— Риччи, — проворковал, все еще благодушествуя, хозяин, — смотри, какая у нас тут забавная собачка! Лохматая, дворняга небось…

— Стоять, бешеный! — заорал пацан, накручивая на руку поводок и изо всех сил пытаясь удержать уже бьющегося в ярости Стивена. — Вы бы убрали свою собаку! — крикнул он в сторону хозяина Риччи.

— А что, псинка с характером? — улыбнулся тот, но на всякий случай придвинулся поближе к доберману.

Риччи застыл, мелко дрожа хребтом, и я увидел в его глупых глазах начало понимания того, что перед ним кобель, а потому — враг. Низкий рокот начал подниматься в добермане откуда-то снизу — от желудка.

— Вы все-таки возьмите его на поводок, — посоветовал я хозяину Риччи. — Скотч-терьеры страха не знают, и бойцы они отчаянные.

— Слушай, мальчик! — крикнул хозяин, когда Риччи залаял редким ржавым лаем. — Ты бы увел своего песика подальше, раз он такой крутой…

Мальчик захихикал.

— Сомневаюсь, чтобы у меня вышло. Вы лучше сами уходите. Стивен слушает только бабушку… Заведите вашего в дом, пока я его оттащу. Молчать, дурак чертов! Гулять! — Он рванул поводок обеими руками, волоча сипло ревущего Стивена прочь от подъезда, за дверью которого скрылись оба побежденных — расстроенный хозяин и исходящий бессильным лаем Риччи.

В наступившей тишине я прикурил новую сигарету, наблюдая, как враз угомонившийся скотч-терьер невозмутимо пересекает покрытую выбоинами подъездную дорогу и направляется к скверику. Минут через двадцать эта парочка возвратилась. Скотч был грязен, как столетний козел, но, видимо, доволен прогулкой. Он поднял на меня семитский взгляд, повернув бородатую горбоносую морду с высоко стоящими ушами, и мне показалось, что он насмехается над нами — такими суетливыми и озабоченными.

За столом, отогревшись, вместо следственных бумажек я придвинул к себе журнал учета жильцов дома и нашел квартиру номер двадцать четыре. Пацан звался Николай Романов и стоял в списке последним. Первой же, а следовательно владелицей квартиры, значилась Сабина Георгиевна Новак. Возраст не указывался, но, по всей вероятности, ей было около семидесяти. До сих пор я как-то не обращал на нее внимания, больше приглядываясь к скотчу, но память все-таки зафиксировала образ рослой, крепкой и худощавой старухи с сухой веснушчатой кожей, с небольшими блекло-голубыми глазами, в брюках, коротком темно-синем плаще на меховой подкладке и в берете, из-под которого торчала рыжеватая прядь.

Когда она проходила мимо со своим псом, то всегда приветливо улыбалась и кивала. Зубы у нее были искусственные, рот не накрашен, спина на удивление прямая. И каждый раз я ощущал, какая мощная энергия исходит от этой пары. Как от высоковольтной установки. Без собаки Сабина Георгиевна из дому никогда не показывалась…

Следующим в списке значился Романов Павел Николаевич. Внешне он несколько напоминал скандально знаменитого адвоката Якубовского, но это был как бы слегка засаленный и бездарно скопированный славянский вариант. Семейство вселялось в дом во время моего дежурства, уже под вечер, однако даже занятый паркующимися на ночь машинами, я отметил, что Павел Николаевич не слишком контактен и совершенно не склонен таскать тяжести. Он сдержанно руководил грузчиками, в промежутках наблюдая за тещей, которая, отпустив Стивена, тут же с упоением полезшего под ноги работягам, складывала в отдельный угол вестибюля личные вещи. Пацан деловито сновал взад-вперед, а его мать оставалась наверху, в квартире. То, что именно она приходится Сабине Георгиевне дочерью, я понял, когда Романов, отпустив грузчиков, обратился к пожилой женщине: «Вы тут ночевать собираетесь? Или, может, мне ваши узлы тащить?» На что Сабина ответила:

«Позовите Женю и все заберите, а я пока выгуляю как следует Стивена».

Я сидел в своем углу, было уже темно, время близилось к десяти, но Павел Николаевич подчинился без звука: вызвал жену, забрал тещин скарб, а она возвратилась минут через сорок, румяная, слегка замерзшая, без перчаток, и бодро проследовала к лифту. Скотч шел рядом с видом лорда-хранителя британской короны и даже не покосился в мою сторону.

Дочь Сабины звали Евгения Александровна Романова — это также было зафиксировано в списке жильцов. Больше там ничего не было, кроме телефона, который я и без того хорошо помнил, и я убрал журнал в ящик стола…

После обеда Лиза Плетнева вывезла на прогулку своего трехмесячного сына. Красота Лизы ничуть не поблекла от того, что ее бросил муж, скрывшийся в неизвестном направлении после той жуткой ночи в двадцать четвертой. Вернее, Рафаэль так и не возвратился из своей командировки, отчего старшие Плетневы были на седьмом небе от счастья. И что странно: Лиза всю эту весьма драматическую историю как бы вовсе не заметила только в последние недели перед родами она изредка спускалась в мои дежурства вниз, выходила, переваливаясь, во двор и стояла, выпятив громадный живот под широкой шубой из искусственного меха, среди темных силуэтов машин, глядя то на падающий снег, то в далекое и холодное небо. Меня она выбрала, думаю, в качестве товарища по несчастью. Но об этом мы с ней не говорили. Я спрашивал, как поживает отец — художник Плетнев, она кратко отвечала; ее же, казалось, интересовали только мелочи моей жизни — институт, дежурства, не холодно ли ночами в подъезде.

Когда я вернулся с Севера от родителей, Лиза уже родила здорового крепкого мальчика, которого назвали Ванька. С тех пор я видел лишь озабоченно-счастливые фиалковые глаза Лизы, замотанную Фаину Антоновну — ее мать, а чаще всего нагруженного пакетами самого Андрея Павловича. У него все-таки выпадала минутка, чтобы выкурить со мной сигарету; именно от художника я узнал, что Рафаэль арестован в Ростове и окончательно влип, что Фаина Антоновна души во внуке не чает, а Лиза оказалась образцовой молодой мамой… Пару недель назад я посетил Плетневых — их двадцать восьмая пахла сырыми пеленками, в окно косо било утреннее солнце, а семейство квохтало над смугло-розовым энергичным и щекастым Иваном Рафаэлевичем Плетневым. Я принес ему игрушку и упаковку памперсов, на что Лиза, смеясь, заметила, что эти — для девочек, чем меня сильно озадачила. Пить вино мы с Плетневым спустились ко мне, а через час Фаина телефонным звонком прервала нашу оживленную дискуссию о постмодернизме…

Я помог Лизе спустить по ступеням коляску, где сопел ее ненаглядный, и она, важно кивнув, с некоторым усилием вывезла ее на асфальтированную дорожку, ведущую в сторону проспекта. Лиза мне всегда нравилась, а рождение ребенка начисто убило в ней с трудом скрываемое беспокойство, свойственное девушкам ее возраста. Теперь она была крепко привязана к миру, в котором еще год назад пыталась высмотреть что-то запредельное. Моя же дурочка Зоя…

Я решительно взялся за протоколы и к сумеркам переписал практически все. В перерыве, перекусив бутербродами и кофе и покурив с Ани Дезье, исторической писательницей с шестнадцатого, я помог лысому Диме из четырнадцатой квартиры сменить покрышку на его «шевроле». Пока мы там кряхтели, художник забрал Лизу и внука, а вместо них выполз Чуйко со своей овчаркой, пьяный в дым; потянулся народ с работы, и, наконец, вернулся Поль. По обыкновению, сейчас он поставит машину, заглянет к себе на первый, вымоет руки, влезет под душ, сделает пару звонков и, прежде чем залечь перед видушкой, выйдет на часок ко мне на вахту — потолковать о делах и скорее всего пропустить глоток-другой.

Мы сидели с Полем перед подъездом, под прожектором, освещавшим стоянку, на скамейке, которую мой сменщик Полицай Кузьмич собственноручно сколотил прошлой осенью под зарешеченным окном вестибюля, за которым находился наш пост.

Сын нигерийской саванны, он же предприниматель-мясоторговец и бывший студент-биолог, в тулупе до пят и шапке-ушанке, надвинутой на глаза, цедил из пластикового стакана водку «Попов», смешанную с ананасовым соком. Я пить отказался, съел два ледяных банана, полплитки шоколада и кусок сыра, а теперь, вполуха слушая Поля, курил и накачивался кофе перед бессонной ночью, краем глаза следя за входом. Поль в который уже раз за эти три месяца допрашивал меня — не пора ли ему жениться? Дело в том, что в новогоднюю ночь он познакомился с девушкой Ионной, она ему нравится, но есть проблема. Девушку шокирует профессия Поля, однако и от подарков она не отказывается.

— Она оставалась у тебя ночевать? — спросил я. Поль подумал и кивнул, расплываясь в дурацкой улыбке.

— И как?

— Тримендес! — Поль со свистом втянул воздух.

— При чем же тут то, что ты торгуешь мясом?

— Ему кажется, что это портит мой имидж.

— Кому это — «ему»?

— У девушки есть отец. Фазер.

— А кто этот фазер?

— Бизнес, — коротко ответил Поль. — И у него трудности с налоговой.

— А у тебя?

— У меня все о'кей.

— Так женись. У отца одной заботой будет меньше.

— Он боится…

— Кто — «он»?

— Нонночка.

— Чего это?

— Что у меня будут трудности.

— Тогда не женись.

— Ай лав хе.

— А она?.

— Йеа! — Поль тряхнул остриженной под ноль головой.

— Ну так женись…

Наш диалог, чем-то напоминавший переговорный процесс по вопросу о вступлении в НАТО, прервал все тот же шотландский терьер по имени Стивен. Он уселся прямо передо мной и, не мигая, стал гипнотизировать мою левую руку, в которой был зажат ломтик голландского сыра. Я застыл, скосив глаза, и на другом конце длинного поводка обнаружил дочь Сабины Георгиевны в накинутой на плечи кроличьей серой шубейке, но в комнатных тапочках. Женщина на нас не смотрела.

Подняв расстроенное лицо к мутному небу, она беззвучно шевелила губами.

Я украдкой протянул псу сыр. Он мгновенно его проглотил, облизнулся и снова выразительно уставился мне в глаза.

— Водочки плеснуть, май фани литл папи? — ласково осведомился Поль.

Стивен зарычал.

Женщина обернулась. Я увидел припухшие веки без ресниц, маленький, крепко сжатый рот и голую короткую шею, криво прикрытую фланелевым халатом.

— Иди погуляй, Степан, — бесцветным тонким голосом произнесла Евгения Александровна, — не приставай к людям.

Она шагнула к неподвижному, как изваяние, псу, нагнулась, тяжело вздохнув, и щелкнула замком карабина на ошейнике. При этом шубка ее соскользнула с плеч, женщина уронила поводок и неуклюже покачнулась, разгибая спину. «Гулять!» — повторила она и, отвернувшись, стала поправлять шубу.

Я шепнул скотчу: «Давай!» — и одновременно сунул в его пасть еще кусок сыра, затем поднял поводок и подал его женщине. Когда Стивен скрылся среди машин, Поль вдруг встрепенулся и галантно уступил Евгении Александровне свое место. Она кивнула и уселась со мной рядом, а Поль, прихватив с собой недопитый «Попов», отправился к себе — ждать звонка от девушки Нонны. Не исключено, что еще сегодня я ее увижу…

— Сигарету? — спросил я женщину.

— Я не курю, — последовал ответ. Мы с минуту молчали, глядя на снующего между колес Степана.

— Как чувствует себя ваша матушка? — решился я прервать паузу.

Женщина вдруг коротко и зло засмеялась, затем спохватилась и вежливо ответила:

— Уже лучше, спасибо.

— И все-таки? Что говорят врачи?

— Ночью у нее был легкий сердечный спазм, а под утро она нас всех подняла с постели, — проговорила женщина. — В восемь муж вызвал «скорую» и ушел по делам… Павлуша… Павел Николаевич очень огорчился. Когда мама болеет, в доме никому нет ни минуты покоя… Она очень требовательна и невыносимо капризна.

— Ну, — проговорил я примирительно, вспомнив жизнерадостный взгляд Сабины Георгиевны, — люди ее возраста трудно переносят недомогания, особенно ранней весной.

— Вы так полагаете? — иронично спросила женщина и, обрывая беседу, вдруг закричала:

— Степан, ко мне! Домой!

Стивен-Степан никак не реагировал.

— Степан! — с досадой повторила Евгения Александровна. — Ну и упрямец, — пробормотала она, — под стать своей хозяйке. Я ухожу! А ты, непослушный пес, оставайся…

Женщина встала и шагнула к входной двери. Степан в это время уже сидел у моей ноги, преданно глядя на скамью, где в салфетке горбились остатки сыра.

— Иди-ка, друг, к хворой Сабине, — сказал я едва слышно, угощая пса. — Не заставляй людей нервничать.

Вскоре и я вернулся в подъезд, скрылся в своем закутке и развернул «Московские новости». На часах было восемь тридцать пять. Все кому положено уже вернулись. Те же, кто рискнул выбраться из теплого логова в сырую ночь, явятся еще не скоро. Псы нагулялись, а кошки улеглись спать. Папа-бизнесмен привез свою Нонночку в гости к Полю на дребезжащем дизельном «мерседесе», но я вновь не разглядел ее, занятый беседой с писательницей Дезье, снова выбравшейся покурить и потрепаться.

Без десяти одиннадцать мимо меня, не здороваясь, с торжественно-озабоченным лицом проследовал Павел Николаевич Романов. Пальто его пониже пухлой спины было заляпано грязным снегом, ботинки чавкали с детским голодным звуком; в одной руке он сжимал початую сдобную булку, в другой покачивался портфельчик. Из красно-коричневой свиной потертой кожи, вроде тех, с которыми в тридцатые чиновники известного ведомства исправно бегали на службу, так же поздно возвращаясь к семейному очагу.

Странная у него была походка — семенящая, вприпрыжку, и в то же время он ухитрялся косолапить и шаркать подошвами, будто на плечах у Павла Николаевича лежал неподъемный груз.

Глава 3

Я и помыслить не мог, сдавая поутру следующего дня дежурство Анне Петровне, что мое размеренное существование ночного портье закончилось.

В тот самый момент, когда распаренный, опаздывающий почти на час, с головой, гудящей, как сталеплавильный цех, после беспокойной ночи, я влетел в одну из комнат следственного управления, где проходила моя практика, — Сабина Георгиевна Новак нажимала кнопку звонка квартиры Плетневых. Под мышкой у нее, завернутая в газету, находилась книга Стивена Кинга «Бессонница».

Дверь открыла Фаина Антоновна и приветливо улыбнулась гостье.

— Прошу, — проговорила Плетнева, — у нас как раз пауза. Можно попить кофейку. Ванька заснул…

Они прошли на кухню, где на плите уже вскипал чайник, а на столе, на полотняных салфетках, по обе стороны от вазочки с крекерами стояли фарфоровые чашки, сахарница и банка растворимого «Максвелл».

— Спит? — Сабина Георгиевна кивнула и осторожно пробралась в угол красного кухонного диванчика. — А Лиза где?

— Тоже спит. Сегодня парень поднялся в четыре.

— А почтенный Андрей Павлович? Он разве не выпьет с нами кофе?

— Я ему отнесла, — сказала Фаина Антоновна, усаживаясь напротив Сабины.

— Он сегодня работает… Вы замечательно выглядите, дорогая.

— Спасибо. Взаимно. Я чувствую себя отлично, особенно после того, как дочитала книгу, которую вы мне так любезно порекомендовали. Прекрасный автор, и роман отменный.

— А вы читали, Сабиночка, «Салимов удел»?

— Нет, — оживилась гостья. — Но что-то слышала, По-моему, это о вампирах?

— Что вы! — махнула смуглой рукой Плетнева. — Какие вампиры… Эта книга — о любви.

Они понимающе переглянулись. Откуда мне было знать, что этих двух совершенно разных женщин мгновенно объединила страсть к королю леденящих кровь иносказаний и уже больше месяца они то и дело обменивались книгами Стивена Кинга, которыми в изрядном количестве владела каждая. Благо эти романы, пусть и в жутких переводах и в безобразном виде, исправно выходили огромными тиражами.

Фаина Антоновна была настолько привержена творчеству этого плодовитого писателя, что я бы нисколько не удивился, обнаружив ее во главе клуба поклонников автора «Мертвой зоны» и «Сияния». Во всяком случае, в нашем доме она уже обрела единомышленника.

Обе они, рослые, с прямыми, как бы вовсе не гнущимися спинами и полными воодушевления глазами, сидя за тесным кухонным столиком, допивали остывший кофе. Сабина Георгиевна казалась посуше и попроворнее располневшей в последнее время Плетневой, но ни это обстоятельство, ни разница в возрасте никак не влияла на их приятельские отношения.

— Еще? — Фаина Антоновна кивнула на опустевшую чашку Сабины.

— Достаточно, милочка. — Гостья поправила салфетку и, смущенно одернув манжет старенького спортивного костюма, поерзала на жестком сиденье диванчика.

— Я, собственно, к вам по делу. Это не имеет отношения к книгам…

— Минутку, Сабиночка. — Плетнева повернула горбоносое смуглое лицо к коридору, вслушиваясь, и, успокоившись, придвинулась поближе к столу. — Показалось… Итак, что же вас беспокоит?

— Мне… — довольно низкий хрипловатый голос Сабины Георгиевны дрогнул, — я, видите ли, нуждаюсь в консультации лица, имеющего отношение к юриспруденции, но, так сказать, приватным образом. Не выходя из дома, если угодно.

Плетнева знала, что Сабина после войны отсидела свое, но ей был также известен факт ее полной реабилитации.

— Вам, очевидно, требуется нотариус? — Фаина Антоновна на секунду как бы тоже замялась. — Но в доме у нас подходящего человека нет. И поблизости тоже. Ваша покойная соседка, Светлана Сергеевна Македонова, работала в нотариате. Ее услугами пользовался весь дом… Оказывается, ее муж впрямую был причастен к ее смерти. Только подумать!..

— Вы мне уже рассказывали об этом, — сухо перебила Сабина Георгиевна. — Нет, без нотариуса я пока обойдусь… Мне нужен специалист по уголовному праву..

— У вас неприятности? — живо откликнулась Плетнева. — Помните, у Кинга в романе…

— Не фантазируйте, дорогая, на пустом месте, — проворчала Сабина. — Мне нужно задать пару вопросов — и только. Желательно не выходя из подъезда.

И тут Фаина Антоновна вспомнила о моей скромной персоне.

— Есть! — воскликнула она. — Как же! Такой толковый мальчик, к тому же приятель Лизы… Да вы его знаете, Сабиночка, — он дежурит в нашем подъезде.

Вполне воспитанный молодой человек, хотя и выглядит несколько экстравагантно.