От Екатерины I до Екатерины II

Падение «полудержавного властелина»

В Петербурге всесильный Меншиков укрепился еще больше. Избавившись от гольштинской герцогской четы и разослав остальных неугодных ему сановников из Петербурга, он, казалось, достиг вершины могущества, но вдруг внезапно сильно заболел и на несколько недель отошел от государственных дел. Этого оказалось достаточно, чтобы Петр II, рано созревший и чувственный юноша, прочно попал под влияние своей столь же чувственной и весьма распущенной семнадцатилетней тетки Елизаветы, которая ни на шаг не отходила от племянника, всячески поощряя его к распутству и пьянству. Ей помогали в этом товарищи Петра – такой же, как и он, подросток Александр Меншиков и великовозрастный по сравнению с ними восемнадцатилетний Иван Долгоруков.

Об этой «золотой» молодежи рассказывали невероятные вещи, приписывая им всевозможные пороки. А когда Александр Меншиков официально был награжден орденом Святой Екатерины, которого удостаивались только женщины, то пересуды об его отношениях с императором приобрели вполне определенное направление, получив вроде бы серьезное фактическое подтверждение. Все это привело к тому, что Петр совершенно остыл к Марии Меншиковой – девушке нравственной и холодной, носившей среди юнцов прозвище «мраморная статуя». Когда же будущий тесть попробовал приструнить распоясавшегося юнца, то тринадцатилетний император закусил удила и пошел на открытый разрыв со всесильным еще вчера временщиком.

Петр II приказал забрать из дома Меншикова императорские экипажи и свои вещи, а 7 сентября 1727 года приказал арестовать Меншикова. Через два дня и сам Александр Данилович, и несостоявшаяся невеста Мария Меншикова, и все семейство генералиссимуса были отправлены в ссылку, – пока еще в Рязанскую губернию, в роскошное имение Раннебург. 11 сентября 1727 года Меншиков отправился в ссылку, сопровождаемый ста двадцатью семью слугами и обозом в тридцать три экипажа. В изгнании оказался самый влиятельный вельможа империи, о чем свидетельствовал и принадлежавший ему в то время титул: «Светлейший князь Святого Римского (то есть Германской империи. – В. Б.) и Россииского государств, князь и герцог Ижорский, в Дубровке, Горках и Почене граф, наследный господин Ораниенбаумский и Батуринский, Его Императорского Величества Всероссийского над войсками командующий Генералиссимус, Верховный Тайный действительный Советник, Рейхсмаршал, Государственной военной коллегии президент, Адмирал красного флага, Генерал-губернатор губернии Санкт-Петербургской, подполковник Преображенский, лейб-гвардии подполковник над тремя полками, капитан Компании бомбардирской, Орденов Святого Апостола Андрея и (Святого) Александра, Слона, Белого и Черного Орлов кавалер».

Соответственно титулу было и состояние Меншикова, впрочем, почти сразу же полностью конфискованное в казну. О размерах и составе этого имущества можно судить по перечню, сделанному специально созданной для этого правительственной комиссией. Обобщая воедино все отписанное в казну, комиссия определила, что Меншикову принадлежало: 90 тысяч душ крестьян, 6 городов, 4 миллиона рублей наличными и 9 миллионов в банках Лондонском и Амстердамском, бриллиантов и других драгоценностей еще на один миллион рублей, серебряной посуды три перемены, каждая из 288 тарелок и приборов, и 105 пудов, то есть 1680 кг, золотой посуды.

В Раннебурге Меншиковы пробыли недолго: 16 апреля 1728 года их всех отправили в Березов – богом забытый сибирский городишко, закинутый в болота и тундру более чем на тысячу верст севернее Тобольска. Сначала Меншиковы жили в тюрьме, но потом сам Александр Данилович срубил дом и даже пристроил к нему часовенку. Однако жить ему оставалось совсем немного. 12 ноября 1729 года он умер, разбитый параличом. А еще через месяц скончалась и его дочь Мария – бывшая царская невеста. Двое других детей Меншикова – сын и дочь – впоследствии были возвращены из ссылки только потому, что в банках Лондона и Амстердама хранилось 9 миллионов рублей, которые могли быть выданы только прямым наследникам Меншикова. Это обстоятельство и заставило русское правительство вернуть брата и сестру Меншиковых в Петербург, так львиная часть вкладов в конце концов оказалась в руках государства и его высших сановников.

Изменения в характере самодержца-ребенка

Избавившись от всесильного временщика, Петр II пустился во все тяжкие. Саксонский посланец Лефорт, племянник Франца Лефорта, в декабре 1727 года писал: «Император занимается только тем, что целыми днями и ночами рыскает по улицам с царевной Елизаветой и сестрой, посещает камергера, пажей, поваров и Бог весть еще кого.

Кто мог бы себе представить, что эти безумцы (камергером Петра II был его фаворит – князь Иван Долгоруков, а «безумцами» – весь клан Долгоруковых – В. Б.) способствуют возможным кутежам, внушая царю привычки последнего русского. Мне известно помещение, прилегающее к биллиардной, где помощник воспитателя приберегает для него запретные забавы. В настоящее время он увлекается красоткой, бывшей прежде у Меншикова, и сделал ей подарок в пятьдесят тысяч рублей… Ложатся спать не раньше семи часов утра». Беспрерывные попойки и ночные оргии не только подорвали не очень-то крепкое здоровье Петра II, но и сильно деформировали его характер. Он стал вспыльчивым, капризным, жестоким и упрямым.

Коронация

Уже на следующий день после ареста Меншикова Петр II подписал манифест о коронации, а 9 января 1728 года выехал в Москву, чтобы, по традиции, совершить обряд венчания на царство в Успенском соборе Московского Кремля. По дороге в «первопрестольную» Петр заболел корью и две недели пролежал в постели, остановившись в Твери.

4 февраля состоялся его торжественный въезд в Москву, где старая русская аристократия, в большинстве своем ненавидевшая Петра I и благоговевшая перед памятью великомученника Алексея, встретила нового императора с неподдельной радостью и восторгом. На волне этого приема самыми близкими людьми для Петра II оказались князья Долгоруковы – Василий Лукич и Алексей Григорьевич, – введенные в состав Верховного тайного совета, а любовь юного императора к Москве оказалась столь велика, что он официально объявил ее единственной столицей.

Петр, его старшая сестра Наталья и их тетка Елизавета Петровна, приехав в Москву, встретились и с Евдокией Федоровной Лопухиной, освобожденной сразу же после смерти Екатерины I и проживавшей в Вознесенском женском монастыре. Однако, хотя внуки и пожаловали бабушке 60 тысяч рублей в год на содержание, достойное бывшей царицы, а также приставили к ней небольшой придворный штат, Евдокия Федоровна осталась в монастыре, правда, в совершенно ином, чем до этого, качестве.

Непрекращающиеся беспутства

Ничто не могло изменить характер и образ жизни августейшего отрока – он делал то, что хотел. После коронации Петр продолжал кутить и «сгорать пламенем кровосмесительной любви» к своей юной и прелестной тетке. Но тут на пути Петра возник неожиданный соперник – князь Иван Долгоруков, – в объятиях которого он однажды, внезапно для него и для себя, застал Елизавету Петровну. Однако ревность к сопернику скоро угасла, так как князь Иван стал волочиться, и не без успеха, за замужней княгиней Трубецкой. А Петр увлекся княжной Екатериной Алексеевной Долгоруковой, сестрой своего друга Ивана Долгорукова.

Все это происходило в Москве и ее окрестностях, откуда Петр совершенно не спешил уезжать, и где девять месяцев продолжалась царская охота, проходившая как непрекращающийся праздник.

Царская невеста Екатерина Долгорукова

Время от времени Петр оставлял почти беспрерывную охоту и приезжал в Горенки – богатую подмосковную усадьбу Алексея Григорьевича Долгорукова, где его с нетерпением ждала новая невеста. Это была дочь хозяина усадьбы – Екатерина. Семнадцатилетняя красавица – тетка Елизавета Петровна – была отставлена ветреным племянником, но тут же утешилась в объятиях новых любовников.

А Екатерина Долгорукова все крепче прибирала к рукам вечно пьяного подростка. И тому причиной была не только ее податливость, ласковый по отношению к жениху нрав, но и несомненный ум княжны, и прекрасное для девушки образование. Детство царской невесты прошло в Варшаве, в доме ее деда, русского посла при польском дворе князя Григория Федоровича Долгорукова, умного и хорошо образованного человека. Теперь уже княжна Долгорукова ни на минуту не оставляла Петра, сопутствуя ему и на охоте, и в бесконечных переездах, и во время столь же бесконечных кутежей, развлечений и танцев.

Царская охота

Вы уже убедились, уважаемые читатели, что образование, полученное молодым императором, как в детстве, так и в юности, оставляло желать лучшего. Но, как пишет Е. В. Анисимов: «Зато самые глубокие знания Петр получил в науке уничтожения зайцев, медведей, косуль, уток и прочей живности». «Охота, – пишет Рондо в августе 1728 года, – господствующая страсть царя (о некоторых других страстях его упоминать неудобно – В. Б.)». Если не большую, то значительную часть своею царствования он провел в лесу и в поле, на охотничьих бивуаках, у костра, на свежем воздухе.

Из немногочисленных автографов, оставленных Петром II потомкам, чуть ли не самыми длинными являются резолюции типа: «Быть по тому. Петр». Или: «Отпустить. Петр», – на росписи царской охоты, которая определяла норму ежедневного питания собак (по два пуда говядины каждой!), лошадей и даже двенадцать верблюдов, которые тоже участвовали в царских охотах. За осеннюю охоту 1729 года Петр и его свита сворой в шестьсот собак затравили четыре тысячи зайцев, пятьдесят лисиц, пять рысей, трех медведей.

Дипломаты ждали того дня, когда наконец можно будет увидеть царя и переговорить с ним. Вот типичные сообщения о времяпрепровождении Петра в 1728 году, взятые наугад из донесения де Лириа: «24 мая. Этот монарх еще не возвратился с охоты… 31 мая. Царь воротился с охоты дня на два и послезавтра уезжает опять… 7 июня. Получено донесение о смерти герцогини Гольштинской (Анны Петровны. – Е. А.), принцессы, красивейшей в Европе. Но это отнюдь не заставило царя отложить поездку на охоту в окрестности, хотя и без принцессы Елизаветы… 14 июня. Царь еще не возвратился с охоты, но надеются, что возвратится на этой неделе… 21 июня. Этот монарх еще не возвратился в город, но надеются, что возвратится на этих днях». Ничего не изменилось и через год, в 1729 году: «11 июня. Царь вчера уехал на охоту за две мили от города… 1 августа. Здешний государь все развлекается охотой… 8 августа. Царь все наслаждается охотой…»

В феврале 1729 года дошло до скандала. Узнав о том, что царь намеревается отправиться на три-четыре месяца на охоту подальше от Москвы, австрийский и испанский посланники сделали представление канцлеру, в котором в решительных выражениях заявили, что «при настоящих обстоятельствах не только вредно, но и неприлично оставаться нам такое долгое время без всякою дела, без возможности с кем сноситься о делах, так как с Его величеством отправляется и большая часть его министров». Но Петр не угомонился. По подсчетам историка князя П. В. Долгорукова, в июле – августе 1729 года он был на охоте непрерывно пятьдесят пять дней. Это был своеобразный рекорд – обычно царь находился на охоте по десять, двенадцать, двадцать четыре, двадцать шесть дней кряду. Долгоруков сосчитал также, что за двадцать месяцев 1728-1729 годов Петр провел на охоте восемь месяцев.

Обручение

Вот что пишет по поводу следующих за сим событий петербургский ученый, доктор исторических наук В. Тюрин: «Шла осень 1729 года. 19 ноября, вернувшись в Москву с двухмесячной охоты, царь объявил, что вступает в брак с княжной Екатериной, восемнадцатилетней дочерью Алексея Григорьевича. Наглостью и хитростью их родителей, стремившихся удовлетворить свою жадность и честолюбие, были навязаны Петру обе невесты – Мария Меншикова и Екатерина Долгорукова. Обе любили других: Мария – графа Петра Сапегу, а Екатерина – графа Милезино, родственника австрийского посланника. Обеих не любил Петр, и даже не скрывал этого. И на обеих обещал жениться: на первой – помимо воли, а на второй – по слабохарактерности и из чувства рыцарства.

Долгоруковы спешили: а вдруг царь одумается? 30 ноября состоялась церемония обручения в Лефортовском дворце. Посередине залы, устланной огромным персидским ковром, возвышался стол, а на нем – золотое блюдо с крестом и золотые тарелки с обручальными кольцами, усыпанными бриллиантами. Невеста прибыла в сопровождении родственников и знатнейших дам империи. При входе в зал ее встретили царица Евдокия, цесаревна Елизавета Петровна и другие принцессы. В зале находились все «верховники», три фельдмаршала – Голицын, Трубецкой, Брюс, Долгоруковы, генералы. У стола ждал окруженный архиереями и архимандритами Феофан Прокопович, готовый начать торжественное богослужение, как это он уже делал два с лишним года назад; только невеста была другая – Мария Меншикова, известие о смерти которой в Березове только что пришло в Москву.

После обручения началась долгая церемония целования руки императора и государыни-невесты (так велено было называть княжну Екатерину). И казалось, род Долгоруких достиг своей вершины. Заранее распределялись чины и звания: Иван Алексеевич – великий адмирал, родитель – генералиссимус, Василий Лукич – канцлер, князь Сергей – обер-шталмейстер. Отец невесты получил от государя 40 тысяч душ и позволял гостям целовать свою руку, а австрийский посланник обещал, что Вена сделает его герцогом и князем Священной Римской империи. Жадны и неумелы были новые фавориты…

Свадьбу назначили на 19 января 1730 года…

Состоялась бы свадьба с нелюбимой невестой или нет, каким государем бы он стал, – все это догадки. Мужской линии Романовых продолжиться было не суждено…»

Внезапная смерть императора

Познакомимся, как излагает последовавшие за обручением события ленинградский историк С. С. Лурье: «В начале января в Москву начало съезжаться именитое дворянство со всех сторон России. Отец невесты, князь А. Г. Долгоруков, получил от императора 12 тысяч крестьянских дворов с 40 тысячами душ. Австрийский посол граф Вратислав обещал выхлопотать ему вместе с титулом герцога и князя Священной Римской империи герцогство Козельское в Силезии, когда-то обещанное Меншикову. Но тут произошли неожиданные события. 6 января 1730 года, в праздник Крещения, при церемонии водосвятия гвардейские полки Семеновский и Преображенский под командой фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукова были выстроены на льду Москвы-реки. „Государыня-невеста“ приехала в раззолоченных санях, запряженных шестеркой цугом; Петр II стоял на запятках. Их сопровождал эскадрон кавалергардов и многочисленная свита. Император сел на коня и стал во главе Преображенского полка. Богослужение и парад длились долго, был сильный мороз, дул резкий ветер. По возвращении во дворец Петр II жаловался на головную боль. На следующее утро у него открылась оспа. Через неделю бюллетень на имя дипломатического корпуса и депеши, посланные представителям России при иностранных государствах, объявили здоровье государя вне опасности. Но в тот же день Петр II подошел к открытому окну, чтобы подышать воздухом. Болезнь обострилась. Положение царя стало безнадежным».

Вместе с ним безнадежным стало и положение князей Долгоруковых: они пребывали в панике, судорожно хватаясь то за один, то за другой «прожект», который помог бы им остаться у власти. Однако жить Петру II оставались считанные часы. «На следующий день Петр II потерял сознание и 18 января 1730 года, не приходя в сознание, скончался. По иронии судьбы, смерть наступила в день, назначенный для бракосочетания. Петр II скончался в возрасте 14 лет и 3 месяцев. Царствование его продолжалось 2 года и 8 месяцев».

Эпилог и пролог одновременно

В. Тюрин, заканчивая свою статью «Смерть от неволи?», делает краткое послесловие к биографии Петра II, рассказывая о том, как сложилась жизнь некоторых людей, соприкасавшихся с покойным императором.

Петр II был последним представителем дома Романовых по мужской линии, и из-за того, что умер неженатым, четырнадцатилетним мальчиком, наследовать престол могли только женщины.

Завершил В. Тюрин свою статью так: «Оставались лишь женщины – дочь Петра Елизавета и дочери царя Ивана V (брата Петра Великого. – В. Б.) – Анна, герцогиня Курляндская, Екатерина, герцогиня Мекленбургская и, младшая, Прасковья. После колебаний и переговоров верховники решат предложить российский престол Анне Иоанновне, – печальный и разрушительный для России выбор. Мелькнет эфемерное царствование несчастного Иоанна Антоновича (Ивана VI), внука Екатерины Мекленбургской, и престол закрепится окончательно в линии Петра I. Но это будет, когда многие действующие лица нашего повествования уйдут – кто из жизни, кто из истории.

Скончается царица Евдокия и все три дочери царя Ивана V. Маленькая принцесса Мекленбургская Анна Леопольдовна, которая с таким восторгом принимала участие в церемонии обручения своего троюродного брата, станет после смерти тетки Анны Иоанновны правительницей России при малолетнем сыне, а потом кончит жизнь в изгнании».

Судьба верховников в царствование Анны Иоанновны будет более чем печальной: все они подвергнутся жесточайшей опале. Однако «всего трагичнее сложится судьба Долгоруковых. Сначала их разошлют по имениям или губернаторами в отдаленные места, а затем отправят в Березов. В конце царствования Анны будет устроен суд над оставшимися в живых Долгоруковыми, и в ноябре 1739 года в Новгороде отрубят головы Ивану и Сергею Григорьевичам и князю Василию Лукичу, а князя Ивана Алексеевича колесуют. Младшие братья будут наказаны кнутом с „урезанием языка“, а сестер разошлют по сибирским монастырям. Государыня-невеста будет жить в томском Рождественском монастыре, содержаться под строгим соблюдением и лишь изредка получать разрешение подняться на колокольню. Но обручальное кольцо нарочному из Петербурга наотрез откажется отдать. Императрица Елизавета освободит братьев, сестер и вдову князя Ивана, одну из самых замечательных русских женщин, – княгиню Наталию Борисовну Долгорукову, урожденную Шереметеву. Она оставит бесхитростные, полные прелести и печали записки. Княжна Екатерина сохранит свой нелегкий и надменный нрав, с трудом Елизавета выдаст ее замуж за графа Александра Брюса, незадолго до того овдовевшего. Накануне своей смерти она сожжет все свои платья, чтобы никто их не надел».

Но подробности этих событий вы, уважаемые читатели, узнаете дальше.

АННА ИОАННОВНА

Увертюра к «опере» «Царица Анна»

После внезапной смерти Петра II наступил краткий период междуцарствования, когда императорский трон оставался пустым. В это время произошли события, имевшие важные последствия.

В момент смерти Петра II возле него в Лефортовском дворце, кроме родственников, находились шесть человек: трое Долгоруковых – Алексей Григорьевич, Василий Лукич и Михаил Владимирович, барон Андрей Иванович Остерман, князь Дмитрий Михайлович Голицын и генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин – брат царицы Марфы, жены царя Федора Алексеевича. Посоветовавшись друг с другом, они решили пригласить для обсуждения создавшейся ситуации еще трех фельдмаршалов – князей Василия Владимировича Долгорукова, Михаила Михайловича Голицына, Ивана Юрьевича Трубецкого, а также морганатического мужа царевны Прасковьи Ивановны, сенатора и генерал-поручика Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова.

Первым заговорил Дмитрий Голицын, прямо заявивший, что дети Екатерины I никаких прав на престол не имеют.

Дмитрий Михайлович Голицын

Вот что писал о Д. М. Голицыне профессор Казанского университета Д. А. Корсаков в книге «Воцарение императрицы Анны Иоанновны», вышедшей в Казани в 1880 году: «Самым даровитым, самым энергичным и просвещенным человеком из верховников, без сомнения, должен быть почтен князь Дмитрий Михайлович Голицын. Это крупная личность. Он представляет собою счастливое сочетание старинного московского боярства с европеизмом, являясь выразителем лучших сторон этого боярства; на нем, как на модели, можем мы изучить, какие плоды принесло бы нам общение с Западом, если бы это общение шло у нас постепенно и последовательно, а не было бы так круто и резко привито к нам, как то сделал Петр Великий. Голицын был застигнут реформой Петра в зрелые годы жизни, когда вполне определились характер и мировоззрение человека. Князь Д. М. Голицын был человек сильного характера, но и он не представлял натуры вполне цельной, свободной от противоречий. Стойко и смело проводя свои общественные воззрения, Голицын не раз должен был уступать „злобе дня“, не раз входил он в компромиссы. Он был чрезмерно горд и надменен, обожал власть более всего на свете и не переносил противоречия. Князь Голицын обладал обширным умом и большим образованием, но ум его, отличаясь сухостью и излишнею теоретичностью, не был согрет теплотою чувства; поэтому отрицательное отношение Голицына к окружавшей его действительности отзывается дидактизмом и ригоризмом (поучительностью и суровостью. – В. Б.). Он, как и большинство московских бояр, не любил немцев, но очень хорошо сознавал неизбежную необходимость для России в европейской цивилизации. Знакомый с несколькими европейскими языками, он много читал и в своей подмосковной усадьбе, в селе Архангельском, собрал обширную библиотеку – более 6000 томов исторических и политических сочинений. „В частной жизни, – говорит о нем кн. П. В. Долгоруков в своих „Memoires“, – он сохранил многие старинные русские обычаи. Так, например, его младшие братья, один – фельдмаршал, а другой – сенатор, не садились в его присутствии иначе, как по его личному приглашению; не только его племянники, но и племянницы, дочери и невестки его братьев и сестер целовали его руку“.

Князь Голицын был врагом скороспелых нововведений. Поэтому он не мог разделять всех принципов преобразовательной программы Петра Великого. В реформе Петра Голицыну более всего были антипатичны стремления царя изменить нравы и благочестивые обычаи старины. Семейные дела царя возмущали Голицына. Он не скрывал своих симпатий к злосчастному царевичу Алексею Петровичу и к его сыну, впоследствии императору Петру II. В отце и сыне чтил он «благородную отрасль благородного корня», как выражались наши древние летописцы о потомстве Мономаха. Зато с каким высокомерием, доходящим почти до презрения, отзывался князь о Марте Скавронской, воцарившейся под именем Екатерины I, и дочерях ее. Князь Дмитрий Михайлович не мог забыть стараний Феофана Прокоповича в пользу воцарения Екатерины и вообще не сочувственно относился к высшему духовенству за отсутствие в нем самостоятельности и независимости.

Князь Голицын и по своему происхождению, и по своим политическим убеждениям был аристократ в самом лучшем смысле этого слова. Происходя от литовского великого князя Гедимина, он был глубоко убежден, что аристократический режим есть единственно благотворный для общего блага России, и искренне стремился к достижению этого блага. Его политическим идеалом был государственный строй Швеции.

Двоюродный брат князя Василий Васильевич Голицын был на верху своей славы и могущества во дни юности Дмитрия Михайловича.

При Екатерине I Дмитрий Михайлович был назначен членом Верховного тайного совета со времени учреждения его в 1726 году. Почину князя Голицына принадлежат: забота Верховного совета о положении податных классов русского народа, а также и средства, предпринятые этим высшим в то время государственным учреждением к уменьшению и облегчению податей. При Петре II, будучи первенствующим членом Верховного тайного совета, Дмитрий Михайлович стоял во главе управления торговлею по званию президента Коммерц-коллегии. Он же первым назвал в качестве претендентки на престол Курляндскую герцогиню Анну Иоанновну. 19 января в десять часов утра Сенат, Синод и генералитет единогласно подтвердили принятое решение».

«Кондиции» Верховного тайного совета

После этого семь членов Верховного тайного совета выработали условия, так называемые «Кондиции», которые, по их мысли, должна была принять Анна Иоанновна, прежде чем станет императрицей. По этим «Кондициям» Анна Иоанновна обязывалась: править страной вместе с Верховным тайным советом; без его согласия не начинать войны и не заключать мира; передать в подчинение Верховному тайному совету командование гвардией; не присваивать своей властью никаких чинов выше полковничьего; не употреблять государственные доходы для собственного пользования; не казнить без суда, по собственному произволу, никого из дворянства; не выходить замуж и не назначать себе преемника без согласия Верховного тайного совета.

«Кондиции» завершались фразой: «А буде чего по сему обещанию не исполню, то лишена буду короны Российской». Добавив к «Кондициям» письмо о том, что все это одобрено Сенатом, Синодом и генералитетом, чего на самом деле не было, Василий Лукич Долгоруков поехал в Митаву к Анне Иоанновне.

Братья Рейнгольд и Карл Левенвольде

Мы уже говорили о том, что в 1727 году, сразу после смерти Екатерины I, один из ее любовников, граф Рейнгольд Густав Левенвольде, уехал на свою родину – в Ливонию. Брат же его граф Карл Густав Левенвольде остался в Петербурге и сделал после смерти Екатерины неплохую карьеру. Карл Густав был камергером при Петре II и в связи с этим имел доступ ко многим государственным тайнам. Был он осведомлен и о замысле верховников ограничить самодержавную власть Анны Иоанновны.

Как только Карл Густав узнал об этом намерении, он тотчас же написал письмо своему брату Рейнгольду Густаву, жившему под Ригой, и отправил его с быстроконным нарочным, который примчался к адресату, на сутки обогнав «верховников», медленно ехавших в каретах. Рейнгольд Густав, прочитав письмо и тоже не теряя ни минуты, сам понесся в Митаву к Анне Иоанновне и вовремя предупредил ее о коварных планах Долгоруковых «со товарищи». Рейнгольд Густав не только передал письмо, но и посоветовал Анне Иоанновне подписать «Кондиции», не показав вида, что она знает о чем-либо, а потом, в Петербурге, уничтожить эту бумагу. Потенциальная императрица не забыла этой услуги братьев Левенвольде и, как только стала императрицей, произвела Рейнгольда Густава в обер-гофмаршалы, а Карла Густава в генерал-поручики и генерал-адъютанты.

28 января 1730 года Анна Иоанновна подписала «Кондиции» и на следующий день выехала из Митавы в Москву.

Матримониальные истории будущей императрицы

До поездки в Москву с Анной Иоанновной произошло несколько амурных историй, связанных со сватовством, но ничем не кончившихся, и одна история в высшей степени романтическая. Однако все по порядку. После скоропостижной смерти мужа Анны Иоанновны герцога Фридриха Вильгельма Петр I решил выдать юную вдову замуж еще раз.

В 1717 году претендентом на ее руку был Саксен – Вейсенфельский герцог Иоганн Адольф, – но сватовство расстроилось. Следующий жених – принц Карл Прусский, – брак с которым тоже не состоялся, появился лишь через пять лет, в 1722 году.

Затем, еще при жизни Петра I, возникли четыре германских принца, заявлявших о своем желании стать мужьями Анны Иоанновны, но дальше брачных переговоров дело не шло.

Брачный пассаж с графом Морицем Саксонским

Наконец в сентябре 1725 года, через полгода после смерти Петра I, Анне Иоанновне, бывшей тогда в Санкт-Петербурге, сообщили о новом суженом – блестящем кавалере, храбреце и красавце, покорителе дамских сердец от Варшавы до Парижа, графе Морице Саксонском, внебрачном сыне польского короля. К тому же он был на три года моложе невесты, перешагнувшей к тому времени тридцатилетний рубеж. Еще не видя графа Саксонского, Анна Иоанновна уже влюбилась в него.

Новоявленную невесту не смущало, что Мориц слыл не только выдающимся бабником, но и столь же знаменитым дуэлянтом, мотом и картежником, за которым к

моменту сватовства накопилась куча долгов. Анну Иоанновну не останавливало и то, что граф Саксонский по рождению не был августейшей особой. И казалось, что полдела уже сделано, однако брачных переговоров и сватовства не последовало, хотя потенциальная невеста делала все, что было возможно.

Прошло около года, прежде чем Мориц решился на активные действия со своей стороны. Будущий знаменитый полководец, маршал Франции и выдающийся военный теоретик, отличавшийся дерзостью и быстротой маневра, он и на сей раз избрал именно такой образ действий. Бросив все свои версальские дела и утехи, Мориц целиком отдался молниеносной подготовке и не менее стремительному осуществлению задуманного предприятия. Он собрал со своих богатых парижских любовниц и уже сильно обедневшей матери все, что только мог, и помчался в Митаву. Для того чтобы стать мужем Анны Иоанновны, Морицу предстояло получить согласие дворянского Курляндского сейма, имевшего право выбирать герцога по своему усмотрению. Счастье сопутствовало Морицу – его избрали герцогом, но это требовало дальнейшего утверждения королем Польши и согласия на то российской императрицы, так как Курляндия, по юридическому статусу, зависела от двух этих стран. Казалось, что отец Морица, занимавший трон Польши, несомненно утвердит его избрание, но не тут-то было: политика взяла верх над родительскими чувствами, и Август воздержался от одобрения. И уж совсем никаких надежд не мог связывать Мориц с русской императрицей, если ситуация не соответствовала ее политическим планам.

А случилось так, что в это же самое время Екатерина I решила, что герцогом Курляндии должен стать А. Д. Меншиков, который и отправился в Ригу с внушительным кавалерийским отрядом. В Митаву же для переговоров с сеймом поехал Василий Лукич Долгоруков – влиятельный член Верховного тайного совета и опытный дипломат. Вскоре в Митаву приехал и Меншиков, где встретился со своим соперником, претендующим на курляндский трон.

Желая сразу же поставить Морица на место, Меншиков первым делом спросил:

– А кто ваши родители?

Мориц ответил вопросом на вопрос:

– А кто были ваши?

Курляндское дело закончилось ничем для обоих соискателей. Причем Мориц потерпел двойное фиаско: он не только лишился перспективы завладеть троном, но и получил отказ в своих матримониальных намерениях. Последнее же обстоятельство связано было с комическим эпизодом, более смахивающим на фарс.

…Дело в том, что Мориц поселился во дворце своей невесты, в одном из его крыльев. Ожидая благополучного исхода сватовства, пылкий кавалер не оставлял без внимания и молодых придворных красавиц. Одной из его пассий оказалась фрейлина Анны Иоанновны, которую граф Саксонский среди ночи пошел провожать домой. Это случилось зимой, во дворе замка лежал глубокий снег, и Мориц понес свою любовницу на руках. Внезапно Мориц обо что-то споткнулся, поскользнулся и упал, выронив фрейлину на снег. И вдруг он услышал пронзительные женские крики. Это кричали испуганная фрейлина и еще кто-то. Оказалось, что Мориц упал, споткнувшись о спящую пьяную кухарку с черной дворцовой кухни, где готовили для конюхов, кучеров и младших слуг. Она лежала на снегу, и Мориц, не заметив ее в темноте, запнулся, упал и уронил на нее свою любовницу. Обе женщины, страшно испугавшись, стали пронзительно и громко кричать. Во дворце возник переполох, проснулись все его обитатели, в их числе и Анна Иоанновна, получившая очевидное доказательство того, каков ее жених.

Понимая, что ситуация сложилась весьма для него неблагоприятно, Мориц все же проявил упорство и остался в Митаве, пока туда не пришли четыре русских полка под командованием генерала Ласи. Мориц бежал, на рыбацкой лодке переправился через реку Лиелупа и затем добрался до Данцига. Так завершилось очередное неудачное сватовство Анны Иоанновны.

Все это было рассказано для того, чтобы читателю стало ясно, кого ожидал в России императорский трон, кого пригласили в Петербург не очень-то дальновидные «верховники».

Как бы то ни было, но будущая российская императрица, выехав из Митавы 29 января 1730 года, 10 февраля приехала в Москву, объявленную покойным Петром II единственной столицей России.

Анна Иоанновна и супруги Бюрены, они же Бироны

Анна Иоанновна была второй дочерью царя Ивана Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны, урожденной Салтыковой. Она родилась в Москве 28 января 1693 года и сразу же попала в обстановку весьма для нее неблагоприятную. Отец постоянно болел, а мать почему-то не-взлюбила Аннушку, и она оказалась предоставленной самой себе да опеке богомольных и темных нянек и приживалок.

Уже в детстве девочке сказали, что она вовсе и не царская дочь, потому что Иван Алексеевич бесплоден, а отцом ее является спальник Прасковьи Федоровны Василий Юшков. (Спальником называли дворянина, который стерег сон царя или царевны, находясь в покоях рядом с опочивальней.)

Только два учителя были приставлены к девочке, когда она подросла, – учитель немецкого и французского языков Дитрих Остерман, брат вице-канцлера барона А. И. Остермана, и танцмейстер француз Рамбур. Из-за этого Анна Иоанновна осталась полуграмотной и в дальнейшем не очень-то увлекалась науками. Девочка была рослой – на голову выше всех, полной и некрасивой. После скоропостижной смерти мужа, она, как уже говорилось, навещая Петербург, делила свои сердечные привязанности с разными соискателями ее любви, но в Митаве ее серьезным поклонником, а потом и фаворитом, был мелкий дворцовый чиновник немец Эрнст Иоганн Бюрен. (В России его звали Бироном, да и он сам называл себя так, настаивая на своем родстве с французским герцогским домом Биронов.)