Помоги проекту - поделись книгой:
Но я не стал терпеть, я вспомнил, что когда больно, можно кричать, и заорал. А потом попытался отпихнуть от себя Сабжа, но что-то вцепилось в мои руки, что-то удерживало ноги, и даже голову я не мог поднять, только извивался всем телом, как в эпилептическом припадке, выгибался и падал. Кричать, срываясь на визг, – вот и все, что мне оставалось. Крик, судорожные движения парализованного тела и вечность боли, вспыхивающая созвездиями перекрученных сухожилий, вывернутого наизнанку кишечника, спорадически освобождающегося мочевого пузыря, горячей крови, стекающей из ноздрей в рот... Иногда боль смешивалась с яростью, и получался жуткий коктейль бессилия, но я пил его, потому что ничего другого мне не оставалось. Думаю, в эти мгновения я мог бы перегрызть себе руку, только чтоб избавиться от пут и достать ублюдочного старика, терзающего мою плоть. Но, к счастью, я не мог добраться до своих рук. Я сказал – мгновения, поскольку, как позже я выяснил, выведение яда ублюдков из моего организма заняло едва ли четверть часа.
А потом все кончилось: боль ушла, ушла мгновенно, и я, открыв глаза, увидел перед собой знакомое лицо Сабжа.
– Все, – устало сказал он.– Если пообещаешь, что не перегрызешь мне глотку, мы тебя развяжем.
– После того, что он тут орал, я бы подержала его так еще пару часов, – откуда-то сбоку сказала Буги.
– Развязывайте, – ответил я. – У меня такое ощущение, что я побывал в аду и выполз оттуда с полными штанами говна.
– Насчет ада не знаю, а вот обосрался ты точно, – кивнул Сабж. – Но это нормально, так происходит со всеми моими пациентами, так что расслабься. Тебя что, никогда Проводники не лечили?
– Нет, никогда. – Буги уже отвязала шнурки, которыми мои запястья были привязаны ко вбитым в землю колышкам, и я осторожно сел, прислушиваясь к тому, как реагирует на движения организм. Нормально, как будто и не было несколько часов назад горячечного жара. – Мне вообще до сих пор везло, Сабж.
– Что-то у тебя с реакцией, брат, – недовольно проговорила Буги, отвязывая мои ноги, – раньше ты бы не дал этому ублюдку уйти. И достать себя так легко не позволил бы.
Я медленно встал. Волна вони, разбуженная движением, чуть не вызвала рвоту.
– Я два года пиздился только с местечковой гопотой, – пожав плечами, ответил я, – немудрено. Мне надо помыться.
– В баке полно воды, – кивнул Сабж.
– Смотри, чтоб эти два года не обошлись нам с Сабжем слишком дорого, – все так же хмуро сказала Буги.
Она смотрела на меня с откровенным сомнением. Это, конечно, было обидно, но я понимал, что она права. Замедленная реакция сталкера могла подвести всю группу. Уверен, в тот момент Буги размышляла, не проще ли прервать трип и вернуться. Уверен, потому что и сам бы так думал на ее месте. В тот момент трещина между нами стала еще чуть больше за счет пары метров презрения молодого профессионального бойца к стремительно сдающему позиции старому. Но я не позволил себе об этом думать. Я повернулся к Буги и Сабжу спиной, разделся и долго и старательно отмывался от блевотины, кала, мочи, крови и всего того, что выплеснул мой организм в процессе очищения.
Когда я закончил, Буги и Сабж уже доедали свои порции, сидя у небольшого костерка. Моя, на бумажной тарелке, лежала на камне.
– Выходим завтра утром, – сказала мне Буги, – поешь и постарайся сегодня выспаться, чтобы окончательно привести себя в порядок.
– Я могу идти, Буги. Я в порядке.
– Нет, ты не в порядке, Макс, и я не хочу рисковать. Если бы я знала, что ты настолько сдал, я бы не согласилась идти в трип с тобой. Так что отдыхай и постарайся не подвести нас снова. К тому же Сабжу надо восстановить силы. Если погода завтра будет лучше, попробуем идти быстрее.
35. И на том спасибо
Погода, капризная в этих местах, как нигде больше на всем планетарном диске, сменила гнев на милость, и весь следующий день стояла пасмурная и неприветливая. Для нас это было то что надо. Небо, укутанное в низкие, стремительно темнеющие дождевые облака, готовые в любую минуту превратиться в тучи; внезапно затихшие заросли за бетонными плитами, укрывающими Пятую магистраль (раньше, до войны – наоборот, бетонные плиты прятали мир от выхлопных газов, которые переполняли магистраль); редкие, но стремительные, сбивающие дыхание порывы ветра...
– Сколько до ближайшей Нулевой, Сабж? – спросила Буги, поудобнее перехватывая дробовик-камнемет.
– Двенадцать километров, – прикрыв глаза, ответил Сабж. – Она как раз на выходе с Пятой.
– Пробежимся, мальчики?
И мы побежали, уже в который раз за этот трип. Бежалось легко, даже тогда, когда ветер вдруг начинал бить прямо в морду.
Дождь, злой и стремительный, прошелся над магистралью узким лезвием и унесся куда-то в сторону границы. Он продолжался не дольше десяти минут, но за это время ущелье магистрали превратилось в грязную канаву. Многочисленные ручьи сбегали со склонов по обеим сторонам дороги, просачивались сквозь щели между бетонными плитами и несли вниз жидкую грязь и мусор. Бежать уже было невозможно, даже быстро идти стало трудно. И все же мы продвигались достаточно резво.
– Вот доберемся до Нхаба-Уо, и я покажу вам одно занятное местечко, – пообещал Сабж.
– Давай сначала доберемся, – ответила Буги. Все это время она была напряжена куда больше обычного, и я понимал, почему: она больше не доверяла моей реакции и решила, что может надеяться только на себя и на Проводника.
Сильный ветер разогнал облака, небо мгновенно очистилось и снова налилось раскаленной сталью. Солнце начало припекать, высушивая грязь под ногами и нашу одежду. Возвращалось пекло.
Когда до Нулевой оставалось не больше получаса, Сабж остановил нас.
– Похоже, впереди проблема. Еще одна стая серых ублюдков. И их гораздо больше, чем вчера.
– Обойти сможем? – спросила Буги и бросила на меня короткий взгляд. Я притворился, что ничего не заметил.
– Только если уберемся с магистрали. Но там не лучше, ты же в курсе: вокруг городов постоянно до хрена всего болтается.
Это была правда. Никто не знал, почему, но лесных тварей тянуло к руинам, хотя в города входили немногие. Впрочем, там и своих обитателей хватало. В результате пригороды всегда напоминали муравейник. Так что сомневаться не приходилось: на подходах к Нхаба-Уо у нас будут проблемы. Пробиваться пришлось бы наверняка, как и любой группе на нашем месте. Вот только Буги уже не была уверена в полноценности нашей группы.
– Буги, – я постарался говорить ровно, и это, черт побери, было не так легко, – все будет нормально, я справлюсь.
– Не уверена. – Она покачала головой. – Прости, Макс, но если что-то пойдет не так, ты подставишь не только себя.
– Я в курсе. Будем прорываться. Иначе все равно не пройти.
– Это точно, – кивнул Сабж. – А Нулевая нам нужна. Мне надо отдохнуть перед городом, там всегда сложнее ориентироваться, мешает бетон. Да и пожрать не мешало бы.
– О’кей. Макс, готовь гранаты.
Мы вытащили из мешков игрушки Моргана-младшего и начали продвигаться дальше. Прятаться и соблюдать тишину было бесполезно, у серых ублюдков тонкий слух, отлично развитое обоняние и прекрасное зрение. Подойти к ним незаметно можно, только если стая дерется из-за добычи.
Они ждали нас сразу за поворотом. Впереди стоял огромный самец с порванными ушами и покрытой многочисленными шрамами мордой. Это был настоящий боец, не раз доказавший свое право править самками. Кроме него, в стае было еще трое самцов – но еще недостаточно взрослых, чтобы бросить вызов старику-вожаку и либо победить его в кровавой схватке, либо проиграть и покинуть стаю. Последнее случается нечасто, поэтому так мало самцов серых ублюдков. Как правило, из выводка остается только один, который и становится во главе стаи. Но даже те, кто выживает в схватке с вожаком и сбегает, вынуждены со временем снова драться. Неважно, будет ли это та же самая стая или нет, рано или поздно стремление к себе подобным и необходимость продолжения рода бросят изгнанника в драку. Он либо победит, либо проиграет, и тогда самки сожрут труп неудачника. Каннибализм у серых ублюдков – обыденное дело. Они сами добивают тяжело раненных или больных сородичей, не способных быстро передвигаться и быть полезными на охоте. Слабых, старых,
В своих монографиях Полковник не раз сравнивал нравы серых ублюдков с религиозными устоями древних нордлингов, поклонявшихся Одайну, жестокому богу, и считавших позорной смерть от старости или болезни. Возможно, у серых ублюдков была своя, ублюдочная, Вальхалла...
Помимо вожака и молодых самцов, в стае было десятка полтора самок. По большей части молодых, ровесниц самцов-подростков. Но это не делало их менее опасными: серые ублюдки рождаются бойцами, уже на втором месяце жизни они участвуют в охоте.
Старый самец умер быстро, вряд ли успев почувствовать боль. Наши с Буги гранаты рванули почти одновременно, прикончив его, одного из подростков и двух самок. Остальные ринулись нам на встречу. Я успел кинуть вторую гранату, но убил лишь одну самку и сильно поранил другую: она начала с визгом кататься по земле.
Буги прицелилась из дробовика. Один из подростков рухнул с размозженной мордой, второго зацепило, но он только взвизгнул, коротко дернулся и бросился на Буги. Я снял его в полете, и она легко отскочила от падающего трупа. Почти тут же взвились вверх две бежавшие за подростками молодые самки. Одну прикончила Буги, вторая рухнула, охваченная пламенем, – это начал действовать Сабж.
Сложности начались потом. Самки внезапно рассредоточились. По центру шли три молодые пары. Они атаковали в лоб, и если бы не примитивная, но результативная стратегия, которой серые ублюдки пользовались на охоте, разобраться с ними было бы несложно. Но пары действовали одновременно: одна бросалась в ноги, стелясь по земле, вторая прыгала. Тем временем опытные взрослые самки атаковали с флангов. Они бросались на бетонные плиты, ограждающие Пятую магистраль, отталкивались от них и нападали на нас. Мне уже приходилось видеть такие приемы, правда, не на дороге. Точно так же серые ублюдки дрались в лесах, прыгая и отталкиваясь от деревьев.
Мы успели положить одну пару и прыгнувшую самку из второй, когда и у меня и у Буги кончились заряды. Перезаряжать было уже поздно. Сабж успел сжечь атаковавшую нас в ноги вторую самку из пары. Я увернулся от взрослой сучки, летевшей от бетонной стены. Буги не стала уворачиваться, а просто перехватила дробовик и прикладом разнесла ей череп.
Против нас осталось пятеро. Самка, промахнувшаяся по мне, развернулась и бросилась снова. Я не видел, что творилось с остальными. Но уже выхватывая биту, услышал дикий визг. Сабж превратил одну из молодых самок в факел.
Четверо.
Я ждал, что взрослая самка бросится на меня, и замахнулся в расчете на это. Но она кинулась по земле мне в ноги. Краем глаза я успел заметить, как в воздухе мелькнула серая тень. Я не размышлял, мое тело действовало само по себе, ринувшись вперед и чуть в сторону от стелящейся по земле серой сучки. Что-то толкнуло меня в плечо. Я смог устоять на ногах, но моя бита ударила в землю, не задев самки.
На плиту передо мной прыгнула молодая самка, оттолкнулась могучими лапами и бросилась на меня, разворачиваясь в полете. Я ударил почти без замаха, но ее собственной инерции хватило для того, чтоб удар получился достаточно сильным: он пришелся ей на грудную клетку, и я явственно услышал треск ребер. Взрослая самка развернулась и уже присела для прыжка, когда яркое голубое пламя охватило ее шкуру.
– Сабж!
Крик Буги звучал, словно сквозь стену. Я оглянулся и увидел, что она катается по земле, сжимая брылья одной из тварей, в то время как вторая, раненная, истекающая кровью, но все еще живая и озверевшая от боли, подползает с другой стороны. Из бока у нее торчал кол Буги. Это должно было убить самку и убило бы, но боль придавала этому отродью сил, и оно наверняка успевало доползти до Буги. Я подскочил и разнес ее хренову башку битой, а потом схватил за загривок ту, что сцепилась с Буги, уперся коленом ей в хребет и тянул до тех пор, пока не услышал, как ломается ее позвоночник.
– Ты цела?
Буги медленно встала на ноги, посмотрела на свою растерзанную футболку и сорвала ее. Ни царапины. Только грязь и синяки.
– Я звала Сабжа, – устало прохрипела Буги, – но все равно спасибо.
– Твоя благодарность не имеет границ, – покачал головой я и отошел.
– По крайней мере, теперь я знаю, – сказала мне в спину Буги, – что ты еще на что-то годишься.
– И на том спасибо.
– Хватит ругаться, – еле слышно проговорил сзади Сабж. – Мне нужно в Нулевую, иначе я сдохну на хрен.
Он сидел на коленях, упираясь обеими руками в землю. Его тело била мелкая дрожь.
– Потерпи, Сабж, – сказал я, подхватывая его под мышки и приподнимая, – скоро мы будем на месте.
Нулевую уже было видно. Я взвалил Проводника на плечо и, спотыкаясь, поволок, удивляясь, какой тяжелой вдруг показалась мне эта ноша. За мной, матерясь сквозь зубы, поплелась Буги.
Следующий отрезок вечности мы лежали грязными, измазанными в чужой крови лицами к небу, закрыв глаза и жадно хватая ртами воздух. Вот только не толклись в голове толстовские мысли, вообще никаких мыслей в тот момент не было, лишь всплывало иногда, что на случай, если Сабж начнет блевать, неплохо бы отползти в сторону. Но я не отполз – не было сил. А Сабж не проблевался.
По-моему, я так и уснул там.
36. Я не говорю: «Не уверен», я говорю: «Не знаю»
– Выходим через полчаса, – сказала Буги, роясь в ящиках.
Я со странным чувством разглядывал огромный синяк и царапины на ее спине, полученные, видимо, в момент падения. Никогда не думал, что мысль об уязвимости другого человека может быть такой успокоительной. Пусть это были не кровоточащие борозды, а всего лишь синяк и царапины, все равно лучше, чем ничего. Впрочем, едва осознав, о чем думаю, я сразу же постарался переключить свои мысли на другое. Считайте это суеверием, но во время трипа мне было выгоднее считать Буги неуязвимой. А потом... потом будет видно, решил я для себя.
Не то чтобы я поверил Буги, когда она заявила об окончании ее охоты на меня, просто она вполне могла сказать это, чтобы я не ударил ее в спину. В принципе, логично, ведь я не ангел и считаю, что вероломство иногда возможно. Особенно когда речь идет о собственной шкуре. Другое дело – смог бы я ударить именно Буги? Не знаю. Я не говорю: «Не уверен», я говорю: «Не знаю».
В течение всего трипа я гнал из головы мысли о том, что оказался практически в такой же ситуации, как Буги. Все эти сопли, называемые любовью, мы оба раньше считали обывательской чушью, возникающей от скуки и обыденности. Но оказалось, дело куда серьезнее. Может быть, это и правда чушь – любовь или, я бы даже сказал, необходимость любви: когда тебе нужно, чтобы рядом был другой человек, с которым ты можешь быть самим собой и при этом позволяешь ему не снимать маски, – и характерна она только для людей. Если это так, то я,
Короче, наши проблемы с Буги в чем-то схожи. Только у нее есть на ком выместить злобу и разочарование, есть то, чем она, пусть временно, может заполнить пустоту, которую теперь научилась замечать и осознавать. А у меня?
Я не рассказал ей и уже не расскажу, как, узнав о самоубийстве Марты, прошел под проливным дождем в одной рубашке все двенадцать километров до фермы ее мужа. Я желал только одного – дотянуться до его шеи и перегрызть кадык. Я тоже хотел заполнить пустоту, я тоже научился ее замечать...
Но когда я пришел, вышиб дверь и ворвался в дом, он был пьян в дупель и ни хрена не понимал. Я даже не уверен, помнил ли он о том, что его жена только что перерезала себе вены.
Хотя зря я так... Может, и он тогда понял, что такое пустота, пусть на своем тупом, примитивном, быдлячьем уровне, но понял. И пытался заполнить ее тем, чем всегда спасался – пойлом, блевотой, утренним похмельем и снова пойлом.
Я так и не тронул его тогда. Я решил вернуться в Эпицентр.
Так вот, если бы у меня была возможность заполнить пустоту – смог бы я остановиться, послушаться разума? Не знаю. Я не говорю: «Не уверен», я говорю: «Не знаю».
37. О скотных дворах
Придя в себя – а на это потребовалось около двух часов, – Сабж молча поднялся и подошел к границе Нулевой. Он стоял там долго, изредка делая шаг-другой в сторону, потом возвращаясь на прежнее место. Казалось, он к чему-то принюхивается. Он не впадал в транс, не закатывал глаз, но было видно: что-то происходит, и это что-то очень беспокоит Сабжа. А беспокоить Проводника в Эпицентре могло только одно.
– Волна, – уверенно сказал Сабж несколько минут спустя, – пока она еще далеко и движется не в нашу сторону. Думаю, пройдет мимо, ближе к другой окраине города.
– Как быстро она движется? – Буги мгновенно забыла про ящик и подошла к Сабжу.
– Достаточно быстро. Думаю, нам не стоит сегодня идти. Волна, конечно, обрастет, но у нее неплохая начальная инерция, так что можем не успеть.
Волна – как лавина. Изначально в ней может быть одно или несколько животных. Ненависть и жажда уничтожения начинает гнать их вперед, и по мере продвижения к ним присоединяются другие твари. Так выглядит обрастание, о котором говорил Сабж. Чем больше монстров вливается в Волну, тем медленнее она движется. Это зависит от множества факторов: от рельефа местности, от того, какие это животные, от силы начального импульса. Короче, где-то в той стороне, куда нам было нужно идти, должно было пронестись неуправляемое стадо кровожадных, жаждущих личного общения ублюдков, а значит, двигаться дальше в ближайшее время нам не светило.
Дождь накатывал мелкими завесами и почти сразу уносился, чтобы снова вернуться через несколько минут. Мы валялись на спальных мешках под навесом: я курил, Буги, кажется, задремала. Сабж уныло бродил по периметру Нулевой, явно начиная киснуть от скуки. Серое, в редких грязно-голубых прорехах небо липло к земле мокрыми боками. И там, далеко внизу, наверное, точно таким же был Океан, бездонный и бесконечный. Бесконечность серого цвета. Хотя я где-то читал, что над Океаном всегда ночь, так что – какие уж там цвета? Единственная попытка покорить Океан, закончившаяся катастрофой гигантского научного судна «Челленджер», длилась, кажется, трое суток, и все это время вокруг корабля стояла ночь, слабо освещаемая рисунком созвездий на бивнях слонов. А потом Черепаха случайно проглотила «Челленджер». Наверное, решила, что это планктон... С тех пор Океан изучали только с воздуха, но создать летательный аппарат, способный на большее, чем облететь вокруг планетарного диска над черепашьим панцирем, так и не смогли. Были, впрочем, и другие полеты. Один сумасшедший русский по фамилии Чкалов пронесся как-то между ног у одного из слонов. Кажется, летчика этого то ли расстреляли, то ли посадили: в те времена в России были жесткие нравы. Эта страна умудрялась легко сочетать просвещение и варварство. Она посылала летательные аппараты над Океаном, создавала «Идиота» и лучшие театральные постановки. И в то же самое время по улицам столицы метрополии бродили белые медведи, население спивалось, а на центральной площади проводились публичные расстрелы. С тех пор ее называют Красной. Времена, конечно, изменились, но и сегодня в острастку тем, кто решит проявить инакомыслие, на Красной площади держат неупокоенных мертвецов. Короче, я старался обходить эту метрополию стороной...
– И как ты три года просидел в этой дыре, Макс? – спросил Сабж, забираясь в свой спальник. – У меня бы точно от скуки поехала крыша.
– А у меня и ехала, – ответил я, отстрелив окурок в сторону и скручивая новую сигарету, – еще как ехала. Но знаешь, люди живут в местах и похуже.
– Живут или выживают?
– Они думают, что живут. А я, наверное, все-таки выживал. Читал много и... Да и все, в принципе. В остальном мало чем отличался от местного населения. Пил, бил морды... Прикинь, Сабж, у меня есть веские основания предполагать, что я был единственным читающим самцом во всем городе. Ну, и еще священник, надо же ему иногда перечитывать Библию, чтоб имена апостолов не путать... И если бы... И если бы я все это время был совсем один, я бы подох. Или сросся с этим городом. Не знаю, что хуже.
– А где ты там книги доставал?
– В местной лавочке. – Я кратко рассказал Сабжу о своих палеонтологических набегах на единственный книжный магазин Самерсена.
– Слушай, а тебя там за
– За какого этого? – не понял я.
– Ну, за пластика.
– Какого на хрен пластика?
– Ну, блин, Макс, есть натуралы, а есть пластики. Различия в толковании анальной функции.
– А... Не знаю, если честно. Я как-то довольно быстро приучил их ничего обо мне не думать. И дышать ровно.
– А мне всегда было интересно, чем живут эти люди, – неожиданно подала голос Буги.
– В каком смысле? – переспросил Сабж, плотнее закутываясь в спальник. Начало ощутимо холодать, ветер налетал промозглыми порывами, задувая изморось под навес.
– Ну, понимаешь, Сабж, человеку нужна в жизни какая-то цель, надежда самореализоваться. Не знаю, как еще сказать, – попыталась пояснить свою мысль Буги. – А они... Не представляю, чем они вообще живут, о чем мечтают... Вот ты, Макс, ты же теперь специалист по провинциальной жизни, расскажи мне, убогой, как там живут?
– Не знаю, – я пожал плечами, – честно не знаю. Три года там прожил, но так и не смог понять. Вернее понял, но какая-то херня получается... Они надеются на то, что в один прекрасный момент все само собой изменится, и они свалят из этой дыры. Но никто не делает ничего для того, чтоб это случилось. Вообще ничего. И когда появляется возможность свалить, они теряются и остаются. А если и уезжают, то очень часто возвращаются.
– Знаешь, на что это похоже? – Сабж потянулся к моему кисету и сыпанул на руку табака. Вообще-то у него был свой кисет, но, видимо, срабатывала глубоко укоренившаяся привычка. – Вот живет тварь какая-нибудь домашняя, типа коровы или еще кого-то. И она привыкла, что дверь в загон закрыта. То есть, ей и хочется за ворота выйти (хрен знает, что там у них за мысли между рогами), но она не может. И вот в какой-то момент ворота забывают закрыть, но корова никуда не идет. А если уходит – то недалеко и скоро возвращается. Потому что дома все знакомо, там кормят, а то, что она в конце концов пойдет на убой... ну, так хрен ли, все там будем.
– Слушай, – встрепенулась Буги и уставилась на Сабжа, – это же полная жопа. Потому что, по большому счету, люди отличаются один от другого только размерами своего скотного двора и расстоянием, на которое они могут позволить себе уйти от ворот.
– Ну да, – Сабж пожал плечами. – Ты только забыла сказать, что это логично и закономерно. Такие условия дисциплинируют, позволяют сохранять относительный порядок, а главное – дают человечеству возможность развития.
Поделиться книгой: