Социальная психология и история

Суммация революционных настроений

До победы Октябрьской социалистической революции ленинский интерес к социально-психологическим процессам и явлениям имел существенно иную направленность, чем после победы. До победы действенная задача ленинской социальной психологии состояла отнюдь не во всестороннем коммунистическом воспитании масс. Такую установку он называл обманом рабочих со стороны партий и вождей II Интернационала. Пока общественно-экономические условия остаются капиталистическими, пока трудящиеся находятся под гнетом буржуазии, принимающим подчас утонченные формы, обманом является допущение мысли, будто большинство эксплуатируемых способно выработать в себе твердость социалистических убеждений и характера. На самом деле, говорил Ленин, только после того, как будет свергнута эксплуатация, “только после этого и в самом ходе острой классовой борьбы осуществимо просвещение, воспитание, организация самых широких трудящихся и эксплуатируемых масс вокруг пролетариата, под его влиянием и руководством, избавление их от эгоизма, раздробленности, пороков, слабости, порождаемых частной собственностью, превращение их в свободный союз свободных работников”.

До победы социалистической революции все наблюдения и мысли Ленина в области общественной психологии подчинены одной решающей цели. В условиях самодержавно-капиталистического строя надо было думать о концентрации, слиянии в один поток и тем самым подъеме революционных настроений, о преодолении настроений, тормозивших революцию. “У предыдущего поколения, — говорил Ленин в 1920 г., — задача сводилась к свержению буржуазии… развитие в массах ненависти к ней, развитие классового сознания, уменья сплотить свои силы”.

Это был отнюдь не прямолинейный процесс. С одной стороны, как показал опыт революции 1905 г., “долгое и безраздельное господство самодержавия накопило невиданное, пожалуй, в истории количество революционной энергии в народе…”. Но, с другой стороны, ведь этот народ составлял часть капиталистического общества и поэтому “не лишен недостатков и слабостей капиталистического общества. Он борется за социализм, и вместе с тем борется против своих собственных недостатков”. Все же иногда они одолевают его. Так, с начала первой мировой войны “буржуазия повсюду победила, на время, пролетариат, захлестнула его мутным потоком национализма и шовинизма”. Но все же основная тенденция в конечном счете прокладывала себе дорогу.

Суть этой основной тенденции — все более полное психологическое ощущение и все более ясное сознание деления существующего общества на два антагонистических лагеря, на “мы” и “они”. Об этом очень сильно написал Ленин. “А представитель угнетенного класса, хотя из хорошо оплачиваемых и вполне интеллигентных рабочих, берет прямо быка за рога, с той удивительной простотой и прямотой, с той твердой решительностью, с той поразительной ясностью взгляда, до которой нашему брату интеллигенту, как до звезды небесной, далеко. Весь мир делится на два лагеря: „мы", трудящиеся, и „они", эксплуататоры… „Какая мучительная вещь, эта „исключительно сложная обстановка" революции" — так думает и чувствует буржуазный интеллигент. „Мы „их" нажали, „они" не смеют охальничать, как прежде. Нажмем еще — сбросим совсем" — так думает и чувствует рабочий”.

Ниже мы еще вернемся к широчайшему теоретическому значению для социальной психологии как науки этого бегло сформулированного тут Лениным принципа “мы и они”.

Сейчас он нам существен как конкретный показатель полной, кульминационной зрелости революционного духа пролетариата. Сложилось это ощущение деления мира на “мы и они” — и решительный бой неизбежен. “Решимость рабочего класса, — пишет Ленин, — его непреклонность осуществить свой лозунг — „мы скорее погибнем, чем сдадимся" — является не только историческим фактором, но и фактором решающим, побеждающим”. Этот фактор толкает пролетариат к вооруженному бою и к военной победе… “Эксплуатируемый класс, не стремящийся к тому, чтобы иметь оружие, уметь им владеть и знать военное дело, был бы лакейским классом”.

Хотя, по Ленину, лишь после социалистической революции становится возможной задача полного освобождения духа масс от капиталистического наследства, все же сама революционная борьба, сама революция служит уже могучим воспитателем масс.

“Действительное воспитание масс никогда не может быть отделено… от революционной борьбы самой массы. Только борьба воспитывает эксплуатируемый класс, только борьба открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает его способности, проясняет его ум, выковывает его волю”. Революционная война, втягивающая и заинтересовывающая угнетенные массы, говорит Ленин, вызывает энергию и способность творить чудеса. И это относится не только к передовому революционному классу, пролетариату, но и к крестьянам. Революция 1905-1907 гг., по словам Ленина, “впервые создала в России из толпы мужиков, придавленных проклятой памяти крепостным рабством, народ, начинающий понимать свои права, начинающий чувствовать свою силу”.

Но пока нет налицо этого обратного воздействия самой революции на психологию масс в условиях дореволюционных, “мирных”, все социально-психологические наблюдения Ленина подчинены единственной задаче: как можно полнее учесть и соединить потенциальные силы в обществе, которые могли бы прямо или косвенно способствовать наступлению и победе революции. Задача состояла в том, чтобы неустанно сливать вместе все ручейки, все разрозненные струйки, все отдельные капли протеста в обществе. Разумеется, для этого прежде всего надо было учесть объективную конечную общность интересов, но ближайшим образом речь шла о субъективной, психологической стороне. Ленин сформулировал установку в таких словах: “…собирать, если можно так выразиться, и концентрировать все те капли и струйки народного возбуждения, которые высачиваются русской жизнью в количестве неизмеримо большем, чем все мы себе представляем и думаем, но которые надо именно соединить в один гигантский поток”. Ленинская наука революции требовала этого выискивания научным прожектором любых признаков подъема, любых, даже самых незначительных тенденций, которые могли бы быть объединены и суммированы в революционном лагере. Еще в 1901 г. Ленин писал: общественное возбуждение растет в России во всем народе, и долг социал-демократов научить передовую рабочую интеллигенцию “пользоваться вспыхивающими то здесь, то там огоньками общественного протеста”.

На первом месте стояла задача суммации отдельных проявлений недовольства и протеста в рядах рабочего класса. Ленин с величайшей зоркостью описал некоторые психологические закономерности заразительного действия выступлений отдельных групп рабочих на других. “…Рабочие соседних фабрик всегда испытывают подъем духа, когда видят, что их товарищи начали борьбу… Часто стоит только забастовать одной фабрике, — и немедленно начинается ряд стачек на целой массе фабрик. Так велико нравственное влияние стачек, так заразительно действует на рабочих вид их товарищей, которые хоть на время становятся из рабов равноправными людьми с богачами!” Но заражение — это не только распространение данного настроения и действий вширь, но тем самым и переход его на новый уровень. “В начале движения, — писал Ленин, — нередко экономическая стачка обладает свойством будить и шевелить отсталых, обобщать движение, поднимать его на высшую ступень”. Ленин замечательно описал в 1905 г. один пример такого одновременного количественного и качественного сдвига: “Стачку наборщиков в Москве начали, как сообщают нам, несознательные рабочие. Но движение сразу ускользает из их рук, становится широким профессиональным движением. Присоединяются рабочие иных профессий. Неизбежное выступление рабочих на улицу, хотя бы для оповещения неосведомленных еще о стачке товарищей, превращается в политическую демонстрацию с революционными песнями и речами. Долго сдерживавшееся озлобление против гнусной комедии „народных" выборов в Государственную думу прорывается наружу”.

Замечательно наблюдение Ленина о воздействии забастовочного движения рабочих на симпатии и чувства крестьян: “Только волны массовой стачки… пробудили широкие массы крестьянства от летаргического сна. Слово “забастовщик” приобрело у крестьян совершенно, новое значение: оно обозначало что-то вроде бунтовщика, революционера, что раньше выражалось словом “студент”. Но поскольку “студент” принадлежал к среднему сословию, к “ученым”, к “господам”, он был чужд народу. Наоборот, “забастовщик” сам из народа, сам принадлежал к числу, эксплуатируемых…” В этом наблюдении ясно прочерчивается лишний раз, как формируется в народной психологии противопоставление “мы и они”. Через множество маленьких мостиков, вроде предпочтения слова “забастовщик” слову “студент”, перебрасывается психологическое ощущение общности крестьян и рабочих и их общей чуждости господам, хотя социально-экономические корни революционного настроения у крестьян и рабочих были существенно различны.

Ленин говорит о летаргическом сне крестьян лишь в смысле политическом, в смысле чуждости их пролетарскому движению. Крестьяне подошли к 1905 г. со своей собственной слепой революционностью. “Крестьянину нужна земля, и его революционное чувство, его инстинктивный, первобытный демократизм не может выразиться иначе, как в наложении руки на помещичью землю”.

Ленин связывал эту черту психологии с особенностями экономики — в России больше, чем где-либо, остатков крепостничества в аграрном строе, отсюда больше примитивной непосредственной революционности в крестьянстве и в тесно связанном с ним рабочем классе, но в этой революционности, разъясняет Ленин, несомненно меньше пролетарской сознательности, чем общего для тех и других “протеста”.

Меньшевики, как и экономисты, на словах отнюдь не сбрасывали со счетов общественную психологию. Но для них, скажем, психологические различия между рабочими и крестьянами служили всего лишь демонстрацией априорного догматического тезиса о невозможности последовательного союза между рабочим классом и крестьянством в революции. Они проводили каменную стену между пролетариатом и крестьянством и поэтому ни в каком едином кадре не могли охватить революционным взглядом настроения и тех и других.

Ленин смело сломал эти догматы, доказал их несоответствие марксизму. Он видел с абсолютной очевидностью, что революция в России, как и во множестве других стран, может победить только на путях объединения всех массовых сил протеста и недовольства, имеющихся в обществе, что разъединение их в угоду кабинетным догматам есть предательство революции. А действительное объединение революционных усилий пролетариата и крестьянства требовало познания и общего, и различного в их общественной психологии; и тем самым — возможностей психологического воздействия рабочих на крестьянскую массу. Со всей суровостью и реалистичностью Ленин описывал слабости и пороки крестьянской психологии. “…Крестьян уговорили, как уговаривают малых детей… Как обманули крестьян? Накормив их обещаниями”. Мы видели выше, например в связи с характеристикой Лениным крестьянского мировоззрения Льва Толстого, как описывал Ленин нереволюционную, реакционную сторону крестьянской психологии. Но даже когда он говорит о революционной стороне, он не устает напоминать о ее низшем уровне сравнительно с пролетарской. “Но, разумеется, — пишет он, — сплоченность, организованность, сознательность крестьян гораздо ниже, чем у рабочих. В этой области остается еще мало початый угол серьезной и благодарной работы политического воспитания”. Последние слова показывают, что Ленин не считал дело безнадежным. Но прежде всего — масса крестьянства в силу своего экономического положения, в том числе и крестьянская беднота, “во всех странах оказывалась менее устойчивой в борьбе за свободу и за социализм, чем рабочие”.

Однако эти наблюдения подчинены у Ленина единой задаче: найти все то, включая все те психологические черты, что может служить не разъединению, а союзу и сплочению рабочих и крестьян в общем революционном действии. Вот, например, совершенно удивительный штрих, обрадовавший Ленина в тот момент, когда у советской пролетарской власти несколько разладилось взаимопонимание с крестьянством (1921 г.): крестьянин, пишет он, не сочувствующий в ряде вопросов политике Советской власти, “был обижен, что со стороны деревенской бедноты про него говорят „буржуй…" позорное слово… это слово означает все: на нем основана наша пропаганда, агитация, государственное воздействие рабочего класса”. И этот факт служит в глазах Ленина одним из множества показателей того, что поддержка основных крестьянских масс, кроме кулачества и спекулянтов, обеспечена рабочему классу. Штрих, казалось бы, чисто психологический, но он рисует определенный этап формирования некоего “мы”, в котором крестьяне вместе с рабочими противопоставляют себя “им” — буржуям.

Итак, далеко не только в момент революций или революционных ситуаций, нет, и в годы зачаточных форм революционной борьбы или даже в годы глубокой реакции и упадка мысль Ленина всегда и неизменно искала и выделяла черточки, семена революционных возможностей народных масс, их стихийные и бессознательные настроения недовольства и протеста, для того, чтобы складывать все это и тем самым — умножать.

Если он интересуется обратными психологическими явлениями — традицией, рутиной, веками накопленными народом привычками, — то это всегда под углом зрения возможностей преодоления этих тормозов и помех на пути революции.

“Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила”, — писал Ленин. Преодоление привычек — тягчайшая задача, не только до революции, но даже и после ее успеха. Борьба с теми привычками, говорил Ленин, которые впитывались столетиями и тысячелетиями, в частности каждым мелким хозяином, это дело, которое и при условии полного свержения эксплуататорских классов потребует долгих лет настойчивой организованной работы. Что же говорить о грузе привычек в глухую предреволюционную пору! По поводу нарушения конституции Финляндии царским правительством в 1901 г. Ленин замечал: “Мы все еще до такой степени рабы, что нами пользуются для обращения в рабство других племен”.

Но этим психологическим чертам и свойствам народа — привычкам, покорности — Ленин уделяет неизмеримо меньше внимания, чем суммированию настроений недовольства и борьбы, хотя бы даже малыми крупицами.

Дух протеста прорывает дух привычки и рабства. Об Обуховской обороне 1901 г. Ленин писал: да, нас радуют эти столкновения, “потому что своим сопротивлением рабочий класс доказывает, что он не мирится со своим положением, не хочет оставаться рабом, не подчиняется молча насилию и произволу”; рабочий класс, продолжает Ленин, предпочитает лучше умереть в борьбе, чем умирать медленной смертью забитой клячи. “Зато камни летели „градом", причем рабочие проявляли не только упорство сопротивления, но и находчивость, умение сразу приспособиться к условиям и выбрать лучшую форму борьбы”.

Народ еще вроде спит, но спит так чутко, что мелкие, случайные поводы легко заставляют его вскочить на ноги в крайнем возбуждении. Эту двойственность Ленин описывал, рассказывая о кануне революции 1905 г. “Но широкие массы были еще слишком наивны, слишком мирно, слишком благодушно, слишком по-христиански настроены. Они вспыхивали довольно легко, любой случай несправедливости, слишком грубое обращение офицеров, плохое питание и т.п. могло вызвать возмущение”. Эту же черту психологии масс, можно сказать вспыльчивость, Ленин отмечал и по непосредственным впечатлениям в 1905 г. “Потешные выборы никогда не возбудят масс, — писал он, — Но стачка, или демонстрация, или военный бунт, или студенческая серьезная вспышка, или голод, или мобилизация, или конфликт в Государственной думе и т.д., и т.д., и т.д. могут постоянно, ежечасно действительно возбудить массы”.

Все это — крупицы, из которых сложится в свое время широкое, соединенное выступление против монархии и существующего строя всех сил протеста, накапливающихся в обществе. “Рост массовых стачек, привлечение к борьбе других классов, состояние организаций, настроение масс, — все это само собой укажет момент, когда все силы должны будут соединиться…”.

Несмотря на живучесть наивной веры в царя, несмотря на примитивность общественных воззрений, Ленин подчеркивает главенствующее значение “пробивающегося революционного инстинкта пролетариата”, его “протеста”, его “энергии”, которые прорываются и сквозь внешние полицейские преграды, и сквозь внутренние преграды в виде неразвитости и отсталости идей некоторых вожаков.

Подобный же прорыв духовных привычек и традиций Ленин описывал в связи с опытом масс в первой мировой империалистической войне. По его словам, миллионы одураченных ныне шовинизмом полупролетариев и мелких буржуа ужасы войны будут не только запугивать и забивать, но и просвещать, учить, будить, организовывать, закалять и подготовлять к войне против буржуазии и “своей” страны и “чужих” стран. В 1917 г. Ленин говорит об этом еще определенней: “…русский народ, умевший безропотно проливать свою кровь, не зная зачем и во имя каких целей исполнявший волю душившего его правительства, без всякого сомнения с удесятеренной энергией, с удесятеренным героизмом” воевал бы за интересы социализма.

В заключение надо остановиться на двух моментах.

На чем же основывается уверенность Ленина в том, что настроения протеста и недовольства, что энергия сопротивления действительно неуклонно будут суммироваться? Прежде всего на том, что пролетариату объективно принадлежит роль освободителя не только себя, но всех трудящихся, всего общества от эксплуатации и антагонизма. Далее, на том, что этот авторитет рабочего класса в свою очередь опирается на авторитет мирового революционного опыта и движения. Рабочему классу, писал Ленин, нужны авторитеты. “Авторитет всемирной борьбы пролетариата нужен пролетариям каждой страны. Авторитет теоретиков всемирной социал-демократии нужен нам для уяснения программы и тактики нашей партии. Но этот авторитет не имеет, конечно, ничего общего с казенными авторитетами буржуазной науки и полицейской политики”.

Наконец, отметим, что перед глазами Ленина не только психология низов, но и психология верхов. Если на одном общественном полюсе происходило суммирование всех; капель и струек протеста и негодования, это значит, что на другом полюсе развивалось противоположное и противонаправленное настроение. Приведем лишь один образчик характеристики его Лениным. “Надо вообще сказать, что наши реакционеры, — а в том числе, конечно, и вся высшая бюрократия, — проявляют хорошее политическое чутье. Они так искушены по части всяческого опыта в борьбе с оппозицией, с народными „бунтами", с сектантами, с восстаниями, с революционерами, что держат себя постоянно „начеку" и гораздо лучше всяких наивных простаков и „честных кляч" понимают непримиримость самодержавия с какой бы то ни было самостоятельностью, честностью, независимостью убеждений, гордостью настоящего знания. Прекрасно впитав в себя тот дух низкопоклонства и бумажного отношения к делу, который царит во всей иерархии российского чиновничества, они подозрительно относятся ко всем, кто не похож на гоголевского Акакия Акакиевича или, употребляя более современное сравнение, на человека в футляре”.

От первой русской революции ко второй

Если расположить во времени наблюдения и высказывания Ленина, относящиеся к области социальной психологии, то окажется, что они количественно явно сгущаются к двум хронологическим центрам: ко времени революции 1905-1907 гг. и к 1917-1922 гг. Два раза мысль Ленина особенно плотно и близко приникала к самым субъективным, самым интимным сторонам жизни классов и масс. Мы уже убедились, что, не будучи психологом-профессионалом, Ленин был психологом как политик, как революционер. И естественно, что именно тогда, когда революционная задача начинала воплощаться в жизнь, эта психологическая зоркость возрастала и обострялась во много раз.

Но дело не только в возрастании интереса Ленина к психологическим вопросам революции, дело и в том, что, по его убеждению, проверенному жизнью, революции представляют собой моменты в высшей степени напряженных изменений и переломов в психике людей, огромных масс людей, целых народов. Истинный революционер обязан в эти моменты быть психологом более, чем когда-либо. “Всякая революция, — объяснял Ленин, — означает крутой перелом в жизни громадных масс народа… И как всякий перелом в жизни любого человека многому его учит, заставляет его многое пережить и перечувствовать, так и революция дает всему народу в короткое время самые содержательные и ценные уроки. За время революции миллионы и десятки миллионов людей учатся в каждую неделю большему, чем в год обычной, сонной жизни”. Это написано в 1917 г., но и в разгар революции 1905 г. Ленин ощущал и писал то же самое. “В истории революций всплывают наружу десятилетиями и веками зреющие противоречия. Жизнь становится необыкновенно богата. На политическую сцену активным борцом выступает масса, всегда стоящая в тени и часто поэтому игнорируемая или даже презираемая поверхностными наблюдателями. Эта масса учится на практике, у всех перед глазами делая пробные шаги, ощупывая путь, намечая задачи, проверяя себя и теории всех своих идеологов. Эта масса делает героические усилия подняться на высоту навязанных ей историей гигантских мировых задач, и, как бы велики ни были отдельные поражения, как бы ни ошеломляли нас потоки крови и тысячи жертв, — ничто и никогда не сравнится, по своему значению, с этим непосредственным воспитанием масс и классов в ходе самой революционной борьбы”. И еще один отрывок из доклада, сделанного в 1917 г. о революции 1905 г. История ее показывает, насколько великой может быть дремлющая энергия пролетариата: “…В революционную эпоху … пролетариат может развить энергию борьбы во сто раз большую, чем в обычное спокойное время. Это говорит о том, что человечество вплоть до 1905 года не знало еще, как велико, как грандиозно может быть и будет напряжение сил пролетариата…”.

Выше приведено уже немало высказываний Ленина по вопросам общественной психологии, относящихся к революции 1905 — 1907 гг. Они свидетельствуют о резком обострении в то время интереса Ленина к данной стороне общественной жизни.

Приведем в дополнение ленинские наблюдения 1905 г. о крушении веры в царя. Как только, по словам Ленина, революционная энергия и революционный инстинкт рабочего класса прорвались с неудержимой силой вопреки всяким полицейским уловкам и ухищрениям, так неудержимо должны были вымереть и остатки детской веры в царя. “Долгие поколения забитой, одичалой, заброшенной в медвежьих углах мужицкой жизни укрепляли эту веру. Каждый месяц жизни новой, городской, промышленной, грамотной России подкапывал и разрушал эту веру”. Поэтому последнее десятилетие рабочего движения не только выдвинуло несколько тысяч социал-демократов, которые вполне сознательно порвали с этой верой. “Оно воспитало десятки тысяч рабочих, у которых классовый инстинкт, окрепший в стачечной борьбе и в политической агитации, подорвал все основы такой веры”. Отсюда — разный прогноз, разные политические перспективы. “Массы рабочих и крестьян, сохранившие еще остаток веры в царя, не могли идти на восстание, — сказали мы. После девятого января мы вправе сказать: теперь они могут идти и пойдут на восстание”.

В 1905 г. Ленин писал: “И не только барометр показывает бурю, но все и вся сорвано уже с места гигантским вихрем солидарного пролетарского натиска” И какие же гигантские изменения совершились за этот недолгий период бури, сколько изжито иллюзий, сколько совершенно новых возникло свойств и черт психики “Озлобилась и ожесточилась буржуазия и помещики. Устал обыватель. Размяк и раскис российский интеллигент. Подняла голову партия либеральных говорунов и либеральных предателей, кадетов, спекулируя на усталости от революции… А внизу, в глубокой толще пролетарских масс в масс разоренного, голодного крестьянства, революция шла вперед, неслышно и незаметно подкапывая устои, будя самых сонных громом гражданской войны…”

И вот наступила победа контрреволюции, пришли годы реакции. Как-то удивительно резко уменьшается число высказываний Ленина, относящихся к общественной психологии. В 1908 г. он впервые пишет подробно о мещанстве, об обывателях; “И теперь, в период разгула контрреволюционных репрессий, мещанство трусливо приспособляется к новым владыкам жизни, пристраивается к новым калифам на час, отрекается от старого, старается забыть его…”, Но он прекрасно знал, что это лишь на поверхности, а в недрах жизни общества никакая сила не может стереть тех духовных сдвигов, которые совершились за время революции. Они необратимы, они живут в глубинах миллионов людей и рано или поздно прорастут, как озимое семя. Ленин ссылался между прочим на такой же неискоренимый след, оставленный в духовной жизни миллионов людей Парижской Коммуной 1871 г. “Картина ее жизни и смерти, — писал он, — вид рабочего правительства, захватившего и державшего в своих руках в течение свыше двух месяцев столицу мира, зрелище геройской борьбы пролетариата и его страдания после поражения, — все это подняло дух миллионов рабочих, возбудило их надежды и привлекло их симпатии на сторону социализма. Гром парижских пушек разбудил спавшие глубоким сном самые отсталые слои пролетариата и всюду дал толчок к усилению революционно-социалистической пропаганды”. И вот точно так же декабрьские события 1905 г. оставили последействие, которого никакая реакция не могла вполне заглушить. Подвиг и героизм московских рабочих, писал Ленин, дал незабываемый образец всем трудящимся массам, “внес глубокое брожение, следы которого уже не замирали, вопреки всяческим преследованиям… После декабря это уже не тот народ. Он переродился”.

Исходя из этих посылок, Ленин уже в самом начале нового революционного подъема, даже во время его предутренней зари уже замечает смутные психологические симптомы, в первую очередь среди рабочих. Что-то маячит уже в 1910 г.: экономические и политические стачки то чередуются, то переплетаются и сплачивают рабочих. “Пролетариат начал. Демократическая молодежь продолжает. Русский народ просыпается к новой борьбе, идет навстречу новой революции. Первое же начало борьбы показало нам опять, что живы те силы, которые поколебали царскую власть в 1905 г….” Правда, для этого времени характерны особые психологические явления. Так, в эпоху отсутствия выступлений массы предъявили повышенные запросы к общетеоретическому знанию.

Вместе с развитием нового революционного подъема мы снова находимся перед лицом повышенного внимания Ленина к психологическим процессам в разных прослойках рабочего класса, в разных прослойках крестьянства и среди других общественных групп. Этот подъем, неуклонно нарастая, вел в конце концов к Октябрьской революции.

Ленин отмечал любые крупицы, казалось бы мелочи. “…Наблюдается стихийное стремление к оборам в пользу голодающих и иной помощи…”, — отмечает он в 1912 г., добавляя, что это стремление должно быть поддержано всеми социал-демократами и направлено в духе классовой борьбы. Рабочие стачки 1910 — 1911 гг., начало демонстраций и митингов, студенческие забастовки — все это Ленин в уме суммировал как признаки “нарастающего революционного настроения”. В 1912 г. он уже видит это настроение как слияние множества ручьев в одном потоке. “С разных сторон идут указания на то, что усталость, оцепенение, порожденные торжеством контрреволюции, проходят, что потянуло опять к революции”: стачки, демонстрации, митинги — “все это есть проявления нарастающего революционного настроения масс против режима 3-го июня…” “…Везде есть горючий материал, — везде накопляется революционное настроение в массах, даже у тех рабочих и крестьян, которые задавлены муштрой казармы”. “…Эта страна вся приходит в брожение. Самые отсталые слои и рабочих и крестьян приходят в прямое и косвенное соприкосновение с забастовщиками. На сцене появляются сразу сотни тысяч революционных агитаторов, влияние которых бесконечно усиливается тем, что они неразрывно связаны с низами, с массой, остаются в их рядах, борются за самые насущные нужды всякой рабочей семьи, соединяют с этой непосредственной борьбой за насущные экономические нужды протест политический и борьбу с монархией. Ибо контрреволюция внесла в миллионы и десятки миллионов острую ненависть к монархии, зачатки понимания ее роли, а теперь лозунг передовых столичных рабочих — да здравствует демократическая республика! — тысячами каналов идет да идет, вслед за каждой cтачкой. в отсталые слои, в глухую провинцию, в, .народ", „во глубину России"”.

Ленин предвидит грядущую вторую революцию, которая уже в 1913 г. обнаруживает потенциальный гораздо больший запас революционной энергии пролетариата, чем первая. Оживление идет не сверху вниз, хотя и выросли сознательность, опытность и решительность передового класса и его авангарда. “А у нас такой подъем идет стихийно, идет потому, что десятки миллионов полупролетарского и крестьянского населения передают, если можно так выразиться, своему авангарду настроение сосредоточенного возмущения, которое бьет ключом, льется через край”. 1913 год: стачка-демонстрация, развертывающееся на улицах столицы красное знамя, революционные речи и лозунги, несущиеся в толпу, — такую стачку, замечает Ленин, нельзя вызвать искусственно, но ее нельзя и остановить, когда она охватывает сотни и сотни тысяч. Но и сама по себе такая стачка — лишь средство для возбуждения и притяжения чувств протеста, негодования всей огромной страны. “Надо, чтобы глухое озлобление и сдержанный ропот деревни вместе о возмущением казармы нашли себе в революционной стачке рабочих центр притяжения”.

Не будем останавливаться на тех смещениях, которые, по наблюдениям Ленина, внесла в психологию масс и в России и за рубежом мировая война 1914-1918 гг. Часть пролетариата была захлестнута буржуазным шовинизмом. Но в целом война не могла остановить революционного подъема.

И вот наступил 1917 год, когда революционный подъем так круто взметнулся вверх, что стал революционным кризисом. Снова палитра Ленина-психолога щедра, изобилует множеством красок. В том числе обращает внимание та большая роль, которую отводит Ленин переходу из одного в другой лагерь “широкой, неустойчивой, колеблющейся массы”, в общем более или менее сближаемой Лениным с крестьянством. Она колеблется то вправо, то влево, говорит Ленин. В лице солдатской массы она в первые месяцы 1917 г. “колебнулась прочь от капиталистов на сторону революционных рабочих. Это колебание или движение массы, способной по своей силе решить все, и создало кризис”.

Понятие “революционный кризис”, или “революционная ситуация”, представляет большую важность для изучения ленинского наследия в области социальной психологии.

Между двумя русскими революциями сложилась у Ленина такая важная часть его “науки революции”, как учение о революционной ситуации. Хотя по существу исходные мысли этого учения можно найти еще в статьях 1904-1905 гг., в основном оно изложено в 1913 г. в работах “Маевка революционного пролетариата” и “Распущенная Дума и растерянные либералы” и в полный рост развита в 1915 г. в работе “Крах II Интернационала”. Позже суть учения о революционной ситуации воспроизведена в работе “Детская болезнь „левизны" в коммунизме” (1920г.).

Учение о революционной ситуации нас здесь касается лишь одной стороной: как самый выпуклый пример той роли, которую отводил Ленин психологии, настроению, активности масс. Как известно, среди факторов, формирующих революционную ситуацию, Ленин отвел важнейшую роль переходу масс от пассивною состояния гнета к активному состоянию возмущения и восстания. В работах 1915 г. это составляет содержание второго и третьего признаков революционной ситуации: “2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в „мирную" эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими „верхами", к самостоятельному историческому выступлению”.

Сам кризис “верхов” интересен с точки зрения общественной психологии тем, что он создает трещину, “в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов”. В конспекте реферата “Первое мая и война” (1915 г.) Ленин лаконично резюмировал сущность революционной ситуации: “…(α) низы не хотят, верхи не могут (β) обострение бедствий (γ) экстраординарная активность”.

Как сказано, еще в сочинениях 1904 г. мы находим истоки будущего учения Ленина о революционной ситуации, например, в такой короткой формуле: партия пролетариата должна “поднять восстание в момент наибольшего правительственного отчаяния, в момент наибольшего народного возбуждения”. Здесь психологическая сторона выявлена очень выразительно. В 1905 г. Ленин писал, что лозунг восстания неуместен без наличия признаков явного кризиса, в том числе “пока не проявились определенно возбуждение и готовность масс к действию…”

Много позже, уже имея разработанное учение о революционной ситуации, Ленин такими яркими штрихами изобразил эту сторону формирования революционной ситуации после январских событий 1905 г.: “…В течение нескольких месяцев картина совершенно изменилась. Сотни революционных социал-демократов „внезапно" выросли в тысячи, тысячи стали вождями от двух до трех миллионов пролетариев. Пролетарская борьба вызвала большое брожение, частью и революционное движение, в глубинах пятидесяти — стомиллионной крестьянской массы, крестьянское движение нашло отзвук в армии и повело к солдатским восстаниям, к вооруженным столкновениям одной части армии с другою. Таким образом колоссальная страна со 130 миллионами жителей вступила в революцию, таким образом дремлющая Россия превратилась в Россию революционного пролетариата и революционного народа”.

В 1915 г. Ленин анализирует складывание новой революционной ситуации и отмечает в ней такие общественно-психологические явления: “Глухое возмущение масс, смутное пожелание забитыми и темными слоями добренького („демократического") мира, начинающийся ропот в „низах" — все это налицо… Опыт войны, как и опыт всякого кризиса в истории, всякого великого бедствия и всякого перелома в жизни человека, отупляет и надламывает одних, но зато просвещает и закаляет других…”.

Наступает великий год всемирной истории — 1917 год. “Революционная ситуация в Европе налицо. Налицо величайшее недовольство, брожение и озлобление масс. На усиление этого потока должны направить все свои силы революционные социал-демократы”. В “Письме к товарищам” Ленин резюмирует то, что ему известно о настроении масс: “…что „все" передают его, как сосредоточенное и выжидательное …что „все" согласны насчет сильного недовольства у рабочих нерешительностью центров в вопросе о „последнем, решительном бое" …что „все" единодушно характеризуют настроение наиболее широких масс, как близкое к отчаянию…”. Ленин резюмирует эти настроения словами: “Довольно колебаний”.

Такова психологическая сторона политического процесса стремительного возрастания объема активной массы и силы ее активности, — “признак всякой настоящей революции: быстрое удесятерение или даже увеличение во сто раз количества способных на политическую борьбу представителей трудящейся и угнетенной массы, доселе апатичной…” “…Революция не заказывается; революция является, как следствие взрыва негодования народных масс”.

Новые психологические явления и задачи после Октября

Пожалуй, более всего Ленин выступает перед нами как психолог в послеоктябрьские годы. Меняется вся принципиальная установка. До социалистической революции нечего было и думать о всестороннем преобразовании человека, самое большее — его перевоспитывала и в немалой мере преображала революционная борьба. После социалистической революции становится возможной задача устранения капиталистического наследия в психике трудящихся, хотя бы это и был очень трудный и длительный процесс.

За несколько дней до Октябрьского переворота Ленин вдруг бросает несколько слов, которых никогда, ни единого раза до этого мы у него не встречали: “Настроением масс руководиться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддается учету; мы должны руководиться объективным анализом и оценкой революции. Массы дали доверие большевикам и требуют от них не слов, а дел…”. Да, накануне взятия власти Ленин видит уже то единственно важное настроение, перед которым все остальные несущественны и третьестепенны. Народ оказал доверие большевикам. Назавтра социалистическая революция. Тем самым послезавтра все психологические задачи становятся принципиально иными, в известной мере противоположными тем, какие стояли до социалистической революции. Конечно, очень не быстро произойдет, предвидит Ленин, этот сдвиг, связанный с “переходом от исторической спячки к новому историческому творчеству”; от энтузиазма, ограниченного революционными задачами, к энтузиазму созидательному, обращенному к новой жизни. Но во всяком случае новая глава ленинской социальной психологии отныне открывается.

Самое главное отныне — удержание завоеванной власти. Если до Октября стержень революционной психологии масс — свержение власти, то теперь — ее сохранение. Рабочие, крестьяне, красноармейцы, писал Ленин в 1920 г., “за эти три года в массе страдали сильнее, чем в первые годы капиталистического рабства. Они шли на голод, холод, на мучения, чтобы только удержать власть”. Уже в самом начале революции Ленин предсказывал, что героизм, энергия и самопожертвование масс будут неисчерпаемы в отстаивании революционной победы, в преодолении всех трудностей на пути Советской власти. Пользуясь его выражением более ранних лет, можно сказать, что теперь “мы” и “они” стали существенно иными: “мы” -это и сам революционный народ и его молодая, только что установленная власть. Вот что должно было гигантски умножить духовные силы этого “мы” и извлечь из недр новые огромные чувства. “Победа будет на стороне эксплуатируемых, — писал Ленин вскоре после Октября, — ибо за них жизнь, за них сила числа, сила массы, сила неисчерпаемых источников всего самоотверженного, идейного, честного, рвущегося вперед, просыпающегося к строительству нового, всего гигантского запаса энергии и талантов так называемого „простонародья", рабочих и крестьян. За ними победа”. Конечно, активизировались и силы контрреволюции. Но “как бы в отдельных кругах ни велико было возмущение и негодование, в глубине народной массы идет процесс созидания, накопления энергии, дисциплины, который даст нам твердость вынести все удары…”

Отсюда, из борьбы за удержание дела революции, ее победы, начинается и развертывается процесс психологического рождения нового человека. На первом месте — “чудеса храбрости и выносливости” вооруженных рабочих и крестьян на фронтах гражданской войны, героизм, героизм и еще .раз героизм трудящихся в тылу. А следом — переворот в глубинах сознания. В 1919 г. в бессмертной статье “Великий почин” Ленин пишет: “Это — начало переворота, более трудного, более существенного, более коренного, более решающего, чем свержение буржуазии, ибо это — победа над собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эгоизмом, над этими привычками, которые проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину”. Только после свержения буржуазии может “вся совокупность трудящихся и эксплуатируемых… развернуть впервые в истории всю инициативу и всю энергию десятков миллионов задавленных капитализмом людей”.

Чтобы удержать завоеванную власть, надо было осуществить некоторые самые первоочередные задачи, в том числе победить разруху и голод и наладить производство внутри, победить врага на фронтах. В статье “Великий почин” Ленин указывал на своего рода замкнутый круг: чтобы спастись от голода, нужно поднять производительность труда. “Известно, — писал Ленин, — что подобные противоречия разрешаются на практике прорывом этого порочного круга, переломом настроения масс, геройской инициативой отдельных групп, которая на фоне такого перелома играет нередко решающую роль”. Такую геройскую инициативу и проявили участники субботников, рабочие, “несмотря на то, что они устали, измучены, истощены недоеданием”. Это движение подняло авторитет рабочих в глазах крестьян, коммунистов — в рядах беспартийных. Еще задолго до “Великого почина” Ленин ставил вопрос о необходимости грядущего перелома в психологии труда. Он писал об унаследованной от прошлого психике представителя эксплуатируемой массы: “Попятно, что известное время все его внимание, все помыслы, все силы души устремлены только на то, чтобы вздохнуть, выпрямиться, развернуться, взять ближайшие блага жизни, которые можно взять и которых не давали ему свергнутые эксплуататоры. Понятно, что известное время необходимо на то, чтобы рядовой представитель массы не только увидал сам, не только убедился, но и почувствовал, что так просто „взять", хапнуть, урвать нельзя, что это ведет к усилению разрухи, к гибели, к возврату Корниловых. Соответственный перелом в условиях жизни (а следовательно, и в психологии) рядовой трудящейся массы только-только начинается”.

Иными словами, психологический перелом в массе должен был произойти одновременно и от героизма в стремлении не допустить возврата старого самодержавно-капиталистического строя и от чувства невозможности выйти из экономических бедствий иначе, чем на путях нового отношения к труду. “Трудовая дисциплина, бешеная энергия в труде, готовность на самопожертвование, тесный союз крестьян с рабочими — вот что спасет трудящихся навсегда от гнета помещиков и капиталистов”. В уже цитированной выше работе “Очередные задачи Советской власти”, особенно изобилующей мыслями, касающимися психологии масс, Ленин писал: “В мелкокрестьянской стране, только год тому назад свергнувшей царизм и менее чем полгода тому назад освободившейся от Керенских, осталось, естественно, немало стихийного анархизма, усиленного озверением и одичанием, сопровождающими всякую долгую и реакционную войну, создалось немало настроений отчаяния и беспредметного озлобления”; понятно, продолжает Ленин, какие длительные и упорные усилия передовой части рабочих и крестьян необходимы “для полного перелома настроений массы и перехода ее к правильному, выдержанному, дисциплинированному труду”. И ниже в этой же работе Ленин писал: “Надо научиться соединять вместе бурный, бьющий весенним половодьем, выходящий из всех берегов, митинговый демократизм трудящихся масс с железной дисциплиной во время труда, с беспрекословным повиновением — воле одного лица, советского руководителя, во время труда”.

Вот еще мысли Ленина об изменении психологии труда, по первоначальному варианту работы “Очередные задачи Советской власти”. Ленин пишет сначала о психологии труда в условиях капиталистического гнета: “На этой почве было неизбежно создание такой психологии, что общественное мнение трудящихся не только не преследовало плохую работу или отлынивание от работы, а, напротив, видело в этом неизбежный и законный протест или способ сопротивления непомерным требованиям эксплуататора”. Далее Ленин указывает, что среди изголодавшегося и измучившегося за годы войны населения вполне понятны и неизбежны были случаи полного упадка настроения, а следовательно, и организованности. Как глубокий психолог, он замечает, что надеяться на немедленную перемену с помощью нескольких декретов “было бы столь же нелепо, как если бы призывами пытались придать бодрость духа и трудоспособность человеку, которого избили до полусмерти”. Вместе с тем Советская власть, создаваемая самими трудящимися и считающаяся с “нарастанием оздоровления среди трудящихся масс”, по мысли Ленина, будет в состоянии коренным образом изменить психологию трудящихся. Прочно еще держится мелкособственнический взгляд, писал Ленин: мне бы урвать побольше, а там хоть трава не расти, но именно эту массу Ленин звал “будить, поднимать к историческому творчеству”, звал перерабатывать в ней нравы, загаженные частной собственностью.

Ленин подчеркивал, что “массы должны но только знать, но и чувствовать, что сокращение периода голода, холода и нищеты всецело зависит от скорейшего выполнения ими наших хозяйственных планов”. Все полнее развивает он взгляд о необходимости сочетания энтузиазма (общеполитического и вытекающего из него трудового) с хозяйственным расчетом и дисциплиной труда, основанной на личной заинтересованности. Сначала, писал он, мы рассчитывали наладить производство на волне народного энтузиазма, затем поняли, что и личная заинтересованность поднимет производство. Конечно, энтузиазм, натиск, героизм навсегда останутся памятником, этот энтузиазм сыграл великую роль и на долгие годы отзовется в международном рабочем движении, но пришло время хозяйственного расчета, торговли. Для подведения десятков миллионов людей к коммунизму нужно строить экономику “не на энтузиазме непосредственно, а при помощи энтузиазма, рожденного великой революцией, на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете…”

Речь идет далеко не только о мотивах производительности и интенсивности труда. Происходит внутренний переворот в человеке, в людях. “Мы дошли до величайшего момента в своей революции, мы подняли массы пролетариев, мы подняли массы бедноты в деревне к сознательной поддержке нас. Ни одна революция этого не делала”. С громадной, гигантской силой звучит в народном сознании и многообразно проявляется это совершенно новое “мы”, рожденное победившей народной революцией. Ее двухлетняя история показала, писал Ленин в 1919 г., “не только образец исполнения долга, но и образец высочайшего героизма, невиданного в мире революционного энтузиазма и самоотвержения”.

Уже в 1917 г. Ленин видел далеко вперед: “Широкое, поистине массовое создание возможности проявлять предприимчивость, соревнование, смелый почин является только теперь”. Новые задачи выдвигают и новый тип людей. “Десятки тысяч отборных, передовых, преданных социализму рабочих, неспособных поддаться на взятку и на хищение, способных создать железную силу против кулаков, спекулянтов, мародеров, взяточников, дезорганизаторов, — вот что необходимо”. Ленин очень рано предугадывает будущую возрастающую роль всяческих форм соревнования в новой системе общественных, в частности трудовых, отношений людей. Соревнование выступает в его глазах и как форма инициативы, самодеятельности, и как путь развития новой дисциплины труда.

В частности, Ленин обратил внимание на ту важную для социальной психологии сторону соревнования, что в нем открыт широкий простор для воздействия силы примера. Иначе говоря, речь идет о закономерности подражания примеру, как и обратно — отталкивания от отрицательных примеров. Все в той же не раз упомянутой работе “Очередные задачи Советской власти” Ленин писал, что социализм “впервые открывает дорогу для соревнования действительно в массовом масштабе”, и уточнял, что отчетность и гласность превратят мертвые бюрократические отчеты “в живые примеры — как отталкивающие, так и привлекающие”. При капитализме значение примера в общественной жизни ограниченно. При переходе политической власти в руки пролетариата дело меняется в корне. “…Сила примера впервые получает возможность оказать свое массовое действие”. Это — одна из важнейших сторон формирования новой психологии в целом.

“Естественно, что в массах, только что сбросивших невиданно-дикий гнет, идет глубокое и широкое кипение и брожение, — что выработка массами новых основ трудовой дисциплины — процесс очень длительный, — что до полной победы над помещиком и буржуазией такая выработка не могла даже и начаться”. Напротив, при социализме, как пишет Ленин Кржижановскому в 1920 г., даже такой вопрос, как электрификация, — это вопрос, для решения которого нужно вызвать “соревнование и самодеятельность мае с…”

Исключительно богаты одновременные высказывания Ленина по психологическим вопросам, относящимся к гражданской войне и борьбе с интервенцией. Ленин очень чутко фиксирует психологическую готовность или неготовность масс к войне. В феврале 1918 г. он пишет: да, сейчас массы не в состоянии вести войну; но уверенно предсказывает: пройдет время неслыханных тягот, и народ увидит в себе силу и возможность дать отпор. Ленин не ждет этого перелома, он готовит его. Он так объясняет приглашение на VII съезд партии вернувшихся с фронта псковских крестьян: “…чтобы они рассказали, как обращаются немцы, чтобы они создали ту психологию, когда заболевший паническим бегством солдат начнет выздоравливать и скажет: „Да, теперь я понял,, что это не та война, которую большевики обещали прекратить, — это новая война, которую немцы ведут против Советской власти". Тогда наступит оздоровление”. И еще немного позже: “Эти месяцы прошли, и перелом наступил; прошел тот период, когда мы были бессильны… создалась новая дисциплина, и в армию пошли новые люди, которые тысячами отдают жизнь”.

В течение всей истории гражданской войны вопросы психологии фронта и тыла неуклонно привлекают внимание Ленина. С одной стороны, он отмечает даже такие оттенки, как воздействие осенних холодов на духосостояние: “Вы знаете, что осенние холода влияют на настроение красноармейцев, понижая его. создают новые трудности…” С другой стороны, он учитывает и психологический фактор в преодолении всевозможных военных трудностей: “Положение чрезвычайно тяжелое. Но мы не отчаиваемся, ибо знаем, что всякий раз, как создается трудное положение для Советской республики, рабочие проявляют чудеса храбрости, своим примером ободряют и воодушевляют войска и ведут их к новым победам”. Отметим и настороженное, зоркое внимание Ленина к психологическим процессам в крестьянской массе. Он напоминает огромную разницу в социально-психологических условиях рабочих и крестьян. Рабочие, говорит он, во всем мире в 'большей или меньшей мере объединены. Однако попытка переделать психологию раздробленных крестьян -это важная часть боя за социализм. “Но почти нигде в мире не было еще систематических, беззаветных и самоотверженных попыток объединить тех, кто по деревням, в мелком земледельческом производстве, в глуши и темноте отуплен всеми условиями жизни”. Решение этой задачи социалистического строительства требовало длительного времени. Она отнюдь не была решена к 1921 г., когда особенности психологии крестьянства проявились с огромной силой и непосредственно сигнализировали о необходимости изменения экономической политики Советского государства. “Это было, — писал Ленин в 1922 г., — в первый и, надеюсь, в последний раз в истории Советской России, когда большие массы крестьянства, не сознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас… Причина была та, что мы в своем экономическом наступлении слишком далеко продвинулись вперед… что массы почувствовали то, чего мы тогда еще не умели сознательно формулировать…”.

Итак, в послеоктябрьские годы в социально-психологических наблюдениях Ленина звучат существенно новые тона. Если раньше его интересовали те революционные силы общества, которые могли быть объединены и слиты для сокрушения старого порядка, если все клонилось к тому, чтобы обострить в сознании масс рубеж между “мы”, трудящиеся, и “они”, эксплуататоры вместе с защищающей их властью и церковью, то теперь усилия направлены на внедрение в сознание и на сплочение совсем другого “мы”.

В том числе Ленин уделяет большое внимание рождению черт новой психологии в отношении к государственной власти. “Государство, — писал он, — бывшее веками органом угнетения и ограбления народа, оставило нам в наследство величайшую ненависть и недоверие масс ко всему государственному”. Это наследство при Советской власти в какой-то мере сказывалось на вопросе об учете и контроле. Но все же шаг за шагом должно было быть преодолено отношение к деятелям государства, к государственным органам как к “ним” в противопоставлении “нам”. Ленин отмечает как явление огромного прогрессивного значения, что широкие массы не только достижения, но и ошибки Советского правительства и партии ощущали как свои собственные достижения и свои собственные ошибки. “…Они взялись собственной энергией, собственными руками за необыкновенно трудное дело, наделали тысячи ошибок, и от каждой ошибки сами страдали, и каждая ошибка выковывала и закаляла…”

В послеоктябрьские годы, как и до них, внимание Ленина к процессам и явлениям общественной психики снова в высшей степени целеустремленно: все это важно ему отнюдь не само по себе, а как показатель состояния революционных сил, как жизненно необходимые условия отстаивания и развития дела революции. Но если до революции очень мало было таких стойких привычек и традиций, которые представляли ценность с точки зрения “науки революции”, и в основном она была устремлена на преодоление большинства привычек и традиций существующего общества, то после Октября все сильнее звучит мотив выработки и закрепления нового психического склада, нового характера, новых психических норм. Величайший борец против неподвижности всего в дореволюционном быте, Ленин теперь становится борцом за превращение нового в привычку, в быт. Так, он писал, что “достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт, в привычки”.

Это подчеркивает, что различие между психическими сдвигами и психическим складом для марксистско-ленинской социальной психологии может быть лишь относительным и важность того или другого целиком зависит от конкретно-исторических условий.

Психология и революция

Мы уже знаем, что Ленин интересовался явлениями общественной психологии только как революционер и во имя задач революции. Именно поэтому в поле его зрения находились преимущественно и даже почти исключительно те социально-психологические явления, которые относятся к группе изменчивых, динамических и которые чаще всего охватывают термином “настроения”, а не другая группа — относительно устойчивые, которые называют “психическим складом”, или “характером”, той или иной классовой, профессиональной, этнической и всякой иной общности. Наука о социальной психологии не проводит пропасти между этими двумя группами явлений. Но она все же проводит между ними относительное различие.

В сочинениях В.И. Ленина, если прочесть их насквозь, мы встречаем многие десятки случаев употребления слова “настроение”. В дополнение к тому, что уже цитировалось выше, упомянем, например, что еще в 1895 г. Ленин прибегал к этому понятию, в связи со своей поездкой в Орехово-Зуево: “Раскол народа на рабочих и буржуа — самый резкий. Рабочие настроены поэтому довольно оппозиционно…” Если свести вместе все употребления Лениным слова “настроения”, получится изрядная пачка. Оно действительно ведущее в его социальной психологии, и именно поэтому с полным основанием первое исследование о взглядах Ленина в области социальной психологии, написанное Б.Д.Парыгиным в качестве кандидатской диссертации, носило название: “В.И. Ленин о формировании настроения масс”.

Но неверно было бы, разумеется, сводить дело к тому или иному термину. У Ленина есть и другие многократно используемые слова, например “инстинкт” (классовый инстинкт, революционный инстинкт). Этот термин употребляется в значении, очень близком к “стихийности” — термину, который тоже очень широко представлен в ленинских высказываниях. Рядом с ними нельзя не упомянуть используемые Лениным понятия “чутье”, “чувства”, “энергия”, “страсть”, “энтузиазм”, а также “усталость”, “гнев”, “ненависть”, “апатия” и другие подобные.

“Рабочий класс инстинктивно, стихийно социал-демократичен…”. “…Период накопления революционной энергии…”. “…Волна общественного возбуждения…”. “…Поднимутся сотни тысяч рабочих, не забывших “мирного” девятого января и страстно жаждущих вооруженного девятого января”. “Сами рабочие стихийно ведут именно такую линию. Они слишком страстно переживали великую октябрьскую и декабрьскую борьбу”. Монархические иллюзии крестьянства “нередко парализовали его энергию… порождали пустую мечтательность о „божьей земле"…”. “…При несознательных, сонных, нерешительных массах никакие изменения к лучшему невозможны… Без заинтересованности, сознательности, бодрости, действенности, решительности, самостоятельности масс абсолютно ничего ни в той, ни в другой области сделано быть не может”. “Сонный мещанский дух, который частенько господствовал прежде в некоторых рабочих союзах Швейцарии, исчезает и заменяется боевым настроением… Рабочие держались дружно”. “Общее, выливающееся через край недовольство масс, возбуждение их против буржуазии ж ее правительства”. “Озлобление масс, вследствие возобновившейся грабительской войны, естественно возросло еще быстрее и сильнее”. “Нельзя вести массы на грабительскую войну в силу* тайных договоров и надеяться на их энтузиазм… И нельзя вызвать героизма в массах, не разрывая с империализмом…”. “Народ не может и не будет терпеливой пассивно ждать…”. “Есть признаки роста апатии и равнодушия. Это понятно. Это означает не упадок революции, как кричат кадеты и их подголоски, а упадок веры в резолюции и в выборы. Массы в революции требуют от руководящих партий дела, а не слов, победы в борьбе, а не разговоров”. “Недовольство, возмущение, озлобление в армии, в крестьянстве, среди рабочих растет”. Разрешение национального и аграрного вопроса дало бы “настоящий взрыв революционного энтузиазма в массах…”. “Я знаю, что среди крестьян Саратовской, Самарской и Симбирской губерний, где наблюдалась самая большая усталость и неспособность идти на военные действия, замечается перелом”.

Эта подборка разнообразнейших оборотов речи Ленина приведена для того, чтобы еще раз проиллюстрировать богатство, емкость его социально-психологической мысли. Без таких характеристик и мазков нельзя представить себе Ленина-публициста, Ленина-революционера.

Легко заметить, что речь тут в большинстве случаев идет о психических сдвигах в классах и в массах. Внимание Ленина в основном привлекает психологическая динамика. Гораздо реже и меньше он пишет о тех или иных устойчивых чертах психического склада как основных трудящихся классов, так и различных социальных прослоек, групп, профессий. Эти наблюдения Ленина не дают столь цельной картины, как в области социально-психических сдвигов и изменений, но подчас они очень важны, особенно поскольку Ленин фиксирует такие устойчивые психологические формы, сломить которые призвано революционное движение. Впрочем, в редких случаях оно способно на них и опереться. Наконец, после победы социалистической революции, как мы видели, Ленин устремляет внимание на то, чтобы дело ее вошло в плоть и кровь масс, само воплотилось бы в крепкие психологические привычки.

Выше мы отвели главное место ленинским характеристикам психологии трудящихся масс. Но у него есть бесценные для историка заметки и наблюдения, касающиеся психологии буржуазии. Так, Ленин, отмечая вслед за Марксом метания мелкой буржуазии между ультрареволюционностью и реакцией, неоднократно отмечал психологические отличия мелкой буржуазии от крупной. “Буржуа — люди деловые, люди крупного торгового расчета, привыкшие и к вопросам политики подходить строго деловым образом, с недоверием к словам, с уменьем брать быка за рога”. В 1905 г. Ленин пишет о буржуазии слова, которые могли бы быть отнесены и ко многим другим историческим периодам: “Признание революции буржуазией не может быть искренним, независимо от личной добросовестности того или иного идеолога буржуазии. Буржуазия не может не внести с собой своекорыстия и непоследовательности, торгашества и мелких реакционных уловок и на эту высшую стадию движения”. И разоблачая идеологию буржуазного либерализма, Ленин вместе с тем заглядывает в его психологическую подноготную. Так, идя на уступки дворянству в политике, буржуазия склонна и психологически отпускать ему грехи, а свое собственное межеумочное положение ощущать как какую-то особенную изысканность либерального духа. “Такая либеральная логика психологически неизбежна: надо представить наше дворянство ничтожным, чтобы изобразить ничтожным отступлением от демократизма привилегии дворянства.

Психологически неизбежны также, при положении буржуазии между молотом и наковальней, идеалистические фразы, которыми оперирует теперь с таким безвкусием наш либерализм вообще и его излюбленные философы в особенности”.

Если, по словам Ленина, буржуазная борьба за свободу отличается непоследовательностью, половинчатостью, то отсюда проистекают две струи в русской дореволюционной интеллигенции, хотя бы в своем большинстве она и была по происхождению буржуазной. С одной стороны, “революционная интеллигенция, происходящая главным образом из этих классов, геройски боролась за свободу”. С другой стороны, приспособленчество, обслуживание нужд самодержавия и буржуазии. “Вот она, — пишет Ленин, — психология российского интеллигента: на словах он храбрый радикал, па деле он подленький чиновник”. Ленин все же отмечал не раз естественно и необходимо возникавшие конфликты буржуазной интеллигенции с буржуазией. Например: “Нежелание интеллигентов позволить третировать себя как простых наемников, как продавцов рабочей силы… всегда приводило, от времени до времени, к конфликтам управских воротил то с врачами, которые коллективно подавали в отставку, то с техниками и т.д.”.

Можно было бы привести немало ленинских психологических наблюдений, касающихся таких общественных слоев, как служащие (чиновничество), военные, духовенство.

Наблюдения, касающиеся военных, интересны как контрастом между характеристиками духа царской армии и советской, так и указаниями еще в предреволюционные времена на неумолимо происходящую социально-политическую дифференциацию среди военных. Чем больше использовало свои войска правительство против населения, тем неизбежнее они втягивались в политическую жизнь. Из контрреволюционной армии, говорит Ленин, неумолимо происходит выделение, во-первых, ядра борцов за революцию, во-вторых, массы нейтральных. Иначе говоря, правительство, бросая против революции солдат, тем самым “поднимает на борьбу самых отсталых и самых невежественных, самых забитых и самых мертвых политически, — борьба просветит, встряхнет и оживит их”. Напомним в связи с этим и тот психологический штрих, который стал знаменитым благодаря литературе, театру и искусству: Ленин схватил в нескольких словах перелом в народных массах чувства, вызываемого видом военных: “Мы знаем, что в народных массах поднимается теперь другой голос; они говорят себе: теперь надо бояться человека с ружьем…”.

Выразительны даваемые Лениным характеристики устойчивых черт чиновничества в дореволюционной России и его политических колебаний в 1917 г.

Из всего сказанного Лениным о духовенстве отметим здесь лишь одно-единственное наблюдение. А именно, Ленин обратил специальное внимание на фигуру деревенского священника: “Почему деревенский священник, — писал он в 1908 г., — этот урядник казенного православия, оказался больше на стороне мужика, чем буржуазный либерал? Потому что деревенскому священнику приходится жить бок 6 бок с мужиком, зависеть от него в тысяче случаев, даже иногда — при мелком крестьянском земледелии попов на церковной земле — бывать в настоящей шкуре крестьянина… Таким образом оказывается, что реакционнейшему попу труднее, чем просвещенному адвокату и профессору предать мужика помещику”.

Хорошо известно, как много сказано Лениным о положении женщин в дореволюционной России, о роли женщин в революционном пролетарском движении, строительстве социализма. Среди этих высказываний встречаются драгоценные для психолога мысли. “Пролетарские женщины, — писал он в 1916 г., — не будут смотреть пассивно, как хорошо вооруженная буржуазия будет расстреливать плохо вооруженных или невооруженных рабочих”. А в 1921 г., говоря об освобождении женщины от домашнего рабства, Ленин писал, что переход этот труден, “ибо дело идет здесь о переделке наиболее укоренившихся, привычных, заскорузлых, окостенелых „порядков"…”.

Задача состоит конечно, не в том, чтобы привести здесь все ленинские характеристики общественных групп, слоев, классов. Важно лишь показать, как через все его научно-революционное творчество проходит установка — знать и учитывать особенности, своеобразные черты психологии каждого слоя, каждой профессии, тем более каждого класса. При этом интересно замечание Ленина: “Личные исключения из групповых и классовых типов, конечно, есть и всегда будут. Но социальные типы остаются”.

Особо следует остановиться на той стороне социальной психологии, которая относится к национальному вопросу.

Однажды по поводу утверждения итальянского социалиста Лаццари: “Мы знаем психологию итальянского народа”, Ленин бросил знаменательные иронические слова: “Я лично не решился бы этого утверждать о русском народе…”. Ленин, великий русский революционер Ленин не берется утверждать, что он знает психологию русского народа! За этими словами многое скрывается.

Прежде всего, за ними скрывается мысль, что в каждой национальной культуре есть две антагонистические культуры, иными словами, нет и не может быть единой психологии такой этнической общности, как нация. Далее, за этими словами скрывается мысль, что выпячивание каких-то общих черт, охватывающих всю нацию, служит цели внедрения в умы буржуазного патриотизма и национализма, т.е. призванная затушить революционное пробуждение масс. И, может быть, самое главное — национальные особенности, при их усердном подчеркивании, служат не сплочению, а разъединению мирового революционного движения. Это в некотором смысле то же самое, что и подчинение “общерусского дела”, пишет Ленин, той узости, “которая заставляет питерца забывать о Москве, москвича о Питере, киевлянина о всем, кроме Киева…”

Как ставился Лениным вопрос о национальном чувстве, лучше всего видно по его работе “О национальной гордости великороссов”. “Интерес (не по-холопски понятой) национальной гордости великороссов совпадает с социалистическим интересом великорусских (и всех иных) пролетариев”. “Мы полны чувства национальной гордости, и именно поэтому мы особенно ненавидим свое рабское прошлое… и свое рабское настоящее… Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (например, называет удушение Польши, Украины и т.д. „защитой отечества" великороссов), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам”.

Ленин видел в процессе ассимиляции наций под воздействием капитализма величайший исторический прогресс. Ленин был за национально-освободительные движения в той мере, в какой они были направлены против господства одной нации над другой. Он не отделял при этом национальное движение от вопроса о классах, участвовавших в нем. “Для первой эпохи типично, — писал Ленин, — пробуждение национальных движений, вовлечение в них крестьянства, как наиболее многочисленного и наиболее „тяжелого на подъем" слоя населения в связи с борьбой за политическую свободу вообще и за права национальности в частности”. Ленин при этом был непримиримым врагом всякого противопоставления наций друг другу, видя в этом отравление “сознания темных и забитых масс”.

В национально-освободительных движениях Ленина интересовали те психологические аспекты, которые касаются, например, чувства ущемленного национального достоинства, обиды угнетенной нации на великодержавных угнетателей, их недоверия к угнетателям.

Но на всем протяжении его сочинений мы ничего или почти ничего не находим о вещах, занимающих “этническую психологию”: об отличительных чертах национального характера или психического склада тех или иных народов или наций. Редко-редко бросит он мимоходом слово о способности русского народа к самопожертвованию или о склонности немцев к теоретическому мышлению. Но в общем этот круг вопросов чужд мысли Ленина. И в самом деле, он всегда руководствовался положением: “При всяком действительно серьезном и глубоком политическом вопросе группировка идет по классам, а не по нациям”.

Итак, Ленин больше всего интересовался сдвигами в общественной психологии. Для него общественная психология была отнюдь не незыблемым и исходным основанием общественных явлений. Общественная психология может изменяться и должна изменяться. Нет места для идеализации или для возведения в абсолютный закон стихии, инстинктов, страстей массы. Агенты царского правительства усердно работали “над разжиганием дурных страстей темной массы…” Ленина интересовало лишь то в психологии массы, что содействовало революции или что преобразовывалось революцией. Замечательно выразительны его слова: “Поклонники Лаврова и Михайловского должны считаться с психологией забитой массы, а не с объективными условиями, преобразующими психологию борющейся массы”.

Вот пример ленинского понимания социально-психологической динамики: “На сторону революции, — пишет он в статье “Перед бурей” в 1906 г., — становится все большая часть рабочих, крестьян, солдат, вчера еще бывших равнодушными или черносотенными. Одна за другой разрушаются те иллюзии, один за другим падают те предрассудки, которые делали русский народ доверчивым, терпеливым, простодушным, покорным, всевыносящим и всепрощающим”. “Рабочая партия, — пояснял Ленин в том же году, — все надежды возлагает на массу, но на массу не запуганную, не пассивно подчиняющуюся, не покорно несущую ярмо, а массу сознательную, требовательную, борющуюся”.

Эти примеры очень важны для понимания Ленина: он вовсе не слепой поклонник настроений, как и не слепой поклонник масс вообще. Он говорил о партии коммунистов: “…мы — партия, ведущая массы к социализму, а вовсе не идущая за всяким поворотом настроения или упадком настроения масс. Все с.-д. партии переживали временами апатию масс или увлечение их какой-нибудь ошибкой, какой-нибудь модой (шовинизмом, антисемитизмом, анархизмом, буланжизмом и т.п.), но никогда выдержанные революционные с.-д. не поддаются любому повороту настроения масс”.

Ленин учил использовать психологию масс для самой радикальной ломки прежних общественных отношений и порядков. Но он учил одновременно и ломке в психологии всего того, что тормозило стремительный ход истории. Так, например, у крестьян как класса, показывал Ленин, налицо особая психология: крестьяне труженики и собственники; крестьяне трезвые деловые люди, люди практической жизни. Психику этой массы, как и всякой иной, надо уметь привлечь, завоевать, переделать. Не сметь командовать! — предупреждал Ленин в отношении крестьянства.

Как подлинный тонкий психолог, Ленин знал с практической стороны многие специфические особенности общественной психологии. Он писал о “массовой заразительности мятежнических действий”. Писал он и о том, что “агитация необходима всегда и во время голода в особенности”.

Но если ленинская наука революции помогает науке о социальной психологии охватить взором многие из ее жизненных задач и возможностей, дальнейший путь состоит не в механическом перенесении ленинских наблюдений в новые исторические условия. Ленин отнюдь не был профессиональным психологом и, соответственно, задача этой главы — лишь показать историкам, как может их обогатить интерес к психологии, познание психологии.

В следующих главах мы обратимся к простым элементам и коренным понятиям той отрасли психологической науки, которую называют социальной, или общественной, психологией.