Рутинное пришествие

— Ага, — радостно подтвердил простой мент Федя, — он у нас двурушник, ренегат и агент мирового сионизма. И его нужно немедленно карать по всей строгости.

— По всей строгости, — повторил Тайгер. — И что ты предлагаешь?

— В чулан без права переписки, — отчеканил Федя, вылупив глаза на Аксакала.

— Согласен, — кивнул Аксакал.

— Согласен, — эхом повторил Тайгер.

К специально приспособленной фанерке Фома Кузьмич приладил петлю из тонкой лески и рядом с петлей положил медную пуговицу с тисненым значком. Чтобы уж совсем незаметно было, присыпал петлю землей, а пуговицу для яркости потер о штаны. Полюбовавшись ловушкой, он положил фанерку под дерево с вороньими гнездами и залег в заросли высокого репейника следить. Какое-то время он следил за ловушкой и досадовал, что любопытные птицы шастают по ветвям дерева и не видят красивую пуговицу, но потом закатное солнце его сморило, и Фома Кузьмич задремал. Когда проснулся, вздрогнул от азарта. На фанерке, приглядываясь к пуговице, стояла упитанная, не меньше курицы, ворона. Фома Кузьмич затаил дыхание и замер, чтобы не спугнуть птицу, а она сбросила лапой пуговицу с фанерки на землю, повернула голову и хриплым патефонным голосом Утесова сказала:

— Ты вот что, горе-охотник. Ты это дело брось!

— Чего? — удивился Фома Кузьмич и поднялся на четвереньки. — Вы это мне?

— А то кому же? Тебе. Еще раз увижу, бельма выклюю.

— Что увидите? Это вы о чем? — как бы не понял Фома Кузьмич.

Ворона посмотрела на него злым янтарным глазом:

— Не придуривайся, не серди меня. Знаешь о чем.

— Так белок нужен девчушке-то. Где же еще? Не от хорошей жизни. Ты птица мудрая, понять должна.

Ворона оценила комплимент, повернула голову и взглянула на охотника другим глазом чуть добрее.

— Вот ведь глупый злыдень. Да много ли белка в вольной птахе? Что за девка? Дочь, что ли?

— Ага, дочь. Веркой зовут

— Рыжая, что ли? Босая тут по горемотается, грибы ищет?

— Она.

— А мать ее где?

Фома Кузьмич поднялся на ноги и не ответил. Птица помолчала, потом приказала:

— Подойди!

Фома Кузьмич послушно подошел к дереву с вороньими гнездами.

— Помнишь, где пуговицу эту взял? — спросила птица.

— В яме с крапивой на вершине горы. С пиджака какого-то драного срезал.

— Камзол, — грустно поправила ворона Фому Кузьмича. — Это был парадный камзол герцога Тосканского. Великого Герцога Тосканского. Похоть, гордыня и пустое тщеславие занесли его в этот дикий край. Хочешь видеть его в тот день? Смотри!

И Фома Кузьмич на миг увидел высокого, худого, бледного человека в небесно-голубом одеянии. Лицо привидевшегося было искажено яростью, и он отчаянно махал длинной шпагой. Рядом с ним на окровавленной траве валялся парике напудренными буклями. Видно было и другого со шпагой в красном охотничьем костюме и ботфортах.

— Видел? спросила ворона.

— Видел. С кем это он?

— Мерзавцы. Придворная шелупонь. Трое на одного. Живым один ушел. А теперь с вами правнучка этого авантюриста герцога гужуется. — Ворона помолчала и почистила желтым клювом угольные с синим отливом перья. — Ладно, дело давнее. Так вот на камзоле герцога таких пуговиц осталось семь штук. Эту тоже возьми. Продавать будешь по одной. Надолго хватит.

— Да кто же их купит? — пробормотал Фома Кузьмич и проснулся….

Он выпростал из-под головы затекшую руку и посмотрел на яркий маслянистый блин луны на черном уже небе. Наступило полнолуние.

После трусливого бегства дворни державной старухи Фома Кузьмич пристроился жить в опустевшей каморке повара. Вернувшись к себе, он поправил одеяло на раскрасневшейся во сне дочке и опустился на свою раскладушку. Луна заливала каморку золотым волшебным светом. Спать не хотелось. Не раздеваясь, Фома Кузьмич прилег поверх тощего солдатского одеяла на кровать и стал вспоминать нелепый лесной сон. Вот ведь привидится говорящая курица в вороньем облике! К чему бы это? Ощутив что-то твердое, он полез в карман и вынул оттуда засиявшую в лунном свете пуговицу. Вот те раз! Он отлично помнил, как установил ловушку с ней перед тем, как залез в репейник и заснул. Проснувшись, сразу потащился домой. И мысли не было искать ночью пуговицу. Как же она снова оказалась в его кармане? Фома Кузьмич внимательно рассмотрел ее й только теперь заметил, что пуговица особенная. Не пустышка обычная, собранная из двух штампованных половинок, а тяжелое литое изделие. Он вспомнил слова приснившейся вороны, вскочил на ноги, плотно стиснул пуговицу в кулаке и резво пошел, побежал почти, будить благообразного старца, который когда-то, до тюремной отсидки, был ювелиром. Перепуганный и сонный старец не сразу понял, что от него хочет сосед, а когда наконец уяснил, торжественно извлек из сундучка лупу и инструмент. Провозившись минуту, старец спрятал инструмент и, пристально глядя на Фому Кузьмича, изрек:

— Золото. Червонное золото высокой пробы. Откуда у тебя?

— Нашёл, — сказал Фома Кузьмич и почему-то виновато улыбнулся.

Благообразный старец хмыкнул, покачал нечесаной бородой, спросил язвительно:

— В вороне?

— Не так чтобы, но вполне, — витиевато ответил Фома Кузьмич уже без улыбки.

* * *

Убедившись, что в чулане кроме сухофруктов ничего нет, Никодим Петрович начал буянить. Он постучал в забранное решеткой оконце, пнул сапогом дверь и призвал подчиненного к исполнению служебного долга.

— Федор, сучий сын, отопри дверь, сволочь! Даю тебе три минуты. Время пошло. Не отопрешь, напишу рапорт о несоответствии.

— Тогда я тоже напишу докладную о ваших делах с Ангелиной Степановной из управления, — огрызнулся член триумвирата. — Уж не знаю, как это понравится Ибрагиму Ивановичу, — съехидничал подчиненный.

—: Пристрелю как собаку!!! Сгною в обезьяннике!!! — взревел, уязвленный в самое сердце, Никодим Петрович. — Не было у меня с ней ничего. Чисто деловые.

— А вот и было, — не сдавался борец за чистоту рядов.

— Не было. — Было.

— Придавлю, как последнего клопа. Урою, — пообещал Никодим Петрович и стал грызть каменный сухофрукт.

— А Ибрагим Иванович наведывался ко мне с этой Ангелиной на прошлой неделе, — неопределенно сказала старуха Извергиль. — Представительный мужчина. Весьма и весьма.

— Да не было у меня ничего с его бабой, — с досадой повторил Никодим Петрович.

— Было, — вдруг тихо сказал аггел.

В чулане возникло тягостное молчание.

— Ну хоть бы и было, — спокойно согласился Никодим Петрович. — А тебя-то, терапевт, за что сюда сунули?

— За саботаж, — вздохнул аггел.

— За саботаж? — Никодим Петрович изумленно присвистнул. — Статья серьезная. Было это. Карали врачей за саботаж. Сурово карали. Тебя-то как?

— Сказали, что без права переписки.

И снова в чулане произошла нехорошая пауза.

— Чудны дела твои, Господи, — нарушил молчание Никодим Петрович. — Убил, что ли, кого?

— Могу ли убить, если спасаю для жизни вечной? Вина моя по их умыслу в том, что посулили они людям фонтаны греховные моим старанием, а я утолять их помыслы неправедные готов ли? И не спросивши, без ведома моего, распространили слух в народе. И как судить меня, если тем спасаю?

Произнеся эту невразумительную тираду, аггел горестно вздохнул и оглядел сокамерников, а точнее, сочуланников.

— Так, — сказал Никодим Петрович и принюхался. — Дух от тебя, терапевт, тяжелый. Ты, случаем, не одеколоном ли надрался? Или еще какую гадость пил? Колись, доктор!

— Дух материя субтильная, — прошептал аггел со значением.

Он произвел мановения, и на небрежно оштукатуренных стенах чулана распустились тюльпаны и дали сильный запах розового масла холодного отжима Затем аггел набрал из мешка горсть сухофруктов и жестом сеятеля бросил их на цементный пол каземата. И тотчас стены чулана раздвинулись, и выросли там смоковницы, перевитые виноградной лозой, и масличные деревья, тоже перевитые, и диковинные кусты со всевозможными гроздьями, и разнообразные кущи, и все, что положено в обычном райском саду. Аггел придирчиво оглядел сад, улыбнулся, напустил в него птичью мелочь с желтыми грудками, после чего, удовлетворенный содеянным, устало прилег под развесистой грушей сорта «дюшес» и назидательно молвил сержанту и старухе:

— Забудьте о зле и пребывайте в благости.

— Так, — сказал Никодим Петрович и понюхал зажатый в кулаке сухофрукт.

Низложенная королева свалки ничего не сказала, а, оглядев благодать, поджала сухие губы и задумалась о чем-то своем, старушечьем.

А ворона между тем показала себя худощавой даме со шрамом на левой щеке. И произошло это уже не в лесу, а совсем наоборот, в закрытом помещении реквизированного особняка старухи. Дама, которую, к слову сказать, звали Виолетой Макаровной, исполняла свои секретарские обязанности, приводила в порядок гостиную комнату особняка после заседания в ней властной тройки. Она поправила на столе тяжеленный письменный прибор из черного мрамора с прожилками, потрогала канделябр с оплывшими огарками свечей и хотела смахнуть пыль с портрета Клары Цеткин, когда вдруг услышала непонятное хлопанье крыльев и мелодичный мужской голос, назвавший ее дурой.

— Я? — возмутилась дама, обернувшись на голос.

— Дура и есть, — подтвердила птица, расположившаяся на буфете с изделиями из чешского хрусталя и набором мраморных слоников: — Мало тебе твои анархисты рожу попортили, так ты еще и в эту помойную смуту сунулась. Ну и кто же ты после этого?

Дама выронила из рук пыльную тряпку и присела в кресло Аксакала.

— В тебе голубая кровь благородного герцога, а ты орешь «Грабь награбленное!» — продолжала ворона. — Кого грабить-то собралась, дуреха непутевая? Ну, ладно по молодости лет путалась с рваниной, так пора и в разум войти. Тридцать три годка тебе нынче сравнялось. Сколько же можно в казаки-разбойники играть?

— Тридцать два, — шепотом поправила дама птицу.

— Тридцать три. Мать твоя на лапу дала девке, которая метрику оформляла. Такие обстоятельства случились, и ее понять можно, а тебя я никак не пойму. На кой ляд тебе далась шпана эта динамитная? Из-за атамана их смазливого?

— Из-за него.

— Ох, бабы-бабы! Вот и подвел он тебя под монастырь, хахаль твой ненаглядный. И сам загремел в гиблые места, и тебя оставил в розыске. Ведь ищут тебя, уж какой год ищут по отметине на роже.

Дама испуганно оглянулась и с укором взглянула на птицу. Ворона замолчала, потом перепорхнула на покрытый алым сукном стол и ловко устроилась на канделябре перед дамой.

— Ох, бабы-бабы! — с чувством повторила птица. — Ладно, поздно тебя перевоспитывать. Мне нужно заклятие с себя снять и исполнить обещанное твоему прадеду. Ты хоть знаешь, кто он был?

— Кто был?

— Ну, прадед по материнской линии. Дедов отец. Деда помнишь?

— Вот про деда не надо.

— Да одни мы, одни, — прохрипела ворона, но, оглядевшись, все-таки перешла на шепот: — Так вот, прадед твой был правителем герцогства Тосканского. Ах, какое герцогство было! — восторженно застонала птица. — Мечта! Греза! Одних голубятен с вольными кормушками было семь штук. А какие постоялые дворы с просторными закромами для лошадей! Как сытно и обильно в ту далекую пору потчевали лошадок овсом! Знаешь ли ты постоялый двор? — спросила ворона даму в ностальгической тоске и сама, оставаясь в ней, ответила: — Нет, ты не знаешь постоялого двора. — Ворона помолчала, вспоминая. — Но, конечно, были в герцогстве твоего прадеда и мерзости. Не буду врать, были. Коты! Тощие, коварные звери. Были. У вас они тоже есть, но по сравнению с теми, с тосканскими, ваши — голуби. Впрочем, знаешь, если в умеренных дозах для адреналина и моциона… Что такое жизнь без риска? — Ворона меланхолически примолкла, ожидая ответа. Но Виолета Макаровна не ответила, медленно приходя в себя. — Ах, ну что это я все о своем, о птичьем, — укорила себя ворона. — Вернемся к твоему прадеду. Так вот, богат он был несказанно. А богат был потому, что правителем герцогства он работал по совместительству, а основными его занятиями были магия и алхимия. Черные манускрипты с заклятиями читал и ведал он тайну философского камня. Золото плавил из какой-то вонючей дряни в любых количествах. Не знал куда девать. Пуговицы отливал из него и кокарды своим гвардейцам. Транжирил как мог, а что не мог, закалывал в тайные места. — Птица сделала паузу и многозначительно взглянула на даму. — Вот так, красавица моя, в тайные места золотишко закапывал. Ну и для отдыха, под настроение, твой прадед изредка творил фантомов. Ну, в этом деле успехи у него были поскромнее. Когда как творил. Иногда удачно, но если куража не было, — ворона хихикнула, — выходило черти-те что.

— Фантомов? — наконец собралась с мыслями Виолета Макаровна.

— Ну да, фантомов. Я вот, к примеру, фантом. Но я удачный фантом. Очень удачный.

— Вы фантом?

— Ну да. Плод его мысли и фантазии.

— Как это?

— Ну, смотри. Видишь меня?

— Вижу.

— А сейчас?

— О Господи. Где же вы?

— Тут я, тут. Не пугайся. Это я так. Пошутила.

— А когда вас нет, вы не самом деле есть?

— Что? — Ворона распушила хвост и внимательно его рассмотрела.

— На самом деле.

— Дура ты все-таки, — сказала ворона после задумчивой паузы. — Отвлеклась я. Вернемся к нашим баранам. Да. Так вот. Мой повелитель, Великий Герцог Тосканский, повелел мне в день твоего тридцатитрехлетия открыть тебе…

— К кому вернемся? К баранам? Опять пошутили? Ворона щелкнула клювом и обернулась на едва слышный скрип двери.

В гостиную бочком, прижимая к груди томик Флобера, проник Аксакал.

— Вы тут, товарищ Виолета? С кем это вы? Я вам не помешал? Хотел тут поработать с литературой.

— Я? Я тут с птичкой. — Виолета Макаровна подняла с пола тряпку. — Мы тут прибираемся.

— Ну что же, — вождь задумчиво покачался на пятках, — продолжайте, товарищ. Не буду вам мешать. А птица у вас великолепная. Замечательная птица. Простая, народная пичуга без интеллигентских изысков и буржуазной демагогической фанаберии. Мудрая птица. Ворона, кажется. Я прав?