Руссо туристо, облико морале

У Моцарта, многократно битого кружкой, был тот еще видок. Зяма зримому предупреждению внял, послушался меня и перестал корежиться. Чтобы закрепить свою моральную победу, я перешла в наступление и потребовала:

– А теперь, Зямка, отчитывайся ты! Какую бесценную информацию удалось найти в разворошенных постелях?

– Вот я сейчас все по порядку! – кивнул самозваный Бонд и заерзал на лавочке, вытягивая из заднего кармана пижонских штанов лист бумаги. – У меня тут все записано!

– Ты начал писать порнографические рассказы? – оживился капитан Кулебякин.

– А что? Все данные для этого у меня есть! – похвастался Зяма. – Я имею…

Кулебякин, сострадательно взглянув на меня, быстро пихнул его локтем.

– Я имею наследственную склонность к писательству, – как ни в чем не бывало закончил Зяма. – Итак, вот что я узнал.

Узнал он всякую чушь – а что толкового могли поведать эти тупые развратные горничные? Что мы с Инкой в первый же вечер в отеле в честь благополучного прибытия на австрийскую землю ополовинили мини-бар, вылакав три бутылки вина на двоих. Что чуть позже, ночью, вдохновленный нашей национальной принадлежностью, нам в номер звонил русскоязычный ночной мотылек, и нетрезвая Кузнецова не сразу послала его туда, куда он нас приглашал, а сначала заинтересованно прослушала подробнейший перечень предлагаемых интимных услуг и даже сделала бескорыстную попытку поторговаться. Что поутру мы бегали поплескаться в бассейне, где не столько плавали, сколько строили глазки мужикам и продолжали это делать за завтраком…

Знатный ревнивец Кулебякин, слушая разболтавшегося Зяму, все больше каменел лицом, а я все ниже опускала голову. Вот правду говорят, что людям свойственно судить о других по себе! С точки зрения тупых развратных горничных, наше с Инкой поведение выглядело как-то уж очень некрасиво. Убить Зяму, накопавшего столько компромата, хотелось все сильнее.

Впрочем, в большой навозной куче никчемной информации попалось одно жемчужное зерно. Его тренированным взглядом высмотрел наш опытный опер.

– Стоп! – Он поднял руку, оборвав Зямин чрезмерно обстоятельный рассказ. – Повтори, что ты сейчас сказал.

– Я сказал, что Инка интересовалась у горничной, где в Вене можно недорого и без проблем взять напрокат автомобиль, а что? – послушно повторил Зяма. – Глупое женское любопытство, Дюха в своем обычном репертуаре. У нее и прав-то нет!

– Ошибаешься. – Некультурный мент напоследок особенно крепко дал по сопатке Моцарту, со скрежетом отодвинул стул и встал. – Есть у твоей сестрицы водительские права, я сам помогал ей их оформить. Это был мой подарок на Восьмое марта.

– Кто бы мне такой подарок сделал, – завистливо пробормотала я.

Я давно мечтаю переквалифицироваться из пешеходов в автомобилисты, даже гараж уже купила и водить почти научилась, но никак не сдам теоретический экзамен в ГАИ. Вроде все вопросы знаю (и ответы на них тоже), а как начну решать задачки – обязательно запутаюсь. Вот и у Инки была та же самая проблема, только еще более трудная, потому что она самостоятельно решать ничего не хочет, норовит по старой школьной привычке списать у соседа по парте.

– Еще только один вопрос! – пророкотал Кулебякин, нависая над столом. – Что ответила та горничная на этот Инкин вопрос? Где в Вене интурист может легко, быстро и дешево арендовать автомобиль?

– Тоже интересуешься? Правильно, пешком ходить неохота, а на такси тут разориться можно, – сказал Зяма, всматриваясь в собственные каракули. – Вот я тут записал адресочек одной конторы, ее хозяин из бывших наших, поэтому он не так жестко, как местные, проводит границу между законным бизнесом и не очень. Вообще-то, иностранному туристу взять напрокат машину не так просто, но с этим добрым дяденькой всегда можно договориться. Черт, да как же эта улица называется, не разберу? Грузин, не грузин…

Венская улица имени какого-то грузина – это интриговало. Мы с Кулебякиным, едва не столкнувшись лбами, заглянули в бумажку. Я и Зяма затянули по слогам, как пара малограмотных дьячков:

– Грю-зин-ге-стра…

– Грюнзингештрассе! – уверенно провозгласил наш немецкоязычный капитан. – В переводе – «Улица Зеленого Кольца».

– Название звучит очень романтично! – мечтательно улыбнувшись, заметила я.

– Значит, само место окажется жуткой дырой! – сказал прожженный циник Зяма.

Увы, он оказался прав. Грюнзингештрассе, найденная исключительно благодаря интуиции нечистопородного австрийского таксиста из Сенегала, поразила наше воображение заодно со зрением и обонянием: это была извилистая улочка, очень похожая на сточную канаву. С одной ее стороны тянулся стилистически чуждый Вене среднерусский забор из покривившихся серых досок, а с другой – стояли подслеповатые двухэтажные домишки, напоминающие допотопные чугунные утюги, выстроенные тесным рядком. Я бы предпочла, чтобы мусорных баков на этой улице было поменьше, а исправных фонарей – побольше. Никаких причин подарить сему малоприятному местечку красивое название «Улица Зеленого Кольца» я лично не нашла. Единственное кольцо, которое я там увидела, было свернуто из толстого телевизионного кабеля, пропущенного сквозь спицы заднего колеса велосипеда. Провод змеился по чахлому газону и уходил в кусты зеленой изгороди.

Пока я рассматривала эту примитивную противоугонную систему, с чувством глубокого превосходства вспоминая свою собственную велоцепь, Кулебякин успел сориентироваться на местности и найти нужный нам номер. Хотя час, по нашим русским меркам, был еще не поздний – без каких-то минут девять вечера, в доме, похоже, уже спали или готовились ко сну. В окнах второго этажа не было света (а в первом этаже не было окон).

Простые правила приличия требовали, чтобы мы перенесли разговор с хозяином этого сонного царства на завтра, но с учетом серьезности ситуации даже я без раздумий наплевала на этикет. Мальчики тем более не деликатничали, они зашумели, точно дружина Вещего Олега у ворот Царьграда. Щитов к воротам, правда, не приколачивали (просто не было с собой щитов), но дощатую калитку кулаками побили изрядно и ржавую решетку ограды потрясли до основания. При этом Кулебякин отрывисто покрикивал по-немецки:

– Герр Крамер! Битте, герр Крамер!

Зяма вторил ему на подозрительной смеси языков:

– Герр, слышь, ты, герр?

А я, как бедная родственница, взывала по-простому, на не замутненном русском народном:

– Дядь Миша! Ау, дядь Миш!

Ответ мы получили минут через пять.

8

– Проклятые русские!

Фрау Кох сердито выругалась и слишком энергично вонзила иглу в суровую ткань, затянутую в пяльца.

– Магдалена, дорогая, не надо так нервничать! – примирительно сказал герр Кох, не поднимая головы.

Фридриха Коха господь наградил кротким голубиным нравом и – очевидно, для компенсации – женушкой с диаметрально противоположным характером. Герр Фридрих всех любил, фрау Магдалена всех ненавидела. И если на протяжении многих лет ее глубочайшая неприязнь к представителям вида Хомо Сапиенс была абстрактной, то в последние годы она конкретизировалась и сфокусировалась на личности нового соседа Кохов – Микаэля Крамера.

Крамер, которого его многочисленные русские родичи и знакомые запросто звали дядей Мишей, по мнению фрау Кох, был отпетым негодяем, по которому австрийская тюрьма не просто плакала, а рыдала в полный голос с мелодичными тирольскими переливами. Крамер официально числился безработным, но чувство благодарности за исправно выплачиваемое ему пособие не мешало беспринципному дяде Мише бесконечно устраивать какие-то сомнительные дела и делишки. Причем он не ограничивал свою полуподпольную деятельность никакими временными рамками и принимал клиентов днем, ночью и даже в выходные дни, чего ни один порядочный гражданин делать не должен. За высоким забором во дворе дяди Миши то и дело бодро стучал молоток, гулко гремело железо, натужно жужжали электроинструменты и победно взревывали автомобильные моторы. Фрау Кох, сознавая свой гражданский долг, не единожды уведомляла о происходящем безобразии местные власти. Однако проныра Крамер всякий раз умудрялся внушить проверяющим, что машины, бесконечной чередой курсирующие через его домовладение, принадлежат его братьям, зятьям и сватьям, которым он помогает с мелким автомобильным ремонтом совершенно бескорыстно, исключительно по-родственному. Фрау Кох не сомневалась, что ее соседушка подкупил кого надо в полиции и в мэрии. В противном случае власти давно должны были понять, что таким количеством родни дядя Миша мог располагать только в том случае, если абсолютно все женщины его фамилии на протяжении нескольких поколений заслуженно получали звание мать-героиня.

– Ладно, предположим, что их действительно так же много, как тараканов! В конце концов, общеизвестно, что именно нищие имущественно и духовно размножаются особенно охотно, – разорялась фрау Магдалена, не смущаясь тем, что мужественный слушатель реагирует на ее крики не больше, чем на комариный писк. – Но почему именно я должна терпеть неудобства от этого нашествия варваров?!

В данный момент фрау Кох действительно терпела определенное неудобство. Очередная группа гостей, явившаяся к соседу в неурочный час, заслонила от нее фонарь, которым Крамер не скупо подсветил кнопку звонка. Хотя фрау Магдалена неоднократно и громогласно сетовала на то, что соседская иллюминация мешает ей спать, она не упустила случай малость поживиться за счет дяди Миши: дежурное вечернее вышивание производилось ею исключительно при свете Крамеровского фонаря, который светил в окно спальни Кохов не хуже прожектора.

– Нет, это решительно невозможно! – возмущенно вскричала трудолюбивая вышивальщица, уколов себе палец.

Она отбросила пяльцы, встала и решительно направилась к двери.

– Дорогая, я думаю, тебе не стоит вмешиваться! – сказал ей в спину добродушный и рассудительный герр Кох. – Подумай сама, что ты скажешь этим людям? Ты же не говоришь по-русски!

– Тем лучше! – не обернувшись, огрызнулась фрау Магдалена.

Сдернув с вешалки в прихожей большую шаль, она закуталась в нее, как живой символ тридиционной культуры нелюбимого ею народа – кукла-матрешка, открыла дверь и выступила на крыльцо.

Старый домик Кохов был сложен из известняка. Желто-серая стена образовывала идеальный фон для фигуры фрау Магдалены, скромно и достойно одетой в коричневое. Она выразительно кашлянула разок-другой, после чего соседские гости не могли не заметить долговязую пожилую даму. Телосложение фрау Кох не меньше, чем ее нрав, оправдывало издевательскую кличку, данную ей насмешником дядей Мишей – Палочка Коха.

Компания, пожаловавшая к Крамеру, была разнополой: двое мужчин и одна женщина.

– О! – увидев фрау Кох, обрадовался один из мужчин. – Гутен таг!

Добрый или не добрый, но день давно закончился, о чем Палочка Коха не затруднилась проинформировать собеседника в выражениях, далеких от парламентских.

9. Алла

– Что она говорит? – напряженно прислушиваясь к звукам незнакомой речи, шепотом спросила я Зяму.

– Чертова баба ругает нас благим немецким матом, – уверенно сказал он.

Я не усомнилась в его правоте. Иностранных языков Зяма не знает, но в бабах (особенно – чертовых) разбирается прекрасно.

– Старая грымза говорит, что мы зря шумим, ее соседа нет дома, – скороговоркой перевел Кулебякин и сладенько зажурчал по-немецки.

В ответ долговязая фрау протявкала длинную фразу, в которой отчетливо слышался зубовный скрежет.

– Дядя Миша позавчера вечером уехал, – перевел капитан. – Она не знает, куда. Ее это не интересует. Хоть к черту! Сейчас я спрошу старую кошелку, не видала ли она тут нашу Инку.

Наш бравый мент снова перешел на немецкий и, видимо, даже на чужом языке сумел разговорить свидетельницу. Минут пять они с сердитой фрау облаивали друг друга на языке Шиллера и Гете, потом тетка визгливо выкрикнула:

– Ауфвидерзеен! (это даже я поняла) – и вернулась в дом, шумно захлопнув за собой дверь.

– Ну что? – Мы с Зямой вопросительно уставились на Кулебякина.

– Что? Все, – невозмутимо выговорив ответное немецкое прощание, сказал он, развернулся и зашагал в сторону более оживленной улицы.

– Что значит – все? – наперебой загомонили мы с Зямой, топая за нашим вождем по пятам.

– Докладываю, – остановившись на краю дороги и устремив испытующий взор на приближающееся такси, сказал капитан. – Никого, похожего на нашу Инку, старая грымза не видела, но, вообще-то, русские идут к дяде Мише толпами, как на поклон к чудотворной иконе. У Крамера, похоже, золотые руки, он в автомеханике царь и бог.

– А еще он может недорого и без хлопот организовать прокат автомобиля, – напомнил Зяма.

– Точно. – Кулебякин согласно кивнул, заодно остановив такси.

Белозубый чернокожий водитель открыл дверцу и приветливо улыбнулся.

– Землячок, нам в отель «Пента Вьенн Ренессанс». Подбросишь? – забыв, что мы не на родине, по-русски спросил Зяма.

– Руссия? – афроавстрияк улыбнулся еще шире.

– Она самая, – вздохнула я.

Мы сели в такси и по дороге к отелю конспиративно хранили молчание, не распространяясь о своих детективных делах, так как чернокожий водитель с ходу с гордостью продемонстрировал нам определенные знания великого и могучего – со слов «руссо туристо» он выучил главным образом ругательства, которые с подачи тех же туристов полагал универсальными средствами русской речи. Было довольно забавно слушать, как венский эфиоп – дальний родич А.С. Пушкина по линии деда – восторженно живописует местные красоты, сопровождая существительные нецензурными определениями на разные сомнительные буквы русского алфавита. Зяма откровенно веселился, и даже я не удержалась, стыдливо хихикнула пару раз, только капитан Кулебякин хранил суровость. Я догадалась, что он рассказал нам не все, и поделилась этой мыслью с Зямой.

– Думаешь, наш кэп что-то замышляет? А давай прямо спросим его! – предложил он.

И, едва мы выбрались из машины, действительно спросил:

– Мистер Фикс! У вас есть план?

Мне этот мультяшный вопрос не показался по-настоящему прямым, и я подступила к Кулебякину по-другому:

– Признавайся, что не так?

– Отстань, я думаю, – невежливо отмахнулся Кулебякин.

– О чем? – настойчиво спросила я, всем своим видом давая понять, что не отстану.

– Я думаю, что мальчик…

– Ты начал думать о мальчиках?! – шокировался Зяма. – Эй, человече, опомнись! Рано менять ориентацию! Не отчаивайся, может, Дюха еще найдется!

– Это не тот мальчик! – покраснев, свирепо рявкнул капитан.

– А какой тот? – тут же переспросил неугомонный Зяма.

– А что за мальчик? – спросила я, наступив приставале на ногу, чтобы замолчал.

Он не совсем замолчал, но болезненное шипение разговору мешало не так сильно.

– Не знаю, мы не знакомы! – злее прежнего гаркнул Кулебякин. – Мальчик – какой-то родственник дяди Миши. Когда Крамер уезжает, он оставляет мальчика на хозяйстве. И на этот раз тоже оставил, только мальчик днем и ночью у дяди Крамера не сидит, обычно он приходит к девяти и уходит в пять.

– Видимо, не русский мальчик, австрийский, – заметил Зяма.

– Видимо, – согласился Кулебякин. – Грымза соседка так и сказала: хороший мальчик, работает строго по расписанию. Но!

– Видимо, сейчас будет кульминация рассказа, – шепнул мне догадливый Зяма.

У моего милого мама – известная романистка. Близкое знакомство с живой и действующей писательницей научило Зяму разбираться в тонкостях сюжетного построения.

– Позавчера вечером, когда уже зажглись фонари, грымзовидная соседка слышала удаляющийся рев мотора. Машина выехала со двора Крамера, – сказал Кулебякин и очень многозначительно посмотрел сначала на меня, а потом на Зяму.

По моему непрофессиональному мнению, на кульминацию эта информация не тянула. Зяма, похоже, тоже так подумал, потому что совершенно хладнокровно вопросил:

– Ну и что?

– А то, что у мальчика нет своей машины, – еще более веско сказал Кулебякин. – У мальчика велосипед.

– Велосипед мы там видели, – вспомнила я.

– Вот именно. – Эта его реплика была уже такой веской, что дальше просто некуда. Как урановый слиток!

Все замолчали. Я терпеливо подождала продолжения, не дождалась и осторожно спросила:

– И что это значит?

– А я почем знаю? – Кулебякин снова рассердился. – Сказал же – отстаньте, я думаю!

Тогда я тоже стала думать, причем в отличие от эгоиста Кулебякина не утаивала свои мысли от общественности:

– Кузнецова пропала позавчера вечером. А позавчера днем она узнала адрес Крамера у какой-то твоей, Зямка, гадкой горничной…

За разговором мы вошли в холл, поэтому ругательные слова в адрес гостиничной служащей я произнесла потише. А вот Зяма даже не подумал прибрать громкость, проорал в полный голос:

– Почему это моя горничная гадкая?!

Чтобы не терять время на объяснения, я снова наступила ему на ногу, после чего мы сделали вынужденную остановку, и под змеиное шипение милого друга я продолжила: