Начало Петровской эпохи

Долгий ящик

В Коломенском возле царского дворца, на возвышении, стоял особый ящик, охраняемый стрельцом с бердышом и саблей. Этот ящик был предназначен для подачи жалоб любым человеком, кто бы он ни был. Так как жалоб было очень много, то и ящик сделали большим, глубоким и длинным, или, как тогда говорили, долгим. Из-за того, что разбор множества жалоб, поступавших от простых смертных, не имевших лазеек во дворец, происходил очень долго, и возникла поговорка: «Положить дело в долгий ящик».

«У черта на куличках»

Была когда-то пословица: «Москва стоит на болоте, ржи в ней не молотят». И в самом деле, на территории Москвы и вокруг нее было немало болот, которые называли кулички, или кулишки. А так как, по народным поверьям, в болотах водилась всякая нечистая сила, то и чертей стали называть кулишами. Отсюда появилось и выражение: «У черта на куличках». Только в старой Москве было минимум три церкви, стоявшие на болотах: Рождества Богородицы, Трех Святителей и наиболее известная – Всех Святых на Кулишках в Китай-городе, сохранившаяся и поныне. Она была построена на месте деревянной церкви Дмитрия Донского, поставленной после возвращения русских ратей в 1380 году с Куликова поля. И хотя теперь выражение «У черта на куличках» означает глушь, даль и захолустье, церковь Всех Святых на Кулишках стоит в полуверсте на северо-восток от Кремля. Болот в Москве было много, и в полуверсте к югу от Кремля тоже было болото, сохранившее о себе память тем, что на его месте возникла Болотная площадь, где в 1775 году был казнен Емельян Иванович Пугачев (1742-1775).

«На курьих ножках»

Выражение «Избушка на курьих ножках» обозначало не только жилище сказочной Бабы-яги, но в реальной жизни применялось к тем деревянным срубам, которые ставили на пеньки с обрубленными корнями, чтобы предохранить эти срубы от загнивания.

В Москве даже была маленькая деревянная церквушка, стоявшая на пеньках и называвшаяся «Никола на курьих ножках».

«Не мытьем, так катаньем»

Вот еще одно крылатое выражение, пришедшее к нам из XVII столетия, которое и сегодня существует как поговорка: «Не мытьем, так катаньем». И чаще всего мы связываем ее со стиркой и глаженьем белья. Только при добавлении слов: «Я заставлю тебя сделать это не мытьем, так катаньем» – мы задумываемся лишь иногда, как «мытьем» или «катаньем» можно заставить человека сделать то, чего он не хочет?

А теперь раскроем подлинный смысл этой старинной пословицы, возникшей в период Средневековья: «мыт» – пошлина за что-либо, которую взимали «мытари» – сборщики пошлин. Отсюда – глагол «мытарить» и выражение «терпеть, переносить всяческие мытарства». Что же касается слова «катанье», то оно происходит от слова «кат», что значит «палач, мучитель, заплечных дел мастер», и потому «катанье» – мучение, пытка. Таким образом, пословица «Не мытьем, так катаньем» означает: «не поборами, так мучениями».

Пытки и казни в России

После того как вы, уважаемые читатели, узнали, что «катанье – мучение, пытка», думается, будет уместно продолжить разговор на тему о пытках и казнях, которые практиковались в средневековой Руси.

В России, так же как и повсюду в Средневековье, существовали пытки. По заведенной практике первым пытали доносчика, отсюда и поговорка: «Доносчику (доказчику) – первый кнут». Если он на пытке не отказывался от своего доноса, тогда вели на пытку обвиненного.

Наиболее распространенным орудием пытки, наказания, а иногда и казни был кнут шириной в палец и длиной в пять локтей (2-2,5 м). Кнутом нередко забивали до смерти. Кнутобойцы, или заплечных дел мастера, так они назывались из-за того, что били кнутом из-за плеча, принимались на свою службу из людей всякого звания, и было их в Москве даже при «тишайшем» Алексее Михайловиче около полусотни человек.

Пытка кнутом производилась в застенке Разбойного или Земского приказов в Москве или же в Губной избе в провинциальных городах. При Петре I к концу его царствования к пыткам стали прибегать более осторожно, в зависимости от того, каким было преступление и кто обвинялся. Освобождались от пытки дворяне, «служители высоких чинов», люди старше семидесяти лет, недоросли и беременные женщины.

Но пытки не полегчали, а подход к ним стал даже более утонченным. Так, в тех случаях, когда вся семья могла знать о преступном замысле или преступлении, рекомендовалось сначала пытать жену, потом взрослых детей и в конце – мужа и отца в присутствии друг друга, если, конечно, их показания не должны были быть тайной для дальнейшего уличения в сообщничестве.

Пытки были запрещены только в царствование Александра I указом 1801 года. Однако нередко и после этого они применялись под видом телесных наказаний и соблюдения особо строгого режима – людей забивали в колодки, держали на цепи, били розгами и шпицрутенами и т. д.

Пытали так: пытаемому обвязывали руки подле кисти веревкой, обшитой войлоком, заводили руки назад, а на ноги привязывали еще одну веревку, заканчивавшуюся петлей. Пытаемого поднимали на дыбу, и руки его выворачивались из суставов, причем один палач вставал ногой в петлю и тянул тело вниз, а второй – начинал бить кнутом по обнаженной спине. В час палач наносил 30-40 ударов, и от каждого удара на спине образовывалась рана, иногда глубиною до костей, как будто ножом содрали длинную полосу кожи. Если на первой пытке предполагаемый преступник не сознавался, то через неделю его пытали снова и затем через неделю еще раз, добавляя пытку огнем или раскаленным железом. Впрочем, опытный палач мог убить кнутом с трех и даже двух ударов.

Пытка применялась по делам о заговорах, разбое, государственной измене, убийствах и при обвинении по гражданским делам, когда государству наносился особенно большой вред.

В конце XVII века такие преступники назывались «заведомые воры и заводчики и всему Московскому государству подъискатели и разорители». Особенно жестоко преследовались и те, которые «мыслили воровским своим умыслом на государево здоровье», а также за «неистовые слова про государево здоровье».

Если при неочевидности вины обвиняемый переносил три пытки и не сознавался, его отпускали на свободу.

Менее распространенные, но все же нередко применявшиеся пытки нашли свое отражение в ряде пословиц. Не требует комментария пословица: «Узнать (или выведать) всю подноготную». Сложнее сегодня понять, что означает «В три погибели согнут, в утку свернут». Пытаемого сгибали и голову его привязывали к ногам, а затем, вдев в веревку палку, крутили так, что его голова касалась ног. Это-то и называлось «согнуть в три погибели» (первоначально: «погнибели») и «свернуть в утку». Здесь «утка» – от «уткнуть». Практиковалось и «сокрушение ребер», когда их ломали железными клещами, в наиболее тяжелых случаях раскаленными докрасна. Здесь не идет речь о мучительных казнях, придуманных Иваном Грозным, о чем подробно и красноречиво пишет Николай Михайлович Карамзин в своей «Истории государства Российского», а лишь об обычных методах следствия.

Однако не следует думать, что Россия была каким-то исключением. На Востоке да и на Западе пытки и казни были пострашнее и поизощреннее русских.

Правда, и в России применяли порой и то, что было распространено на Западе: повешение; колесование, когда в большое тяжелое колесо с толстыми спицами закладывали сначала руки, а потом ноги казнимого и ломали их, а потом иногда отрубали голову, а иногда оставляли умирать в долгих мучениях; четвертование, когда отрубали на плахе руки и ноги и после долгой паузы – голову. И казнь восточную – посажение на кол. Отсечение головы считалось наряду с повешением самой легкой казнью. Специфически русской казнью было сожжение в срубе, когда казнимого приковывали цепями к столбу, врытому посередине сруба, и затем поджигали сруб, оставляя несчастного в пожаре метаться на цепи.

Впоследствии стал также широко практиковаться и расстрел.

«Потянули к Варваре на расправу»

Завершая сюжеты о пытках и казнях, хочу познакомить вас с одним из тех мест, где находился пыточный застенок в Москве.

На Варварке стояла церковь Варвары Великомученицы, за которой располагался один из пыточных застенков. Когда кто-либо попадал в этот застенок, о нем говорили: «Потянули к Варваре на расправу». Впоследствии первоначальный смысл выражения был потерян, и оно стало означать в переносном смысле, что того или иного человека арестовали и заключили в тюрьму.

Появление русского портрета

Во второй половине XVII века полному господству церковной, иконописной, живописи приходит конец. В ее недрах возникает русская портретная живопись, героями коей становятся живые люди. Это, несомненно, было заслугой тех изографов, так по-гречески называли иконописцев, которые осмелились запечатлеть современников на своих полотнах.

Новое течение возникло среди живописцев, работавших в Оружейной палате, чью иконописную мастерскую в середине 60-х годов возглавил выдающийся русский художник Симон Федорович Ушаков. Его учениками были талантливые портретисты Иван Безмин, Дорофей Ермолаев, Федор Юрьев.

В 1670 году Ушаков написал портрет царя Алексея Михайловича, предназначавшийся в подарок Александрийскому патриарху Паисию. Этот портрет носил переходный характер от иконописи к светской живописи и был написан еще со старых образцов, представлявших собой церковную живопись.

А уже на следующий год Федор Юрьев написал портрет Алексея Михайловича «с живства», т. е. с натуры.

К сожалению, ни портрет работы Ушакова, ни портрет работы Юрьева до нас не дошли.

В 70-е годы Ушаковым и Юрьевым, а также и другими художниками были написаны портреты царей: Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и Михаила Федоровича.

В 1678 году живописец Карп Золотарев написал большой портрет патриарха Иоакима, использовав разные краски, золото и серебро.

Эти живописцы пользовались поддержкой А. С. Матвеева, когда он возглавлял Малороссийский и Посольский приказы. Успехи первых русских живописцев были столь значительны, что с 1683 года их отделили от иконописцев, создав для них самостоятельную Живописную палату, которую возглавлял Безмин, а Ушаков остался руководителем палаты иконописной.

В Живописной палате вместе с русскими мастерами работали голландские художники Ганс Детерс и Даниил Вухтерс, поляк Станислав Лопуцкий, грек Апостол Юрьев, армянин Иван Салтанов. Они передавали секреты своего мастерства русским живописцам, заимствуя и у них традиционные приемы русской иконописи.

В 1682 году Ушаков, Безмин и Салтанов создали поясной портрет Алексея Михайловича, хранившийся в Оружейной палате. Потом была сделана и копия этого портрета, украшающая дворец князя В. В. Голицына.

Портрет этот – исключительно живописный, наполненный жизненностью и реалистичностью – справедливо считается первым станковым светским портретом, написанным маслом на холсте, и начинает важный новый этап на пути становления русского портрета.

В последующие годы из этого кружка живописцев вышли портреты патриарха Никона: сначала однофигурный, где патриарх был изображен в рост, в торжественном облачении первосвященника, и второй, на котором Никон был представлен в окружении Клира, состоящего из восьми иерархов. Этот портрет очень реалистичен. Никон передан без всяческих прикрас: он некрасив, скуласт, нос его велик и красен, веки – опухлы.

В конце 1686 года был написан портрет стольника Григория Петровича Годунова – черноусого красавца, держащего в правой руке шапку, а левой лихо подбоченившегося. Этот портрет был уже начисто лишен каких-либо иконописных черт и, как справедливо отличают искусствоведы, представляет облик нового человека, стоящего на рубеже двух эпох русской истории.

Если первые герои русских портретов были цари и патриархи, то, начиная с фигуры стольника Г. П. Годунова, отечественные художники второй половины XVII века сделали действующими лицами своих живописных полотен вологодского купца Г. М. Фетиева, пожертвовавшего крупную сумму на строительство в Вологде храма Святого Владимира; архидьяконов Стефана и Лаврентия, архиепископа Афанасия. Последний портрет был написан «слово в слово», т. е. с большой достоверностью, Степаном Дементьевичем Нарыковым.

В конце XVII столетия были созданы портреты стольника Василия Федоровича Люткина, воеводы Ивана Власова, князя Ивана Борисовича Репнина, боярина Льва Кирилловича Нарышкина, однофигурные парадные портреты, на которых персоны изображены в рост, с оружием на поясе, одеты в богатые кафтаны и ферязи.

Такими были первые шаги русской портретной живописи, стоящей на пороге XVIII столетия.

Московские фонари

В Москве еще в 1602 году появились первые фонари. Это произошло из-за приезда в город датского принца Иоанна, жениха дочери Бориса Годунова Ксении. Была осень, темнело уже довольно рано, и потому царь Борис приказал поставить высокие железные жаровни и на них зажечь костры, следя, чтобы угли не падали на деревянные мостовые.

Но это новшество не привилось, и москвичи продолжали ходить ночами по улицам с фонарями в руках.

Проблема с освещением улиц решилась через столетия.

27 ноября 1730 года было велено всем домовладельцам с наступлением темноты и до полуночи ставить на подоконники выходящих на улицу окон зажженные свечи или ставить возле дома столб с фонарем и следить, чтоб фонарь горел тоже до полуночи.

А через месяц велено было поставить по всем улицам единообразные масляные фонари расстоянием друг от друга 10 саженей (около 20 метров). Чем беднее был район и улицы дальше от центра, тем реже стояли на них фонари. Сначала вся фонарная служба была отдана пожарным. Фонари горели только с сентября до мая, от сумерек до полуночи. В 1806 году в Москве на освещение улиц было израсходовано 10 518 пудов масла и 70 пудов фитиля.

А с 1862 года в фонари стали заливать керосин. Через четыре года появились первые газовые фонари, а в конце XIX века и электрические.

Новшества в одеянии

Несмотря на то что в XVII веке одежда россиян в основном оставалась традиционной, все же и сюда проникали новшества.

Новая ткань – бумазея

В XVII веке в России появилась новая ткань. Это была бумазея, которую русские называли бомбазеей или бамбазеей. Слово это произошло от итальянского «бамбагия» – хлопок. Бумазея представляла собой мягкую хлопчатобумажную ткань с начесом с одной или двух сторон. Она имела спокойные, неброские тона, хорошо сохраняла тепло и шла на изготовление женских платьев и кофт, мужских рубах.

Новая одежда – душегрея

В XVII веке очень широкое распространение получила теплая легкая женская одежда – душегрея, чаще всего без рукавов и без воротника, которую носили на бретельках. Душегрею называли и душегрейкой, и шугаем, и кацавейкой, и епанечкой.

Правда, епанечка была с воротником, но во всем прочем повторяла душегрею.

Душегреи являлись парадной одеждой крестьянок и часто шились из куска парчи или бархата, отделывались позументом, жемчугом, вышивкой шелком самых разных ярких цветов.

Дополнения к одежде священнослужителей

Во второй половине XVII века, после реформы патриарха Никона, православные священнослужители стали носить камилавки – высокие жесткие шапки цилиндрической формы. В 1798 году указом императора Павла стало обязательным ношение камилавок двух цветов: для монахов – черного, для священников – фиолетового. И сами камилавки, и их цвета сохранились и поныне.

СЛОВЕСНОСТЬ И ПРЕМУДРОСТЬ XVII СТОЛЕТИЯ

Шемякин суд

Эта повесть, одна из самых любимых на Руси, появилась в XVII веке и сразу же стала настолько популярной, что по имени одного из ее героев, судьи Шемяки, несправедливый суд стали называть «Шемякиным судом». Иногда имя судьи Шемяки соединяют с прозвищем звенигородского князя Дмитрия Шемяки, жившего в XV веке и оставившего о себе недобрую память, как своевольного и коварного правителя, получившего свое прозвище от слова «шеемяка», т. е. человек, мнущий шею другим – своим противникам (сравните со словом «кожемяка» – тот, кто мнет кожу).

Возможно, связь прозвища князя Дмитрия Звенигородского с судьей Шемякой из повести «Шемякин суд» имелась. Однако популярность повести была в ее занимательности и назидательности. Вот кратко ее сюжет.

Жили два брата – богатый и бедный. Бедный одолжил у богатого лошадь, но из-за того, что у него не было хомута, привязал лошадь к своим саням ее собственным хвостом. Лошадь рванула сани и оторвала себе хвост. Когда бедный брат возвращал богатому брату лошадь, тот не взял ее, а повел в город к судье Шемяке.

По дороге остановились братья в селе, в избе у попа. Бедный прилег отдохнуть на полати, но сорвался и задавил младенца в зыбке, попова сына. Наутро уже и поп пошел к судье, чтобы обвинить бедного брата в смерти сына-младенца. Бедный же, идя к судье, от отчаяния решил покончить с собой, и когда переходили они все трое через мост надо рвом перед городскими воротами, бедный прыгнул в ров, желая убиться насмерть. Однако не тут-то было. По дну рва в это время некто вез своего отца-старика мыться в баню. На этого-то старика и упал бедняк и задавил его насмерть.

И привели бедняка к судье, обвиняя уже в трех преступлениях. Бедняк же, размышляя, как ему избавиться от напасти, взял камень, завернул его в платок и положил в шапку.

Первым бил челом судье брат, обвинивший бедняка в том, что он обезобразил взятую у него лошадь.

«Ответствуй!» – сказал судья Шемяка, и бедный, не зная, как оправдаться, показал судье завернутый в платок камень. А судья подумал, что это узелок с золотом, и сказал богатому брату: «Не бери у него лошади, пока у той не вырастет хвост».

По второму делу, снова увидев узелок, судья решил так: «Коли он у тебя сына зашиб, отдай ему свою жену-попадью до тех пор, пока от попадьи не добудет он ребенка тебе».

По третьему делу, снова увидев узелок, судья решил так: «Взойди на мост, – сказал он сыну убитого старика, – а убийца твоего отца пусть станет под мостом. И ты с моста упади на него и убей его, как он убил твоего отца». Когда все они вышли из суда, богатый брат решил, не дожидаясь, пока у лошади отрастет хвост, купить ее у бедного за пять рублей. Поп за жену отдал бедному десять рублей. И третий тоже дал ему мзду, побоявшись прыгать с моста в ров.

Судья же прислал к бедному своего слугу и велел взять узелки, которые бедняк ему показывал. И бедняк показал слуге камень и сказал: «Если бы он не по мне стал судить, я бы его тем камнем убил». И когда судья от слуги обо всем этом узнал, то поблагодарил Бога за то, что рассудил все дела именно так, потому что иначе бедняк убил бы его.

«Горе лыком подпоясано»

В XVII веке на Руси родилась повесть «О горе-злочастии». В ней впервые встретилось и популярное, по-видимому простонародное, бытовавшее тогда выражение: «Горе лыком подпоясано», – как «разительное изображение нищеты», по определению А. С. Пушкина в его заметке о старинных пословицах и поговорках.

Аника-воин

В XVI веке на Руси появилась переведенная с греческого языка повесть «Прение живота со смертью», т. е. «Борьба жизни со смертью», а главным героем повести был хитрый, хвастливый, но трусливый воин, который обещал победить смерть, но, увидев ее, испугался и, наоборот, был побежден ею. В русском переводе воина звали Аника. В византийском же подлиннике его имя было Дигенис, а эпитет Аникитос, ко-

торый часто стоял с именем Дигениса, означал «непобедимый», разумеется, в ироническом смысле.

Аника-воин был очень популярен в русском народе, изображался на лубочных картинках и в народных интермедиях. Его имя стало нарицательным для задиры и хвастуна, терпящего поражение.

Расколоучитель Аввакум и его премудрость

Аввакум Петров – одна из ярчайших фигур XVII века. Родился он около 1620 года, в семье небогатого священника, в селе Григорьеве, Нижегородского уезда. Когда Аввакуму было 16 лет, отец его умер, и он остался с матерью, оказавшей сильное влияние на его нравственно-религиозное развитие. В 1638 году Аввакум женился и поселился в селе Лопатищи, где был рукоположен в дьяконы, а в 1644 году – в священники. В 1647 году из-за раздоров с местным «началием» он ушел с женой и сыном в Москву, где вскоре же сблизился с членами «Кружка ревнителей благочестия», группировавшимися вокруг духовника царя Алексея Михайловича – Стефана Вонифатьева. Члены кружка отличались высокой богословской грамотностью и ставили перед собою цель бороться с недостатками и пороками духовенства. Одним из членов кружка был архимандрит Новоспасского монастыря, будущий патриарх – Никон. Затем Аввакум познакомился и с царем, а после того, как Никон в 1652 году стал патриархом, Аввакум был назначен протопопом в город Юрьевец. Здесь он решительно выступил за благочестие и строгость нравов, за то, чтобы и миряне и духовенство полностью платили налоги в патриаршую казну, за что был избит толпой и бежал в Москву, где и остался служить в Казанском соборе, рядом с Красной площадью. Однако в этом же 1652 году Аввакум выступил против реформы церкви, проводимой Никоном, за что был аре-стован и через год выслан в Тобольск.

И снова, проповедями за чистоту нравов и благочестие, за приверженность старой вере, восстановил против себя и прихожан, и местное начальство и по доносу был сослан в Якутск, оттуда началось его беспрерывное странствие по острогам Сибири, в которых его и били кнутом, и кидали зимой в неотапливаемые подвалы и башни. После 10 лет мучительных скитаний Аввакум был возвращен в Москву, в 1666 году решением Церковного собора лишен сана и предан проклятию, а на следующий год с тремя своими единомышленниками сослан в Пустозерск и посажен в «земляную тюрьму».

Но и там он продолжал не признавать новую «никонианскую» церковь, отстаивая «древлее византийское благочестие». Сидя в тюрьме, написал 80 посланий, писем и челобитных, разъясняя смысл своего противостояния «никонианам». Кроме того, Аввакум написал автобиографическое «Житие» и «Книгу бесед», которые переписывались многими его сторонниками.

14 апреля 1682 года Аввакум и три его соузника – расстриженные священники Лазарь, Епифаний и Федор – решением очередного Церковного собора 1681-1682 годов были заживо сожжены в срубе в Пустозерске.