Через линию

Эрнст Юнгер

Через линию

1

В предисловии к «Воле к власти» Ницше называет себя «первым совершенным нигилистом Европы, но уже пережившим в себе до конца этот самый нигилизм — имеющим этот нигилизм за собой, под собой, вне себя».[1]

Если мы рассмотрим высказывание Ницше с современных позиций, то окажется, что в нем выражен оптимизм, которого нет у поздних исследователей. Здесь нигилизм считается не концом, а фазой общего духовного процесса, и эту фазу может преодолеть и пережить не только культура в ее историческом развитии, но и индивид в своем личном существовании, или иначе, эта фаза подобна ране, которая может зарасти.

Как уже было сказано, более поздние исследователи не разделяют эти благоприятные прогнозы. Близость позволяет подробнее различить детали массива, но не массив в целом. К тому же, в момент полного развития активного нигилизма перспектива гибели становится настолько впечатляющей, что не оставляет места для размышлений, выводящих за пределы ужаса. Пусть даже огонь, террор, страдания господствуют только временно. В вихре катастрофы дух, конечно же, не способен нести крест благоразумия; да и в благоразумии едва ли можно найти утешение. Что троянцам в момент, когда рушатся дворцы Илиона, предсказание, что Эней станет основателем новой империи? И по эту и по ту сторону катастрофы мы в состоянии обратить взгляд в будущее и рассудить, какой путь туда ведет, — но в ее эпицентре правит настоящее.

2

За двадцать лет до этого Достоевский завершил рукопись «Раскольникова» («Преступление и наказание». — Г. X.), которую он опубликовал в 1866 г. в «Русском вестнике». В этом произведении уже давно и по праву усматривают другое свидетельство о нигилизме. Здесь рассматривается тот же объект, что и в «Воле к власти»; но в другой перспективе. Внимание немецкого мыслителя направлено на идейно-конструктивные моменты, а его взгляд сопровождается чувством отваги и духом авантюризма. Русского писателя же, напротив, занимают моральное и теологическое содержание. Ницше упоминал Достоевского мимоходом — он мог знать лишь части его произведения, в которых его захватило прежде всего психологическое, т. е. прикладное, мастерство.

Этих двух авторов можно сравнить в их отношении к Наполеону. Одна из самых основательных работ на эту тему — работа Вальтера Шубарта.[2] Сравнение лежит на поверхности, поскольку как в «Воле к власти», так и в «Раскольникове» отсылки к Наполеону играют заметную роль. Великий персонаж, освобожденный от последних оков XVIII в., у Ницше воспринимается в светлых тонах — в наслаждении новой неограниченной властью, у Достоевского — в страдании, которое нераздельно связано с этой властью. Два этих подхода дополняют друг друга, представляя духовную реальность как позитив и негатив.

Благоприятным знаком можно считать то, что прогнозы обоих авторов совпадают. Достоевский, так же как и Ницше, оптимистичен; он не усматривает в нигилизме последней смертельной фазы. Он, скорее, считает его исцелимым, а именно, исцелимым страданием. В судьбе Раскольникова схематично представлен процесс великого преобразования, который происходит с миллионами людей. Как и у Ницше, у Достоевского создается впечатление, что нигилизм понимается как необходимая фаза в движении к определенной цели.

3

Потому-то во всякой оценке положения, во всех беседах или в размышлениях наедине с собой, касающихся будущего, настойчиво возникает вопрос: какого пункта это движение уже достигло? Конечно же, ответ, если попытаться его сформулировать или сконструировать, всегда окажется спорным. Причина в том, что этот ответ зависит не столько от фактов и обстоятельств, сколько от жизненного настроения и вообще от перспективы жизни, что опять же делает его иначе и более настоятельно продуктивным.

Оптимизм или пессимизм такого ответа хотя и облекает собой доказательства, однако базируется он не на них. Речь идет о разных размерностях; оптимизм обязан глубине, а доказательство — чистоте силы убеждения. Оптимизм способен достичь слоев, где дремлет будущее, и оплодотворить их. В этом случае его встречают как знание, которое проникает глубже, чем власть фактов, — и даже может творить факты. Его основа находится скорее в характере, чем в мире. Нужно ценить такой оптимизм сам по себе, поскольку его носителя воодушевляют воля и надежда, а также шанс выстоять в завихрениях и опасностях истории. От этого зависит многое.

4

Оппозицией этому оптимизму служит вовсе не пессимизм. Катастрофа всегда окружена пессимистическими течениями, в частности в культуре. Пессимизм может выражаться как отвращение к тому, что наступает, как, например, у Я. Буркхарда, — тогда обращают взор на прекрасные, пусть и оставшиеся в прошлом картины. Затем случаются переломы к оптимизму, как у Ж. Бернаноса, — в полнейшей тьме возникают проблески света. Именно абсолютный перевес противника работает против него самого. Наконец, есть пессимизм, который, хотя и сознает, что уровень снизился, все же считает возможным величие и в новой плоскости, в частности, дает высокую оценку упорству тех, кто удерживает проигранные позиции. В этом состоит заслуга Шпенглера.

Оппозицией оптимизму в большей мере выступает пораженчество, которое сегодня неожиданно широко распространилось. Ему невозможно противопоставить ничего из того, что наступает, ни по ценности, ни по внутренней силе. При таком настроении паника распространяется беспрепятственно, как вихрь. Кажется, что ярость противника, чудовищность применяемых им средств возрастают в той же мере, в какой растет слабость людей. Наконец, людей, как стихия, охватывает террор. В этом положении их силы подтачивает нигилистическая молва, готовя гибель. Страх алчно набрасывается на них, безмерно увеличивая ужас, который отныне гонится за ними постоянно.

«Слышал ли ты уже о новых зверствах Олоферна?», — спрашивает вместо приветствия один гражданин другого в «Юдифи» Хеббеля.[3] Вообще пьеса превосходно отражает настроение нигилистической молвы, которая сопровождает такие фигуры ужаса как Навуходоносор и их методы. За Олоферном молва числит, будто он мнит себя милостивым, если пламени одного города ему достаточно и для чистки меча и для ужина. «Счастье, что насыпи и ворота не имеют глаз! Они бы обрушились от страха, если бы могли видеть все зверства».

Эти слухи питают заносчивость властелина. Для любой силы, которая стремится вызвать ужас, нигилистическая молва представляет собой сильнейшее средство пропаганды. Это относится и к террору, направленному на внутреннее, и к террору, направленному вовне. Для первого важнее всего прокламировать ту мощь, которой обладает общество по отношению к индивиду. Общество должно однажды вменить моральному сознанию максиму «Народ — это все; ты — ничто!», и одновременно для духа общество должно быть постоянно присутствующей физической угрозой, близостью, т. е. пространственной и временной неотложностью лишения «всех прав и состояний» и ликвидации. В этом положении страх эффективнее, чем насилие; слухи драгоценнее, чем факты. Неопределенное действует более устрашающе. По этой причине механизм, наводящий ужас, обычно скрывают, а место его дислокации переносят в пустынные глухие места.

Внешним террором государства устрашают друг друга; они весьма заинтересованы в способности, которой обладала Горгона: в гибельном блеске, который излучает оружие, когда его издалека демонстрируют, и даже когда на него только намекают. И здесь рассчитывают на страх, который усиливается до апокалиптического видения, тем самым противника заставляют поверить, будто способны довести дело до мировых катаклизмов. В качестве первого примера можно привести пропаганду, которая предшествовала бомбардировке Англии (в сентябре 1940 г. — Г.Х.) и была подобна зловещему предвестию космической катастрофы.

Со временем методы пропаганды усовершенствовались, при этом увеличился ее объем. Они призваны продемонстрировать неограниченный потенциал и готовность пустить его в ход. В этой борьбе стремятся к сочетанию психического и идеологического превосходства, которое должно быть заметно далеко за пределами государства, даже если активные действия не происходят. Последние вряд ли желательны, ибо в таком случае военные потери, которых каждый стремится избежать, могут достичь значительного масштаба. Зато возможны случаи, в которых один из партнеров больше не способен выдерживать напряжение и сдается без всякого применения внешней силы. На это воздействие, в частности, рассчитаны те фазы, которые называют психологической войной. Такой крах, который описал Сартр в романе «Тошнота», всегда предполагает сумму индивидуальных крушений. Государство становится ничтожно пустым не только в лице своих руководителей, но прежде всего в своих анонимных слоях. Индивид, оказавшийся во власти нигилистического настроения, сдается. Поэтому очень важно исследовать, какое поведение ему посоветовать в этом смятении. Ведь внутренний мир индивида есть подлинный форум внешнего мира, и его решение важнее решений диктатора и властителя. Оно есть их предпосылка.

5

Но прежде чем мы обратимся к этой задаче, уместно поставить предварительный диагноз. Понятие нигилизма сегодня не только причисляется к неясным и спорным, но и используется полемически. Тем не менее в нигилизме следует предвидеть великую судьбу, основную власть, влияния которой никому не избежать.

Тотальный характер нигилизма приводит к тому, что встреча с абсолютом невозможна без жертв. В нем нет ничего святого. Как нет и совершенного произведения искусства. Точно так же не найти, — хотя в проектах нет недостатка, — мысли высшего порядка: отсутствует величие в проявлениях человека. В морали приходится констатировать то явление времени, которое в «Рабочем» мы обозначили как цеховой характер. С точки зрения морали мы можем рассчитывать только на прошедшее или на еще невидимое грядущее. В этом основа конфликта и, в частности, причина путаницы правовых языков.

Хорошее определение нигилизма можно сравнить с обнаружением возбудителя рака. Оно не привело бы к исцелению, но хотя бы стало его предпосылкой, если человек вообще способен к такому исцелению. Ведь речь идет о процессе, далеко выходящем за рамки истории.[4]

Если мы проконсультируемся у двух упомянутых вначале авторов, то, по мнению Ницше, нигилизм выражает переоценку всех ценностей. В качестве состояния он называет его нормальным, в качестве временного и промежуточного состояния — считает патологичным. Это хорошее различение, говорящее о том, что человек может вести себя соразмерно в актуальном состоянии нигилизма. Относительно прошлого и будущего этого нет, в отношении них слишком силен напор бессмысленного и безнадежного. Отказ от ценностей — это прежде всего отказ от христианских ценностей; он соответствует неспособности порождать более высокие типы или хотя бы иметь более высокие намерения, такой отказ влечет за собой пессимизм. Последний переходит в нигилизм, когда приведшую к разочарованию иерархию анализируют и с ненавистью отвергают. Остаются только регулятивные, т. е. критические, ценности: слабые при этом переживают слом, более сильные разрушают то, что не было сокрушено, сильнейшие преодолевают регулятивные ценности и продвигаются дальше. Нигилизм может быть знаком как слабости, так и силы. Он есть выражение бесполезности другого мира, но не мира и бытия вообще. Бурное развитие приносит с собой чудовищные разрушения и трансгрессии, и в этом аспекте наступление нигилизма как крайней формы пессимизма может быть благоприятным знаком.

У Достоевского результатом нигилизма становится изоляция индивида, его выход из сообщества, которое по сути своей является общиной. Активный нигилизм подготавливается как бросок, как, например, в те недели, которые Раскольников проводит в одиночестве в своей комнате. Такой нигилизм приводит к росту физической и душевной силы за счет потери святости. Он может вылиться и в ужасное оцепенение, как это случается со студентом Ипполитом в «Идиоте». Он может завершиться самоубийством, как это происходит со Смердяковым в «Карамазовых», со Ставрогиным в «Бесах» или со Свидригайловым в «Преступлении и наказании», и чего так боятся Иван Карамазов и многие другие герои Ф.М.Достоевского. В лучшем случае он ведет к исцелению, после того как через публичное покаяние свершится возвращение в общину. Посредством очищения in inferno или в «Мертвом доме» могут быть достигнуты более высокие, чем прежде, перед вступлением на путь нигилизма, ступени.

Нельзя не сознавать, что обеим концепциям присуще родство. Они проходят через три одинаковые фазы: от сомнения к пессимизму, потом к активным действиям в мире, лишенном ценностей и богов, и затем к новым свершениям. Можно заключить, что в них рассматривается одна и та же действительность, пусть даже из значительно удаленных друг от друга точек.

6

Трудность в определении нигилизма заключается в том, что дух не имеет представления о ничто. Он приближается к зоне, в которой исчезают как созерцание, так и познание: два великих средства, без которых дух не может обойтись. О ничто невозможно создать ни образа, ни понятия.

Поэтому нигилизм лишь соприкасается с зоной, предстоящей ничто, и никогда не вступит в связь с его основной властью. Точно так же, как можно иметь опыт умирания, но не смерти. Непосредственное соприкосновение с ничто, конечно, тоже мыслимо, однако за ним должно последовать мгновенное уничтожение, как будто сверкнул абсолют. Уничтожение иногда изображают, как, например, Мальро и Бернанос, чаще всего в связи с внезапным самоубийством. Есть достоверность ставшего невозможным существования — тогда бессмысленно продолжающееся сердцебиение, кровообращение, секреция почек, как бессмысленно тиканье часов рядом с трупом. Последствием будет ужасное разложение. Ставрогин предвидит его в своем пребывании в Швейцарии и потому выбирает веревку. Он предчувствует опасности, связанные с полной гарантированностью существования.

В литературе подробности уничтожения не только изображены, но и представлены. Художник, выбирая тему разложения, идентифицирует себя с ним. Оно входит в его язык, в его краски. В этом различие между эстетикой безобразного и натурализмом, в котором, несмотря на некрасивые объекты, господствует оптимизм.

7

Чтобы получить представление о нигилизме, хорошо бы сначала отделить те феномены, которые его сопровождают, и потому их часто с ним связывают. Поскольку именно они в первую очередь придают этому слову полемический смысл. Эти феномены делятся на три сферы: болезненность, зло и хаос.

Если начать с третьего, то различение между нигилизмом и хаосом благодаря приобретенному нами опыту дается без труда. Тем не менее это различение очень важно, поскольку хаос и ничто образуют альтернативу.

Как оказалось, нигилизм может вполне гармонично сосуществовать с устойчивыми системами порядка, и это случается даже, как правило, там, где нигилизм активен и набирает силу. Порядок для него — наиболее удобный субстрат, который он преобразует для своих целей. Условие только таково, чтобы порядок был абстрактен, а значит, духовен, — сюда в первую очередь относится высокоразвитое государство со служащими и аппаратом, прежде всего в тот момент, когда фундаментальные идеи с их номосом и этосом утеряны или разрушены, хотя на поверхности кажется, что они и продолжают существовать с большей очевидностью. Из них берется только то, что можно актуализировать, этому состоянию соответствует некий род журналистской историографии.

С положением дел, когда государство превращается в нигилистический объект, связано появление в больших городах массовых партий, действующих одновременно и рационально, и аффективно. В случае успеха они могут настолько уподобиться государству, что их сложно будет от него отличить. Сила, побеждающая в гражданской войне, образует органы, которые соответствуют государственным органам, проникая в государственную систему или же образуя придаток к ней. В конце концов, они срастаются.

Подобное можно наблюдать в армии, она становится тем более подходящей для нигилистической акции, чем быстрее из нее исчезает старый порядок, именуемый традицией. В равной мере должны возрастать чисто дисциплинарные и инструментальные моменты, которые дают возможность тому, кто стоит у руля, использовать войско в любой момент.

Поскольку войска хранят в себе древние элементы, то там, где они служат средством проводить изменения, развитие будет менее прогрессивным. Там же, где они и вовсе выступают политическим субъектом, т. е. представлены генералами, вид успехов менее впечатляющий, чем там, где дорогу прокладывают массовые партии. Верность прежним авторитетам и ценностям ставит под угрозу активные действия нигилизма. Можно сформулировать максиму «В таком положении генерал должен превосходить всех, как Цезарь, или же он ничего не значит».

В первую очередь подходящим для любого внедрения и подчинения[5] является технический порядок, хотя именно в результате этого подчинения он превращает использующие его силы в Рабочих. Порядок производит впечатление необходимой меры пустоты, которую можно наполнить любым содержанием. Это же верно и для связанных с ним организаций — союзов, концернов, больничных касс, профсоюзов и т. д. Они все настроены на чистое функционирование, идеал которого — нужно только «нажать на кнопку» или «включить». Поэтому все эти организации, как кажется, без всякого перехода, приспосабливаются к противоположным силам. Марксизм уже давно увидел в создании капиталистических трестов и монополий благоприятную среду. С ростом автоматизма войска приобретают совершенство муравьев. Они продолжают сражаться в тех ситуациях, которые, по чести говоря, классическое военное искусство сочло бы преступлением. Потом победитель рекрутирует из них воинские подразделения под новые знамена. Правда, надежность не очень-то высока, но зато утончается принуждение к науке.

Точно так же отдельный человек тем больше подчиняется произволу силы, чем больше его жизнь наполнена элементами порядка. Известны упреки, предъявляемые чиновникам, судьям, генералам, учителям. Эти упреки обращены против лицемерного перевоплощения, которое разыгрывается всякий раз, когда дело доходит до революции. Впрочем, нельзя же свести целые сословия к чистому функционированию и при этом ожидать, что они сохранят свой этос. Достоинство функционера состоит в том, что он функционирует, и хорошо, если на этот счет в спокойные времена нет никаких иллюзий.

Этого, пожалуй, достаточно, чтобы показать, что на самом деле нигилизм может гармонично сосуществовать с дисциплинированным миром, и что для проявления своей активности в полном масштабе он даже не может без него обойтись. Хаос появится только тогда, когда нигилизм в одной из своих констелляций потерпит провал. Показательно, что даже во время катастрофы элементы порядка сохраняются до последнего момента. Это доказывает, что порядок для нигилизма не только приемлем, но и относится к стилю нигилизма.[6]

Таким образом, хаос — это не более чем следствие нигилизма и при том не самое худшее. Важно то, как много настоящей анархии и тем самым неупорядоченной плодотворности скрыто в хаосе. Анархию следует искать в индивиде и в обществе, а не в обломках развалившегося государства. Сентенции в «Заратустре», направленные против «Драконова государства», и особенно идея о Вечном Возвращении — отчетливо указывают на то, что у Ницше нигилизм не проник в глубину. Анархист зачастую имеет отношение к избытку и к добру, а лучшие его представители подобны скорее Первому, чем Последнему человеку; если анархист придет к господству, нигилист будет считать его противником. В гражданской войне в Испании была анархистская группа, которую одинаково преследовали и красные и белые.

Отличие нигилизма от хаоса и анархии такое же, как отличие от беспорядка в необитаемом или в оживленном. Моделью могли бы послужить и пустыня, и первобытный лес. В таком смысле хаос нигилисту не нужен; это не то, без чего он не может обойтись. Еще меньше ему нравится анархия. Она бы нарушила строгий ход процесса, в котором он движется. То же самое относится к упоению. Даже в тех местах, где нигилизм обнаруживает свои самые жуткие черты, как, например, в местах физического уничтожения огромных масс людей, во всем господствуют рассудительность, гигиена и строгий порядок.

8

Недоверчиво следует относится также к мнению, будто нигилизм — это болезнь. Присмотревшись, можно заметить, что с ним, скорее, связано физическое здоровье — особенно там, где он активно развиваются. При пассивном же нигилизме — все иначе. На этом основана двойная игра возрастающей чувствительности и набирающих мощь действий, игра, которая определяет наше время. Нельзя же действительно полагать, будто нигилизм держится на болезни, или даже декадансе, хотя, разумеется, оба часто встречаются.

Огромные волевые и трудовые усилия, которые проявляет активный нигилист, его пренебрежение к боли и к сочувствию, его закалка контрастными температурами, а также его уважение к телу и его витальным силам, которых чаще всего нигилисту не занимать, позволяют считать, что он наделен хорошим здоровьем. И на самом Деле можно констатировать, что активный нигилист набрал ту производительность, которую он отмеряет себе и другим. В этом он не похож; на якобинца, которого можно рассматривать как одного из его предтеч.

Своеобразие в том, что такие титаны и циклопы происходят из мира, в котором крайне возросла осмотрительность, и где стараются избегать даже сквозняка. В государствах всеобщего благополучия с их страхованием, больничными кассами, социальным обеспечением и наркозом возникают типы, кожа которых кажется задубевшей, а мышцы стальными. Это могут быть дополнительные в смысле учения о цвете фигуры: общая субтильность порождает свою противоположность. Если задаться вопросом об их школах, о формах, в которых они отливались, то они будут различными.

Во-первых, следует назвать школу гражданской войны — жизнь политических нигилистов и социал-революционеров, тюрьмы и каторги, Сибирь. Сюда же зеркально относятся подвергнутые экспроприации, униженные, обесчещенные, избежавшие волн террора, чисток, ликвидации. Мы видим здесь триумф одних, а там — других, или, как в Испании, затяжное взаимовыравнивание. Но общее для всех — полная безжалостность. Противник больше не считается человеком, он стоит вне закона.

Во-вторых — битвы Первой мировой войны. Они породили закаленных людей, а с ними новый характер действия и ряд фронтальных движений, против которых оказалась беспомощной традиционная политика. Можно предположить, что Вторая мировая война, особенно в России и Германии, также выявит нечто подобное. В опыте, в знании тех восточных лет, включая судьбу пленных, скрывается еще неисследованный капитал боли—настоящей валюты нашего времени.

Наконец в связи с этим важен специальный характер труда, называемый спортом. Он стремится не только сделать нормой высокую степень физического здоровья, но и, преодолев старые, установить новые рекорды. В альпинизме, в полетах, в прыжках с трамплина есть вызов, требования, превосходящие силы человека, а в соответствии с этими требованиями необходим становится автоматизм, который убивает естественность. Схема переносится также в цеха; она порождает героев Труда, которые перевыполняют норму 1913 г. в двадцать раз.

Учитывая все это, нигилистическое развитие нельзя упрекнуть в болезненности, хилости или в декадентстве. Напротив, мы видим появление людей, которые действуют, подобно железным машинам, бесчувственные даже там, где их настигает катастрофа. Чрезвычайно редко происходит соприкосновение пассивных и активных потоков, когда планктон опускается на дно, а акулы поднимаются наверх; нет, здесь нежнейший импрессионизм, там взрывоопасные акции, здесь тончайшее и скорбное понимание, там избыток воли и силы.

В целом все разыгрывается даже литературно, даже в первую очередь литературно, и при том более цельно и наглядно, чем это представляют себе современники. Уже столетие нигилизм — великая тема, неважно, излагают ли ее активно или пассивно. В этом отношении ценность произведения не зависит от того, слабости или силе отдает предпочтение автор: это варианты одной и той же игры. У таких различных авторов, как Верлен, Пруст, Тракль, Рильке, и, в свою очередь, у Лотреамона, Ницше, Рембо, Барреса много общего. Произведение Джозефа Конрада примечательно тем, что в нем разочарованность уравновешена активным действием, и они тесно переплетены. Но боль присутствует как здесь, так и там, и, пожалуй, мужество. Важно то, что уничтожение воспринимается болезненно. Это часто рождает эффект уходящей красоты, как первые заморозки в лесу, но также и изысканность, которой не было в классические времена. Потом тема переходит в свою противоположность; встает вопрос, как человеку выжить перед лицом уничтожения в нигилистическом потоке. На этом повороте мы и находимся; и в этом задача нашей литературы. Для подтверждения можно привести много имен, возьмем, к примеру, Вольфа, Фолкнера, Мальро, Т. Е. Лоуренса,[7] Рене Кентона, Бернаноса, Хемингуэйя, Сент-Экзюпери, Кафку, Шпенглера, Бенна, Монтерлана и Грэма Грина. Их объединяет экспериментальная позиция, позиция времени и знание опасности положения, великой угрозы; эти два фактора определяют стиль поверх языка, народа и государства — ибо в том, что он есть, и проявляется не только в технике, нет сомнения. Нужно еще отметить, что к полному пониманию времени также относится знание его крайних флангов, т. е. в данном случае как пассивная, так и активная встреча с ничто. Этот двухсторонний подход дал основу воздействию, которое оказал на умы Ницше.

9

Итак, к деталям, касающимся здоровья. Будет ли здесь что-то отличаться у разных народов и рас? На этот вопрос следует ответить, скорее, отрицательно: ведь вряд ли кто-то может сказать, что нигилизм присущ только древним народам. В древних народах живет некий род скепсиса, который делает их неуязвимыми. Если принять это предположение, в молодой и бодрый народ нигилизм будет внедряться успешнее. Примитивное, менее дифференцированное, некультивированное он охватывает более властно, чем мир с историей, с традицией и способностью к критике, такой мир к тому же труднее поддается автоматизации. Примитивные силы, напротив, легко принимают то, что им прививают. Поэтому у них можно встретить некий вид страсти, с которой они овладевают не только машинной техникой, но и нигилистической теорией. Она превращается в эрзац религии. Профессорские теории XIX в. становятся священными. Из соображений безопасности путешественникам сегодня рекомендуется узнавать, насколько в той или иной стране продвинулось Просвещение или же на какой ступени оно затормозилось.

Если рассмотреть нигилистическую корпорацию вблизи — при этом не нужно представлять себе группу сильных мира сего или отряд головорезов, скорее, это будет группа из врачей, техников или чиновников-экономистов, которые занимаются специальными вопросами, — то вряд ли удастся обнаружить какую-нибудь особенную болезненность.

Конечно, болезнь прогрессирует. Это диагностирует сонм врачей. Есть определенный род нигилистической медицины, отличающейся тем, что она не намерена лечить, но преследует другие цели, и эта тенденция на-Растает. Ей соответствует пациент, который хочет оставаться больным. Вместе с тем можно отметить специальный вид здоровья среди нигилистических проявлений — пропагандистскую бодрость, которая впечатляет физической неуемностью. Она встречается в привилегированных слоях, а также в фазах конъюнктуры, ориентированных на комфорт.

Ницше прав в том, что нигилизм есть нормальное состояние, и патологично оно только тогда, когда его сравнивают с уже недействительными или еще недействительными ценностями. Как нормальное состояние он включает в себя и здоровое и больное. В другом месте Ницше упохребляет образ ветра, приносящего оттепель, которая ведет к тому, что там, где прежде можно было пройти, продвигаться уже невозможно. Образ хороший: нигилизм своей разрушительной и прогрессивной силой напоминает ветер фен, который дует с гор. Он оказывает на системы похожее воздействие — одну парализует, в другую вносит беспокойство, в ее благополучие и ее дух. Известно, что в некоторых странах проступки осуждаются меньше, если они случились во время фена.

10

Это приводит нас к третьему различению, различению нигилизма и зла. Зло может и не появляться в нигилизме — особенно там, где есть гарантированость. Там же, где дело приближается к катастрофе, зло вступает в сговор с хаосом. Тогда оно становится сопутствующим обстоятельством, как это бывает при пожаре в театре или при кораблекрушении.

План и программа нигилистических действий даже могут отличаться добрыми намерениями и филантропией. Зачастую нигилистические действия — это контрудар на первые беспорядки, несущий спасительный характер однако эти действия продолжают завязавшиеся процессы, обостряя их. Это позже приводит к тому, что право и бесправие надолго становятся почти неразличимы, при том более для действующих, чем для их жертв.

Даже в тяжких преступлениях зло редко выступает мотивом; ведь должен был бы появиться злодей, который использовал бы нигилистический процесс в своих интересах. Такие натуры несут в большей мере материальные разрушения. Но чаще проявляется индифферентность. То, что люди с криминальным прошлым становятся опасными, настораживает меньше, чем то, что люди, которые встречаются повсюду, в том числе на чиновничьих должностях, впадают в моральный автоматизм. Это говорит об ухудшении климата. Когда погода улучшается, можно видеть, как те же самые экзистенциальные типы мирно возвращаются на привычные места. Нигилист — не преступник в принятом смысле, ибо для преступления нужно, чтобы существовал и действовал определенный порядок. Но как раз по этой причине преступление для него не важно; переход совершается из морального контекста в автоматический. Там, где нигилизм стал нормальным состоянием, индивиду остается только выбор между видами несправедливости. Однако регулятивные ценности не могут появиться из мест, которые еще не втянулись в процесс. Новое течение формируется, скорее, из глубины.