Петр Великий

Победа русского флота при Гангуте 27 июля 1714 года

Напрасно, уважаемые читатели, стали бы вы искать на карте название «Гангут», ибо этого названия там нет. Сегодня, да и уже много лет назад, полуостров Гангут, или даже Гангоуд, как называли его русские, известен под именем Ханко. Этот полуостров находится на северном берегу Финского залива, у входа в Балтийское море. На противоположной стороне залива лежит Ревель – нынешний Таллинн.

А теперь от историко-географической справки перейдем к истории, предоставив слово С. А. Чистяковой: «Между тем Петр с своим галерным и парусным флотом вышел из Петербурга и Кроншлота. Галерным флотом начальствовал Апраксин, а на корабельном командовал сам Петр. Гребной флот пошел к Ревелю, а сам царь с корабельною эскадрою направился к Або. До отправления в море Петр Михайлов вошел с прошением в морскую коллегию и просил о повышении его в чин вице-адмирала, но коллегия знала, что царь несправедливости не любит, и потому отвечала: „Коллегия не может без причины обходить достойнейшего чином; перед Петром Михайловым право на это звание имеет другой, его товарищ по службе; если же контр-адмирал Петр Михайлов чем-нибудь особенным отличится, то ему и будет дан чин вице-адмирала“. Петр остался очень доволен таким решением.

Русский галерный флот, достигнув Твереминдского залива между Гельсингфорсом и Або не мог идти дальше; путь ему загородил весь неприятельский флот. Апраксин был в затруднительном положении, он не знал, что делать, и потребовал помощи русской эскадры или, чтобы Петр присоветовал, что ему делать.

Петр приехал на совещание к адмиралу Апраксину; все случайности были взвешены, и согласились, как действовать. Петр с парусным флотом стал так, что неприятель, обманутый движением, разделил свои силы на три части. Этого ожидал и на это надеялся царь; пользуясь удобным мгновением, галеры начали пробиваться через неприятельский флот. К счастью, наступил совершенный штиль, флюгера и паруса, как тряпки, повисли на мачтах. Лучшего случая гребному флоту нечего было желать; перед рассветом 27 июля сам Петр приехал к галерам, весла ударили по волнам, и вся гребная флотилия, несмотря на выстрелы из пушек и ружей, без всякого повреждения, прошла мимо линейных кораблей и фрегатов неприятеля и в виду раздосадованного и изумленного шведского главнокомандующего повернула к мысу Гангоуду и напала на отделившуюся от главного флота эскадру.

Петр был во главе своих отважных солдат; они с своими галерами ускользали от шведов и опять нападали на них оттуда, откуда их не ожидали. Два часа кипела отчаянная битва; русские нападали с возрастающею отважностью; шведы отчаянно защищались; каждое из отрезанных судов приходилось брать приступом, ни одно не сдалось добровольно; фрегат покорился последний, командир его Эреншельд последний оставил его и бросился в шлюпку, чтобы искать спасения в бегстве; но русские зорко следили за каждою неприятельскою лодкою и, несмотря на густой дым, стлавшийся по морю, схватили убегающего и привели его к победителю. Петр ласково встретил побежденного, хвалил его за храбрость, сказал, что уважает его за отчаянное сопротивление, советовал быть спокойным насчёт своей участи и заняться излечением своих многочисленных ран и тут же приказал перевязать их и дать ему удобное помещение в каюте.

Победа при Гангуте обрадовала Петра; посредством ее он освободил галерный флот, запертый шведским флотом, и добыл один фрегат, десять галер и сто шестнадцать пушек. Победа открыла путь к Аландским островам; овладев ими, Петр навел ужас на Швецию, потому что Стокгольм находится только в 15 милях от островов. Шведский адмирал Вагранг с своим флотом отступил из Финского залива к Стокгольму, чтобы защитить столицу от нечаянного нападения.

Около этого же времени Шувалов взял Нейшлот, последнюю шведскую крепость в Карелии, и таким образом вся Финляндия находилась в руках русских».

ПРУТСКИЙ ПОХОД

Война с Турцией

Международная обстановка все больше толкала Россию на войну с Турцией, хотя новый вооруженный конфликт в условиях непрекращающейся борьбы со Швецией был для Петра крайне невыгоден. Однако обстоятельства требовали нанести туркам превентивный удар, и 17 января 1711 года, оставив Меншикова в Петербурге, Петр и Екатерина выехали в Москву. Им предстояло серьезнейшее испытание – необычайно трудный, и, как впоследствии оказалось, несчастливый Прутский поход.

25 февраля в Успенском соборе был зачитан манифест об объявлении войны Османской империи. Но еще месяцем раньше из Риги на юг двинулись полки Шереметева. Чуть позже выехал и сам командующий – фельдмаршал Б. П. Шереметев, а 6 марта из Москвы направился на театр военных действий и Петр.

25 февраля 1711 года Петр тайно обвенчался с Екатериной (после крещения ей было дано это имя. – В. Б.), и теперь в поход с ним она впервые отправилась не как любовница Петра Михайлова, а как законная супруга царя. Правда, об этом знали только самые близкие Петру и Екатерине люди. Официально же Петр венчался с Екатериной почти через год – 19 февраля 1712 года, после возвращения из Прутского похода и поездки в Польшу и Германию.

Необычайно сильная привязанность Петра к Екатерине объяснялась не только силой чувств, которые он долгие годы испытывал к ней. Прусский резидент в Петербурге граф Бассевич писал в своих «Записках»: «Она имела и власть над его чувствами, власть, которая производила почти чудеса. У него были иногда припадки меланхолии, когда им овладевала мрачная мысль, что хотят посягнуть на его особу. Самые приближенные к нему люди должны были трепетать его гнева. Появление их узнавали по судорожным движениям рта. Императрицу немедленно извещали о том. Она начинала говорить с ним, и звук ее голоса тотчас успокаивал его, потом она сажала его и брала, лаская, за голову, которую слегка почесывала. И он засыпал в несколько минут. Чтобы не нарушать его сна, она держала его голову на своей груди, сидя неподвижно в продолжении двух или трех часов. После того он просыпался совершенно свежим и бодрым. Между тем, прежде нежели она нашла такой простой способ успокаивать его, припадки эти были ужасом для его приближенных, причинили, говорят, несколько несчастий и всегда сопровождались страшной головной болью, которая продолжалась целые дни. Известно, что Екатерина Алексеевна обязана всем не воспитанию, а душевным своим качествам. Поняв, что для нее достаточно исполнять важное свое назначение, она отвергала всякое образование, кроме основанного на опыте и размышлении».

Вильбуа о венчании Петра и Екатерины

«Вскоре после своего триумфального вступления в Москву (имеется в виду триумф, состоявшийся в Москве, в конце декабря 1709 года. – В. Б.) жадный до трофеев Петр стал замышлять большой поход против турок, которые, казалось, хотели действовать вместе с Карлом XII. Петр I считал их, несмотря на их большую численность, не очень опасными врагами в сравнении с теми, которых он только что победил под Полтавой.

Окрыленный славою, он захотел увенчать свою любовь тайным браком с Мартой. Вероятно, ей было нужно переменить религию. Ведь она родилась в семье римско-католической веры, но не знала этого, а воспитывалась в лютеранской вере, которую исповедовал архипастырь, в доме которого она оказалась с малых лет. Считая себя достаточно образованной, чтобы отдать предпочтение греко-русской (православной) церкви перед всеми другими, она отреклась от двух прежних, от первой – бессознательно, по неведению, а от второй – по доброй воле. После этого ее снова крестили, как будто бы она никогда не была крещена, потому что православная церковь считает недействительными все крещения, совершенные в других христианских религиях.

Когда эта церемония была закончена, тот же поп приступил сразу, без всякого шума, к церемонии благословления ее брака с Петром I. Я слышал, как некоторые люди, любители двусмысленных намеков и каламбуров, говорили по поводу различных религий, которые исповедовала Екатерина, что эта государыня поимела много религий. Что касается меня, то я никогда не питал вкуса к подобным каламбурам. Я сказал бы скорее, что частое изменение веры является почти верным признаком того, что у данного лица нет вообще никакой веры.

Утверждают, что цесаревна Марта (у Вильбуа ошибка, любимой сестрой Петра была Наталья. – В. Б.), любимая сестра царя, немало способствовала этой женитьбе. И в этом нет ничего невероятного. Она не только страстно любила своего брата, но и знала все достоинства иностранки, к которой он питал такую привязанность. Она никогда не симпатизировала Евдокии, несчастной первой жене царя. Она боялась ее возвращения ко двору и старалась найти этому непреодолимое препятствие и отомстить за все неприятности, которые причинила ей та высокомерная женщина. Известно, каким сильным может быть желание одной женщины отомстить другой. Одно лишь это соображение оказалось более чем достаточным, чтобы она охотно одобрила женитьбу своего брата на Екатерине.

Я вынужден в дальнейшем, вследствие ее нового положения, называть Екатерину не иначе, как высокими титулами: государыня, царица, императрица, тем более что тайна ее брака, как только он был осуществлен, существовала лишь в воображении ее мужа. Через три-четыре месяца даже он не придавал этому браку былой таинственности».

От Москвы до Галиции

Совместная поездка Петра и Екатерины, обещавшая оказаться довольно продолжительной, была не лишена и прагматического смысла – Екатерина могла осуществлять функции врача, невыполнимые ни для одного лейб-медика.

Отправившись к армии, Петр находился в пути более трех месяцев. Столь долгое его путешествие от Москвы до Прута объяснялось тем, что по дороге он подолгу останавливался в разных городах, решая вопросы грядущей кампании и особенно основательно подготавливая и проводя дипломатические акции. К тому же из-за внезапной болезни пришлось остановиться в Луцке. Окончив лечение, Петр и Екатерина поехали на юго-восток, в Галицию, где должны были состояться переговоры с союзниками России.

Отсюда 8 апреля Петр направил письмо в Сенат, требуя от сенаторов в его отсутствие не медлить с необходимыми распоряжениями, «понеже пропущение времени смерти невозвратной подобно». С течением времени эта фраза Петра сложилась в более краткое и энергичное «крылатое» выражение «Промедление смерти подобно».

В Галиции, в местечке Ярославль, Петр встретился с молдавским господарем Дмитрием Константиновичем Кантемиром и 11 апреля 1711 года подписал с ним союзный договор, направленный против турок. Здесь же 30 мая Петр подписал договор с польским королем Августом II, специально для этого приехавшим в Ярославль.

И еще одно дело решилось во время пребывания Петра и Екатерины в Галиции: в местечке Яворово 19 апреля состоялось подписание брачного соглашения о женитьбе царевича Алексея Петровича на принцессе Софье-Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской. По условиям договора невеста оставалась в своей прежней лютеранской вере, а будущим детям предстояло креститься по православному обряду.

В то время, когда Петр и Екатерина находились в походе, Алексей жил в семье своей семнадцатилетней невесты, в увеселительном замке Зальцдален около Брауншвейга, и писал своей мачехе: «Герцог-отец, дед и мать герцогини, моей невесты, обходятся со мною зело ласково».

Союз с Молдавией и Валахией

Сегодня термин «Валахия» понятен далеко не каждому. Во времена Петра I Валахией называлась территория, теперь входящая в состав Румынии, расположенная между Карпатами и Дунаем и населенная румынами, которых в России называли волохами. Волохи в большинстве своем были, как и молдаване, православными. Это следует иметь в виду, когда речь заходит о их взаимоотношениях с Россией.

С. А. Чистякова так описывает этот сюжет: «Христиане турецких областей страдали от притеснений магометан и с надеждой смотрели на север, ожидая и надеясь на спасение от единоверного им русского царя.

Молдавское и Валахское княжества были во главе христиан, недовольных турецким владычеством. При начале неприязненных отношений к России турецкое правительство, не доверявшее молдавскому господарю Николаю Маврокордато, свергло его и на место его назначило Дмитрия Кантемира, считая его вполне преданным Турции.

Но Кантемир, подобно другим, склонялся на сторону единоверцев, русских, и думал воспользоваться тем временем, когда полтавский победитель будет в Турции, чтобы что-нибудь выгадать; к тому же война должна была происходить в его княжестве; он рассчитал лучше русских иметь друзьями, чем врагами. Он сказал визирю, что хочет прикинуться приверженцем русских, чтобы выведать о их силах, и потому просил позволения войти с ними в сношения; позволение было дано, и Кантемир через одного из своих поверенных вошел в сношение с Толстым, сидевшим в семибашенном замке, и в то же время отправил другого к царю в Польшу. Оба войска сходились, положение Кантемира было затруднительное; подданные требовали, чтобы он высказался.

Кантемир заключил договор с царем; в нем он, однако же, подумал и о том, ежели бы русские потерпели неудачу. В случае успеха были постановлены следующие условия: 1) Молдавия получит свои старинные границы. Все укрепленные города до окончательного устройства княжества будут заняты русскими войсками, но потом будут переданы молдавским. 2) Молдавия никакой дани платить не будет. 3) Молдавский господарь может быть сменен только в случае измены или отступничества, но тогда на место его будет избран один из членов семейства Кантемира. 4) Царь не заключит с турками мира, по которому Молдавия должна опять возвратиться к Турции.

Кроме этого договора, с Кантемиром был заключен второй, тайный, обеспечивающий участь Кантемира и его семейства в случае неудачи русских в Турции. По этому договору Кантемиру царь обещался дать в Москве два дома, обеспечить его содержание ежегодным жалованьем и дать ему столько поместий, сколько у него было в Молдавии. Было даже выговорено, что все, данное царем, останется за Кантемиром и в таком случае, когда он не захочет жить в России.

В одно время с Кантемиром христианские подданные Валахии и Сербии и черногорцы, помимо своих правителей, вошли с Петром в сношения, обещались восстать против турок и присоединиться к русским войскам, как только они приблизятся к их границам. Такие обещания и обнадеживания заставляли Петра поспешить в Турцию; он приказал Шереметеву не позже 15 или 20 мая быть на берегах Днестра и приготовить там при помощи турецких христиан магазины, чтобы собравшееся там войско не терпело от недостатка провианта.

Шереметев перешел Днестр; Кантемир волею или, как иные уверяют, неволею объявил себя на стороне русских, и Шереметеву дано было повеление спешить к Дунаю, чтобы предупредить турок, разрушить мост и помешать им переправиться на эту сторону.

Позиция Кантемира обрадовала Петра, и он сам с гвардией и пехотой спешил к передовой армии Шереметева. Но тут начались неудачи: Шереметев известил Петра, что он не мог предупредить турок на Дунае и что они уже переправились через него. Далее Шереметев жаловался на недостаток в провианте; магазинов не из чего было устраивать, хлеба вовсе не было или было очень мало. Петр со своим войском 12 июня стоял на берегу Днестра; он упрекал Шереметева за то, что тот опоздал и позволил туркам раньше переправиться через Дунай, и опять приказывал кавалерийские отряды отправлять для того, чтобы собрать съестных припасов; ежели же нет хлеба, то собрать побольше скота, но при этом не велел грабить молдаван, а все покупать на деньги; главное же позаботиться о том, чтобы войску не пришлось голодать.

Шереметев оправдывался в своей медленности тем, что продовольствия в полках было всего на месяц, и для пресечения пути туркам, даже при усиленных переходах, не было возможности раньше их поспеть к Дунаю, а если бы он от Днестра пошел прямо к Дунаю, то владения Кантемира остались бы без защиты и были бы разорены; в конце письма Шереметев, однако же, успокаивал Петра тем, что драгуны его еще не нуждаются: на месяц у них и хлеба, и скота достаточно.

Ночью на 24 июня Петр достиг Прута, соединился с Шереметевым, оставил ему все войско и поспешил в Яссы для свидания с Кантемиром. Туда же приехал из Валахии Кантакузин с объявлением от народа готовности присоединиться к русским, как только они вступят в Валахию. Кантакузин приехал тайком от господаря Бранкована, вполне преданного туркам. Надежда на успех еще увеличилась нерешительностью турок; султан поручил иерусалимскому патриарху снестись с Бранкованом, и ежели царь согласен, то при его посредстве заключить мир. Но Петр наотрез отказал. Вместе с Кантемиром и с Кантакузиным он отправился к своему войску на Прут».

Сражение на Пруте и условия капитуляции

Напомним еще раз, что 12 июня Петр и Екатерина прибыли в лагерь русских войск на Днестре. В это время полки Шереметева и он сам были еще в пути. Их марш к Днестру оказался очень трудным: стояла сильная жара, высушившая не только ручьи и озера, но и колодцы. К тому же саранча пожрала траву, и от бескормицы пало множество лошадей, замедляя тем самым движение артиллерии и обозов. Провианта не хватало, ибо край подвергся разорению турками и союзными им татарами.

Наконец дивизии Шереметева, Вейде и Репнина – общей численностью в 38 246 человек – соединились на берегу Прута и построили укрепленный лагерь. Скоро вокруг него сосредоточились неприятельские силы, в четыре с половиной раза превосходящие русские и союзные им молдавские войска князя Дмитрия Кантемира.

После двух штурмов, предпринятых турками 9 и 10 июля и с трудом отбитых русскими, Петр решил послать к великому визирю Махмет-паше парламентера с предложением прекратить боевые действия и заключить перемирие. Великий визирь склонялся к миру, но крымский хан и генерал Понятовский – представитель Карла XII – настаивали на обратном.

Объективно положение русских было катастрофическим: в лагере три дня не было ни куска хлеба, ни фунта мяса, а против ста двадцати русских орудий неприятель выдвинул более трехсот. Петр очень нервничал. Он приказал Екатерине покинуть лагерь и скакать в Польшу, но она наотрез отказалась оставить мужа.

Вот как описывал дальнейшие события Франц Вилъбуа: «В течение трех дней у его (Петра. – В. Б.) солдат не было ни хлеба, ни других продуктов. Усталость солдат была такова, что, лежа на своих ружьях, они не могли пошевелиться. Сам царь, видя, что оказался без всяких источников снабжения, и не надеясь получить их откуда-либо, в отчаяньи удалился в свою палатку, где, подавленный горем и упавший духом, растянулся на кровати и предавался своему унынию, не желая никого видеть и ни с кем разговаривать.

В то время Екатерина, которая его сопровождала в этом походе, нарушив его запрет никого не впускать к нему в палатку, пришла туда и внушила ему, что необходимо проявить больше твердости. Она доказала ему, что еще есть выход, и нужно постараться что-то сделать, а не предаваться отчаянию.

Этот выход состоял в том, чтобы попытаться заключить наименее выгодный (для османов-турок. – В. Б.) мир путем подкупа Каймакама и Великого везиря. Она с большой долей уверенности отвечала за успех этой операции, так как у нее имелись сведения о характере этих двух оттоманских министров благодаря описаниям графа Толстого, сделанным в его многочисленных депешах, которые она слышала, когда их читали. В то же время она указывала ему на человека, находящегося при армии, которого она достаточно знала, чтобы быть уверенной, что он справится с этим делом. Она сказала, что нужно, не теряя ни минуты, направить его к Каймакаму, чтобы прощупать его. После чего она вышла из палатки, не дав царю времени ни вздохнуть, ни ответить, и вернулась туда через мгновение с человеком, о котором шла речь. Она сама дала ему инструкции в присутствии царя, который благодаря предложению о мирном урегулировании, сделанному этой женщиной, уже начал приходить в себя и, одобрив все, что она сказала, срочно отправил этого человека.

Когда тот вышел из палатки, царь, оставшись с глазу на глаз со своей женой, посмотрел на нее пристально и сказал с восхищением: „Екатерина, этот выход чудесен, но где найдем мы все то золото, которое нужно бросить к ногам этих двух людей? Ведь они не удовлетворятся только обещаниями“. „У меня есть драгоценности, – ответила она, – и до возвращения нашего посланника я соберу в нашем лагере все деньги, вплоть до последнего гроша. А Вас я прошу не предаваться унынию и поднять Вашим присутствием дух бедных солдат. Пойдемте, покажитесь им. Впрочем, позвольте мне действовать, и я Вам ручаюсь, что до возвращения Вашего посланца я буду в состоянии выполнить обещания, которые он даст министрам, будь они даже еще более жадными, чем есть на самом деле!“

Царь ее обнял и последовал ее совету: вышел из палатки, показался солдатам и направился в штаб фельдмаршала Шереметева. За это время она верхом на лошади объехала все палатки офицеров, говоря им: „Друзья мои, мы находимся здесь в таких обстоятельствах, что можем либо спасти свою свободу, либо пожертвовать жизнью, либо сделать нашему врагу мост из золота. Если мы примем первое решение, то есть погибнем, защищаясь, то все наше золото и наши драгоценности будут нам не нужны. Давайте же используем их для того, чтобы ослепить наших врагов и заставить их выпустить нас. Мы уже собрали кое-какие средства: я отдала часть своих драгоценностей и денег и готова отдать все остальное, как только вернется наш посланный, если, как я надеюсь, он преуспеет в своей миссии. Но этого не хватит, чтобы удовлетворить жадность людей, с которыми мы имеем дело. Нужно, чтобы каждый из вас внес свою лепту“. И так она говорила каждому офицеру в отдельности: «Что ты можешь мне дать, дай мне это теперь же. Если мы выйдем отсюда, ты будешь иметь в 100 раз больше, и я похлопочу о тебе перед царем, вашим отцом“.

Все были очарованы ее обходительностью, твердостью и здравомыслием, и каждый, вплоть до самого простого солдата, принес ей все, что мог. И в тот же момент в лагере воцарилось спокойствие, все воспрянули духом. Их уверенность возросла еще больше, когда вернулся человек, которого она тайно посылала к Каймакаму. Он принес ответ, что можно посылать к Великому везирю русского комиссара, имеющего полномочия вести мирные переговоры».

Этим „комиссаром“ оказался Петр Павлович Шафиров, получивший необходимые полномочия. В инструкции, данной ему, Петр писал: „В трактовании с турками дана полная мочь господину Шафирову, ради некоторой главной причины…“ А этой главной причиной было спасение армии. Петр соглашался отдать туркам все завоеванные у них города, вернуть шведам Лифляндию и даже Псков, если того потребуют турки. Кроме того, Петр обещал дать Махмет-паше 150 тысяч рублей, а другим „начальным людям“ еще более 80 тысяч.

Шафиров вернулся в тот же день и привез с собою следующие условия: 1) Отдать туркам Азов в таком виде, в каком был взят; новопостроенные крепости: Таганрог, Каменный Затон и Новобогородицк, в устье Самары, разорить, а пушки из Каменного Затона отдать туркам. 2) В польские дела не вмешиваться, в управление казаков не вмешиваться. 3) Свободная торговля между Турцией и Россией, а царскому послу не жить в Константинополе. 4) Королю шведскому предоставить свободный проезд через Россию и заключить с ним мир, если он того захочет. 5) Чтобы подданным обоих государств никаких убытков и стеснений не было. 6) Все прежние неприязненные отношения предаются забвению, и царским войскам дозволяется возвратиться в свое отечество.

Однако обещание выплаты столь огромной суммы было нереальным. В армейской казне таких денег не было. И тогда, спасая положение, Екатерина отдала на подкуп турецких сановников все свои драгоценности, а стоили они десятки тысяч золотых рублей.

Шафиров вручил эти драгоценности и деньги туркам, и они подписали мир на условиях, о которых Петр и не мечтал: дело ограничилось возвращением Турции Азова, Таганрога и еще двух городов да требованием пропустить в Швецию Карла XII. А турки обязались пропустить в Россию русскую армию.

В подтверждение готовности выполнить эти условия Шафиров и сын Шереметева – Михаил Борисович – должны были оставаться заложниками у турок. 11 июля они приехали в турецкий лагерь, а на следующее утро русская армия двинулась в обратный путь. Она шла медленно, сохраняя постоянную готовность к отражению внезапного нападения. 1 августа армия перешла Днестр, и уже ничто более ей не угрожало.

А Петр и Екатерина отправились сначала в Варшаву для свидания с Августом II, а затем в Карлсбад, на воды, и, наконец, в Торгау, где должна была состояться свадьба царевича Алексея Петровича и принцессы Софьи-Шарлотты, доводившейся свояченицей австрийскому императору».

Орден Освобождения, или Святой Екатерины

Через два с половиной года, после того как русская армия ушла от неминуемого плена и осталась свободной благодаря благородству и бескорыстию Екатерины, Петр учредил орден Освобождения – в знак благодарности своей жене за освобождение самого себя и своих солдат и офицеров из угрожавшей им неволи.

Статут ордена предусматривал, что награждаться им могут только женщины – «кавалерственные дамы», как их называли.

24 ноября 1714 года Петр возложил первый орденский знак Святой Екатерины на Екатерину Алексеевну. Орден представлял собой овальный медальон в алмазной оправе. В центре медальона было помещено изображение святой Екатерины, держащей крест. Девизом ордена, который следовало носить на белой ленте или белом банте, были слова: «За любовь и Отечество» (впоследствии лента была изменена и стала красной с серебряной каймой).

Этим орденом награждались только женщины: все русские принцессы – то есть дочери и невестки императора и императрицы. В России принцесс называли «великими княгинями», и награждение их происходило, как только девочки появлялись на свет. Иноземные принцессы – невесты великих князей – получали орден после обручения.

Так как каждая великая княгиня имела свой двор, то она имела право представить к награждению орденом 12 фрейлин из своего окружения, а императрица могла удостаивать этой награды 12 статс-дам, входивших в ее свиту. Кроме того, могли быть награждены 94 другие дамы, которые чаще всего получали орден «во внимание к заслугам мужа».

Например, кавалерственной дамой стала великая княгиня Екатерина Алексеевна, будущая императрица Екатерина II, сразу после обручения со своим женихом, племянником императрицы Петром Федоровичем. Кавалерственной дамой была княгиня Екатерина Романовна Дашкова – директор Петербургской академии наук и художеств и президент Академии Российского центра по изучению русского языка и литературы.

(Впоследствии этим орденом была награждена статс-дама Шарлотта Карловна Ливен, воспитательница дочерей императоров Павла и Николая I, единственная в истории России женщина, получившая титул светлейшей княгини не за заслуги отца или мужа, а удостоенная его за собственные отличия.) «Во внимание к заслугам мужа» кавалерственными дамами были: жена Николая Зубова, дочь Суворова – Наталья Александровна, жена Кутузова – Елизавета Михайловна, жены других фельдмаршалов, министров и дипломатов.

Г. И. Головкин против П. П. Шафирова

Граф Гавриил Иванович Головкин – родственник матери Петра I царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной и барон Петр Павлович Шафиров – сын переводчика Посольского приказа, крещеный еврей, были долгие годы крупнейшими дипломатами России, занимая посты президента и вице-президента Коллегии иностранных дел. Разумеется, их взаимоотношения не были отношениями двух частных лиц, а серьезно влияли на деятельность Коллегии иностранных дел, и потому изучение этого вопроса представляет немалый интерес.

Санкт-Петербургский историк Д. О. Серов посвятил личным отношениям Головкина и Шафирова доклад, который мы здесь приводим: «Назначение Г. И. Головкина в сентябре 1706 года главой Посольской канцелярии, которое поставило в зависимость от него П. П. Шафирова, ставшего к этому времени наконец первым лицом в Посольском приказе, не могло не вызвать недовольства последнего. Уже в октябре 1706 года Г. И. Головкину пришлось напоминать тайному секретарю о необходимости „описыватца ко мне“. Образовавшееся к исходу 1700-х годов относительное равноправие канцлера и подканцлера как лиц, входивших в близкое окружение Петра I, не способствовало укреплению их отношений. Во время посольства в Турцию (1711-1714) П. П. Шафиров, не вполне доверяя информации, поступившей от Г. И. Головкина, настойчиво стремился получить сведения о текущих политических и придворных событиях путем негласной личной переписки с непосредственными подчиненными – В. В. Степановым, А. И. Остерманом, П. В. Курбатовым. Напряженность между канцлером и подканцлером вышла наружу в 1719 году. На состоявшемся 19 мая заседании Коллегии иностранных дел П. П. Шафиров вступил в резкую перепалку с Г. И. Голов-киным. Его обращенные к графу слова, „что-де ты дорожишься и ставишь себя высоко; я-де и сам таков“, отчетливо высвечивают мотивы противоборства двух государственных мужей.

Ответом Г. И. Головкина явился запрет членам присутствия Коллегии выполнять распоряжения подканцлера. Всячески искавший способ досадить канцлеру П. П. Шафиров в июле 1719 года сообщил П. В. Курбатову, что царь указал не писать Г. И. Головкина президентом. Не уступавший своему подчиненному в методах выяснения отношений Г. И. Головкин в январе 1722 года, в свою очередь, отказался признать П. П. Шафирова действительным тайным советником, затребовав сенатского определения, именной указ о произведении его в этот чин. В январе 1723 года, при создании комиссии по делу Г. Г. Скорнякова-Писарева и П. П. Шафирова, последний объявил „противными себе“ в Сенате А. Д. Меншикова и Г. И. Головкина.

Печальный для подканцлера итог следствия, бесповоротно сломавший его карьеру, подвел черту и конфликту с Г. И. Головкиным. (В 1723 году Шафиров был обвинен в казнокрадстве и приговорен к смертной казни. И только на эшафоте смерть была заменена пожизненной ссылкой. – В. Б.)

Взаимная неприязнь двух руководителей учреждения не могла не отразиться на составе его служащих. В 1706-1708 годах в Посольском приказе начали службу родственники П. П. Шафирова – младший брат Михаил, шурин С. С. Копьев, внучатые племянники А. П., И. П. и Ф. П. Веселовские. Архивные данные свидетельствуют о покровительстве П. П. Шафирова подьячим И. Т. Абрамову, П. И. Пасынкову, И. Н. Никифорову. Часть этих людей, однако, на протяжении 1710-х годов оказывается вне дипломатического ведомства. В 1711 году в походную канцелярию Б. П. Шереметева назначается С. С. Копьев. И. Н. Никифоров, ближайший помощник П. П. Шафирова во время пребывания в Турции, в марте 1715 года определяется дьяком в Азовскую губернию. В апреле 1720 года в Берг-и Мануфактур-коллегию переводится И. П. Веселовский, в сентябре 1720 года в Ревизион-коллегию – М. П. Шафиров. Что же до прослужившего в Коллегии иностранных дел по 1742 год И. Т. Аврамова, секретаря П. П. Шафирова в 1706-1708 годах, то о содержании откровенных речей к нему подканцлера в 1719 году он незамедлительно сообщает Г. И. Головкину. Последствиями острого недовольства барона поведением подчиненных в 1719 году явилось избиение им И. А. Губина, угрозы в адрес В. В. Степанова и П. В. Курбатова. Произнесенные П. П. Шафировым 19 мая слова об „ушниках и бездельниках“ и „канцлеровых креатурах“ означали успех Г. И. Головкина в стремлении предотвратить образование „партии“ сторонников подканцлера в стенах учреждения. Здесь, как несколько позже и в придворных делах, канцлеру удалось переиграть неуравновешенного и излишне самоуверенного П. П. Шафирова».

Абрам Петрович Ганнибал

Петр I дал дорогу многим незнатным людям, ставя на первое место не «породу», а способности. Вместе с тем привлекал он на службу и знатных иноземцев. Петру служил и герцог де Кроа, и наследник шотландских королей Брюс, и наиболее «экзотический» из всех иноземцев, царский арап Абрам Петрович Ганнибал (1697-1781), утверждавший, что он происходит из семьи знатных эфиопских князей, род которых восходит к великому карфагенскому полководцу Ганнибалу.

Ганнибал родился около 1697 года в Северной Эфиопии. Девятилетним мальчиком был захвачен турками и продан в рабство на константинопольском работорговом рынке, где, по счастливой случайности, попал в руки русского посла Саввы Рагузского. Посол привез мальчика в Россию и подарил его Петру I. Так как турки звали его Ибрагимом, то, по созвучию, стали звать его в России Абрамом, хотя царь крестил его, нарек своим именем и дал отчество Петрович. Смышленый и расторопный мальчик с самого начала был приставлен к царю камердинером, но потом, когда ему сравнялось 20 лет, Петр отправил к тому времени уже достаточно грамотного слугу в Париж – учиться военному и инженерному делу.

Шесть лет прожил Ганнибал во Франции, честно трудясь и познавая великие премудрости фортификации. И хотя был он офицером российской гвардии, но от казны получал довольствие не более самого бедного школяра. Испытывая во всем нужду и только что не нищенствуя, он все же стал военным инженером, затем, вступив во французскую службу, стал капитаном королевской гвардии.

Капитан Ганнибал был ранен в голову при осаде испанского города Фуэнторабии во время боя в подземной галерее. Возвратившись в Париж, бывал он и при дворе регента-герцога Филиппа Орлеанского, и при дворе юного Людовика XV. В начале 1723 года Ганнибал вышел в отставку и уехал в Россию, увозя диплом инженер-капитана и четыре сотни книг по математике, механике, фортификации, артиллерии, истории, географии, политике и философии.

Вернувшись в Россию, Ганнибал возглавил работы в крепости Кронштадт и на Ладожском канале, преподавал математику и инженерное дело в Петербургской инженерной школе.

О том, как сложилась его судьба, вы узнаете в следующей книге серии «Неофициальная история России».

СТРАНСТВИЯ И СТРАДАНИЯ ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ ПЕТРОВИЧА

Обучение царевича дома и за границей

Сейчас, уважаемые читатели, давайте вернемся к тому времени, когда царь Петр, загнав коней, примчался в Москву, чтобы здесь, на месте, учинить кровавую расправу над уже обезоруженными, но для него все еще опасными стрельцами. В это время произошел и окончательный разрыв Петра с его женой и матерью Алексея Евдокией Федоровной, в девичестве Лопухиной. В ту пору царевичу шел восьмой год. Он редко видел отца, и потому влияли на него мать, бабушка и их преимущественно женское окружение. С шести лет Алексея учил грамоте князь Никифор Кондратьевич Вяземский, но круг чтения ограничивался духовными книгами, и потому мальчик полюбил церковные службы, рассказы о святых и великомучениках. Это не устраивало Петра, и он передал сына в руки немца Мартина Нойгебауэра – юриста, историка и знатока латыни. Однако главным воспитателем Алексея, по воле Петра, значился Меншиков, сам не умевший ни читать, ни писать. Это настроило Нойгебауэра по отношению к Александру Даниловичу на враждебный лад. Дело кончилось тем, что в июле 1702 года было решено «иноземцу Нойгебауэру за многие его неистовства от службы отказать, и ехать ему без отпуска, куда хочет».

Он уехал к себе на родину и издал там памфлет о нравах россиян и ужасах российского быта. Карьера привела его в стан шведского короля Карла XII, сделавшего Нойгебауэра своим секретарем, а потом и канцлером шведской Померании.

Одновременно с этим в 1705 году барон Генрих фон Гюйссен опубликовал книгу-панегирик, в которой восхвалялся царь Петр и осуществлявшаяся им политика. Таким образом, он стал решительным противником изгнанного из России Нойгебауэра.

Автор контрпамфлета стал новым воспитателем царевича Алексея. Гюйссен составил хорошо продуманный план образования Алексея, отводя место «нравственному воспитанию, изучению языков французского, немецкого и латинского, истории, географии, геометрии, арифметики, слога, чистописания и военных экзерциций». Завершалось обучение изучением предметов «о всех политических делах в свете и об истинной пользе государств в Европе, в особенности пограничных».

Сначала Алексей учился охотно и хорошо, но его нередко отрывал от учения отец, забирая с собой на войну, в походы и поездки, а Гюйссена посылая с миссиями за границу. В отсутствие Петра, не находясь под особенно строгим надзором и оставаясь в Москве, Алексей все теснее сближался с Нарышкиными, Вяземским и многими священниками, среди которых ему был особенно близок его духовник – протопоп Верхоспасского собора Яков Игнатьев. Духовник поддерживал в Алексее память о его несчастной матери, осуждал беззаконие, допущенное по отношению к ней, и часто называл царевича «надеждой российской».

В начале 1707 года Игнатьев устроил Алексею свидание с матерью в Суздале, о чем сразу же доложили Петру, находившемуся в Польше. Петр немедленно вызвал сына к себе, но не стал учинять разнос, а решил привлечь его к государственной деятельности. Семнадцатилетнего Алексея он назначил ответственным за строительство укреплений вокруг Москвы, поручил ему набор рекрутов и поставку провианта, а в 1709 году отправил в Дрезден для совершенствования в науках. Вместе с царевичем поехали за границу князь Юрий Юрьевич Трубецкой, граф Александр Гаврилович Головкин и Гюйссен.

В Дрездене царевич жил инкогнито и помимо ученых занятий увлекался музыкой и танцами. Тогда же начались переговоры о женитьбе Алексея на принцессе Софье-Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Пока они шли, Алексей Петрович переехал из Саксонии в польский город Краков, где занимался фортификацией, математикой, геометрией и географией.

В марте 1710 года Алексей побывал в Варшаве, был принят Августом II и через Дрезден поехал в Карлсбад. В местечке Шлакенверт, что неподалеку от Карлсбада, он впервые увидел свою невесту – юную, добрую Вольфенбюттельскую герцогиню Софью-Шарлотту, которая сильно ему понравилась. В сентябре Алексей решил сделать Софье-Шарлотте официальное предложение и запросил на то разрешение отца. Петр согласие дал, и в мае 1711 года царевич отправился в Вольфенбюттель для знакомства с родителями невесты и обсуждения с ними брачного договора. 13 октября 1711 года Петр и Екатерина приехали в саксонский город Торгау, и на следующий день во дворце польской королевы было совершено венчание и отпразднована свадьба. 19 октября Петр уехал из Торгау, наказав Алексею в течение полугода заказать провиант для тридцатитысячного русского корпуса, стоявшего в Померании.