обыкновенных, что провозгласить желанную здравицу хватило на все наличное население поселка! Песни и хоровод без кавалеров продолжались до извещения с парохода, что Его Высочество изволил лечь почивать. Дети так и уснули на берегу, у ног матерей, а взрослые все время поддерживали костры, пока пароход не отвалил от берега».

Так же встречали и провожали цесаревича на всем его пути по Сибири. Миновали казачьи станицы Иннокентьевскую, Поярковую, Константиновскую и другие. В них Николаю демонстрировали свою удаль казаки, но особенно поразили его 10-летний казачок Влас Тюменцев, проскакавший на коне стоя на голове, и вахмистр Коренев, преодолевший на коне больше 100 верст и прибывший в Благовещенск раньше парохода. понравились цесаревичу и мальчики-инородцы, успешно учившиеся в гимназиях и семинариях, а более всего запомнил Николай, как с высоченного утеса на берегу Амура, видного за 50 верст, забравшиеся туда казаки, прощаясь с ним, бросили вниз сразу сотню белых фуражек, и это показалось Николаю и прекрасным, и трогательным. А потом на две тысячи верст протянулись берега, покрытые тайгой, и лишь незадолго до Нерчинска вновь пошли казачьи станицы, где его снова встречали мальчики-наездники, праздничные церковные службы и толпы парадных казаков и казачек, выходивших к нему с хлебом-солью и букетами полевых цветов…

Забайкалье поразило Николая отремонтированными мостами и дорогами, чисто убранными станицами и селами, разукрашенными цветами и флагами, торжественными въездными арками. На каждой остановке его встречали атаманы станиц, наказные атаманы, воинские и гражданские начальники, духовенство и толпы празднично одетых людей. Николай награждал начальство собственными портретами, золотыми и серебряными часами и портсигарами, принимал строевые рапорты и маленькие парады пеших и конных казачьих частей.

Остановившись 16 июня неподалеку от Ачинска у бурятского тайши, Николай был поражен смелостью и ловкостью бурят-наездников, ловивших диких лошадей и тут же ставивших их под седло. Цесаревич засиделся у тайши и даже не пошел спать в каюту, а остался ночевать в отведенной для него юрте. Утром он еще оставался среди бурят, сначала присутствуя на соревнованиях по национальной борьбе, потом на тое, а под конец сфотографировался с гостеприимными хозяевами, которые очень ему понравились.

Впереди Николая ждала Чита. Она приукрасилась, как и предыдущие города, и церемония встречи была все той же: триумфальная арка, постланные на землю ковры, почетный конвой, войсковой парад, молебен, торжественный обед и торжественная церковная служба. Были и приветственные речи, и делегации, и объезд города с посещением важнейших государственных и общественных заведений и учреждений. В Чите каторжане, строившие в городе новый корпус тюрьмы, поднесли цесаревичу в дар икону с образом Спасителя. Затем Николай во главе конных казаков выехал из города на берег живописной реки Ингоды, где был построен большой шатер и накрыты столы. А на траве вокруг шатра разместились казаки и атаманы двенадцати забайкальских казачьих станиц.

Далее, верхом и в экипажах, Николай со свитой двинулся по землям бурят и казаков, почти повсюду получая богатые подарки – серебряное кресло, серебряные блюда, дорогое оружие, соболиные шкурки, ковры. Отдаривался цесаревич золотыми и серебряными часами, золотыми булавками, медалями и прочим. Так он проехал Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ), Троицкий Селенгинский монастырь и богатое забайкальское село Кабанское. На станции Мысовая цесаревича встречали уже иркутский генерал-губернатор генерал-лейтенант А. Д. Горемыкин и все иркутское военное и чиновное начальство. Одарив на прощание сопровождавших его амурцев и забайкальцев, Николай с Горемыкиным и его свитой сели на пароход и через Байкал направились к Иркутску, где 23 июня цесаревич был встречен звоном всех колоколов 30 городских церквей и многотысячным крестным ходом.

Отстояв в Кафедральном соборе молебен, Николай направился в дом генерал-губернатора, где его ожидали многочисленные депутации Иркутска и губернии, а также и депутации Якутска, буквально засыпавшие Николая мехами, золотом, изделиями из рога и кости, серебряными блюдами, кубками, иконами и книгами о Сибири. Самый оригинальный подарок цесаревичу поднесли священники: в честь его приезда 250 бурят-мужчин, до того исповедовавших шаманство и ламаизм, приняли православие и были наречены Николаями.

Вечером гости отправились на пикник, устроенный на одном из островов Ангары, где вместе с ними были воспитанницы Девичьего дома Восточной Сибири. Пикник был настолько хорош, что гости вернулись в город только в 3 часа утра.

24 июня, объехав с утра Иркутск, Николай в 13 часов дня открыл движение по только что построенному мосту через Ангару, а вечером отправился в Енисейскую губернию. Вечером 28 июня его встречал енисейский губернатор Л. К. Теляковский, через Канск цесаревич направился в губернский город Красноярск. Здесь наибольшее впечатление на Николая произвела выставка промышленных, ремесленных и сельскохозяйственных изделий губернии и коллекция материалов по народной медицине, привезенная в Красноярск из Минусинского музея. Покинув гостеприимный город, Николай поехал в Томск, куда и прибыл 5 июля. Среди традиционных визитов цесаревич уже на следующий день посетил единственный во всей Сибири, да и в азиатской части Российской империи, Томский университет, открытый всего 3 года назад. Посещение началось с молебна в университетской церкви. На торжественном заседании Николаю вручили диплом почетного члена Томского университета; потом он говорил, что осмотр университета и впечатления, полученные в его стенах, особенно же университетская библиотека, были одними из лучших его воспоминаний о Сибири. Томичи особенно тепло приняли цесаревича, и многие из них, провожая его на пристань, искренне плакали.

6 июля Николай отбыл в Омск. Через 2 дня пароход причалил к пристани Сургут, где на высокой горе Белый Яр специально построили смотровую площадку и павильон, а к ним выстроили лестницу и арку, украшенную цветами. Вокруг павильона поставили остяцкие юрты со всей домашней и хозяйственной утварью. Но Николай на гору не поднялся, а встретил депутацию из Сургута на пароходе. Здесь дарили ему подарки (не чета прочим): семейную иконку, берестяной туесок с кедровыми орешками, соболиные шкурки и даже живую рыбу. В Сургуте находилась и депутация сибирских купцов-пароходовладельцев. Они поднесли Николаю большое серебряное блюдо с накладными якорями по краям с изображением парохода и солонку, сделанную из кости мамонта и представлявшую земной шар, на котором был обозначен маршрут путешествия цесаревича. Растроганный теплотой и безыскусностью сургутян, Николай всех их пригласил к столу, а после обеда щедро одарил деньгами и подарками.

10 июля пароход цесаревича подошел к Тобольску. Ухтомский отметил при этом одну особенность: «За отсутствием телеграфа в Тобольске надо было угадывать время прибытия парохода… В селе Бронникове, в 37 верстах от Тобольска, выставлены были верховые. Как только с колокольни Бронниковской церкви увидели флаг Его Высочества, развевавшийся на мачте, верховые пустились вскачь и с помощью нескольких подстав (т. е. перемены лошадей) успели дать знать в город о приближении нетерпеливо ожидаемого гостя. Известие пришло за час до парохода. По звону „тысячного“ (т. е. весившего более 1000 пудов) соборного колокола, как было заранее объявлено, горожане толпами повалили к берегу и на базарную площадь». В Тобольске более всего Николаю понравился музей, где одной из реликвий был «карноухий колокол», сосланный Борисом Годуновым из Углича за извещение 15 мая 1591 года о смерти царевича Дмитрия Ивановича. Колокол был знаменит еще и тем, что в 1837 году в него звонил цесаревич Александр Николаевич. Разумеется, и цесаревич Николай Александрович тоже ударил в колокол.

Возле музея, в саду Ермака, Николаю показали катер, на котором его дед, цесаревич Александр, переезжал Иртыш. Возле катера стоял единственный из оставшихся в живых гребцов цесаревича 92-летний мещанин Колтин. А в садовом павильоне была представлена, как пишет Ухтомский, «престарелая девица Анна Григорьевна Серебрянникова, которая тогда еще имела счастье танцевать визави с Августейшим Дедом Государя Наследника на балу, который он принял от города Тобольска». И еще одну характерную деталь отметил Ухтомский: «Экипаж для Его Высочества был прислан из Тюмени статским советником Давыдовским с его кучером Николаем и лошадьми собственного завода. Кучер молодецки спустил экипаж с горы, несмотря на наступившую темноту и дождь и на то, что лошадей и экипаж окружала несметная толпа, все время кричавшая „ура!“.

Когда пароход с Николаем отвалил от пристани, то гостеприимные тобольчане двинулись вверх по Иртышу на пароходе «Сибиряк» и всю ночь кричали «ура». Возвратившись на следующий день в Тобольск, они гуляли до ночи и бесплатно катали по реке всех желающих.

Утром 3 июля пароходы подошли к пристани города Тары. Угостив на пароходе делегатов города и наградив их деньгами и подарками, цесаревич дал им еще денег и на гостинцы детям. Крестьянин Чинягин, подносивший блюдо от старообрядцев, получив часы, упал на колени и, плача от радости, стал целовать Николаю сапоги. Свитские попытались поднять его на ноги, но он, остолбенев, остался стоять на коленях, пока пароходы не пошли дальше.

14 июля подошли к Омску – главному городу Степного генерал-губернаторства. И здесь были и торжественный молебен, и парад казачьих войск, и очень пышный обед, устроенный в зале площадью 250 кв. м, для чего были снесены внутренние перегородки двух залов и разделявшего их коридора. Наказной атаман Сибирского казачьего войска барон Таубе и войсковой старшина проявили особое рвение в подготовке приема, и он прошел на славу.

На следующий день Николай переправился на восточный берег Иртыша – в казахский аул, расположенный неподалеку от Омска. Как только он ступил на берег, ему на серебряном блюде поднес кумыс старейший из депутатов Акмолинской области полковник султан Чингис Валиханов – сын выдающегося казахского просветителя. Затем Николай прошел в парадный аул (кочевье) – своеобразную этнографическую выставку, где среди прочих экспонатов цесаревичу показали соболью шубу, парчовый пояс и саблю, усыпанную драгоценными камнями, которые казахскому султану Валию подарила Екатерина II 24 мая 1782 года, когда он был утвержден ханом Средней орды. Ознакомившись с работами искусных ремесленников (сыроваров, кожевенников, суконщиков, столяров, кузнецов, ювелиров, косторезов, слесарей и оружейников), продемонстрировавших свое мастерство в работе и одаривших цесаревича своими изделиями, Николай зашел и в юрту бедного казаха, быт которого был показан ему неприукрашенным.

Осмотрев затем коллекции музея Семипалатинского областного статистического комитета (этнографическую, археологическую, зоологическую, энтомологическую и минералогическую) и получив множество подарков, Николай стал свидетелем инсценированного «коша», то есть перекочевки богатой и бедной семей. Завершился его визит к казахам демонстрацией охоты с беркутами на лисиц и спортивной игрой, когда всадники-казахи на скаку отнимали друг у друга волчью шкуру.

Возвратившись в тот же день в Омск, Николай побывал на скачках на местном ипподроме и, посетив к вечеру лагерь Омского кадетского корпуса, отправился в дом генерал-губернатора Тройницкого. 17 июля, в день отъезда, цесаревич дал прощальный обед всем, кому обязан был гостеприимством, а также судовладельцу Гадалову, на чьих пароходах он шел от Томска до Омска, и капитанам этих пароходов; а всех матросов, механиков и корабельную обслугу щедро одарил деньгами и сувенирами.

Из Омска пароходы пошли обратно, а Николай двинулся по почтовому тракту в земли Оренбургского казачьего войска. Через 3 дня экипажи Николая и свиты прибыли на границу Оренбургской губернии, где стояла белая кирпичная пирамида, на восточной грани которой была надпись: «Земля Азиатской России», а на западной – «Земля Европейской России». Здесь же были сооружены и триумфальные ворота, перед которыми в парадном строю стояли оренбургские казаки. Приняв рапорты, парад и насладившись джигитовкой 8-9-летних ка-зачат, цесаревич въехал в Европу.

Через редкие казачьи станицы и небольшие города – Троицк, Верхнеуральск, Орск – 26 июля цесаревич въехал в Оренбург, где все прошло по заведенному ранее протоколу: молебен, парад и т. д. А вот ночлег отличался от бывших прежде: Николаю приготовили резиденцию в Караван-Сарае (крепости и мечети одновременно), стоявшем в середине большого сада, окруженного каменным забором. Здесь и принимал Николай многочисленные депутации от разных сословий и из разных мест, включая Хиву.

В Оренбурге цесаревич, очень уставший от последнего переезда, пробыл почти неделю, осмотрев все заведения, отстояв несколько церковных служб, и после этого выехал в Уральск. Здесь центральным событием оказалось празднование 300-летней годовщины со дня учреждения Уральского казачьего войска, а так как Николай был Атаманом всех казачьих войск России, то этим и определялись все церемонии этого празднества: народные гуляния, крестный ход, торжественный молебн с освящением новых полковых знамен и закладкой нового храма Христа Спасителя. Николай вместе со всеми уральцами участвовал в этих торжествах, держась скромно и непринужденно, но вместе с тем достойно.

В завершение празднества в прекрасной Ханской роще, расположенной на полуострове между реками Урал и Чаган, был устроен завтрак, оплаченный цесаревичем. Как только Николай прибыл в Ханскую рощу и поднялся на самую высокую ее точку, в специально приготовленный для него павильон, раздался пушечный выстрел. По этому сигналу тысяча уральских лодок-будар пошла вниз по течению к павильону, каждая ведя за собою небольшую сетку. Ухтомский писал: «И на сей раз река Урал – „золотое донышко“ – не посрамил себя: не прошло и нескольких минут, как казаки стали вытаскивать из воды огромных осетров».

Поймав первого осетра, каждый рыбак тут же бросался к павильону и выкидывал живую добычу на берег. Когда первые 30 осетров были брошены к подножью павильона, Николай попросил вытащить сети из воды и прекратить ловлю, потому что «разохотившиеся казаки-ловцы, несомненно завалили бы вскоре рыбой весь помост». Да и особой нужды в том не было, ибо осетрина и без того входила в меню царского угощения; кроме того, сообщает Ухтомский, подавались всем без исключения «соус тартар, филе говяжье жардиньер, жареная дичь, салат, бисквитные рыбы (рыба, запеченная в тесте) и мороженое». Утром 1 августа Николай выехал из города, провожаемый всеми жителями Уральска и специально приехавших из окрестностей, чтобы увидеть будущего российского императора.

От Владивостока до Уральска Николай проехал 8486 верст. В Петербург он и его свита двинулись в поезде, ждавшем на недавно пущенной Оренбургской железной дороге, и 4 августа 1891 года прибыли в столицу.

Любовь и долг

Прямо с вокзала Николай сразу же поехал в Красное Село, где проводили лето его мать и отец. Ему было о чем рассказать, но все же в тот же вечер он отправился в театр, где выступала Кшесинская. Однако осенью 1891 года они не встретились, потому что он вместе с родителями вскоре уехал в Данию и возвратился лишь в конце года. За время его отсутствия в семье произошел один из редких скандалов, возникший из-за несогласия Александра III пойти навстречу своему двоюродному брату – великому князю Михаилу Михайловичу, просившему разрешения жениться на английской графине Софии Торби – внучке А. С. Пушкина. Император считал брак своего кузена с графиней Торби недопустимым для царской семьи мезальянсом. Михаил Михайлович пренебрег запретом императора и уехал в Англию, где и прожил с Софией Торби до конца своих дней.

Николай возвратился из Дании, сохраняя свой прежний статус все еще неженатого и даже не помолвленного ни с кем принца, и потому Александр III по отношению к своему старшему сыну не мог быть столь строг, как был строг к своему двоюродному брату. А Николай, возвратившись в Петербург и несколько раз побывав в театре, вдруг понял, что его прежнее влечение к Матильде Кшесинской уже успело перерасти в нечто большее. И в январе 1892 года, Николай неожиданно пришел в дом Кшесинских, объяснился, хотя и робко, но вполне определенно о своих чувствах к Матильде и попросил разрешения бывать у нее. С этих пор он стал часто проводить у Матильды вечера (а потом вместе с Николаем) а порой и без него, гостями Кшесинских стали и сыновья великого князя Михаила Николаевича – великие князья Георгий, Александр и Сергей. «Михайловичи», хотя и доводились Николаю двоюродными дядьями, но были почти одного с ним возраста, а Сергей был даже на год младше своего племянника, и это делало вечера у Кшесинских равно интересными для них всех.