Арабская петля (Джамахирия)

Постепенно взвод втягивается в заданный сержантом темп, и вот уже новенькие еще не разношенные и не разбитые сапоги курсантов гулко стучат по утрамбованной тысячами ног земле почти с прежней частотой.

* * *

— Атака!

Круглолицый здоровяк, по-деревенски могучий, но рыхловатый широко замахивается пудовым кулачищем и останавливает удар лишь перед самым лицом неподвижно стоящего инструктора.

— Курсант! Это что сейчас было? Что ты мне тут изобразил? — голос инструктора так и сочится ядовитым презрением. — Отвечать!

— Я… вот… Вы же сказали ударить, я и ударил… Ну…

— Что, ну, воин?! Я приказал ударить меня в голову. В голову, курсант! А не в воздух рядом с головой! Что было не понятно?!

— Ну… это… — совсем теряется покрасневший как рак парень. — Я же тогда, того… Ну… это… в Вас попасть могу.

— Так, понял…, - тянет инструктор, по-новому с внимательным прищуром рассматривая ученика. — Пожалел меня значит… Ну-ну… Куришь?

Совершенно сбитый с толку неожиданным вопросом курсант лишь молча кивает в ответ.

— Видишь это? — в руках инструктора появляется самая настоящая пачка ленинградского „Мальборо“, сигарет круче на тот момент в Союзе простые люди и не видали. — Получишь, если попадешь хоть раз с трех попыток.

Стоящие вокруг ямы с опилками курсанты дружно охают и начинают завистливо вздыхать.

— Давай, Большой! Постарайся, парень! Один то раз из трех всяко попадешь! Давай, не тормози! Потом вместе покурим! — летят со всех сторон подбадривающие крики.

Большой в центре ямы все так же неуверенно мнется и с подозрением посматривает на одетого в пятнистый комбинезон инструктора. С виду боятся совершенно нечего: инструктор на голову ниже и заметно уже в плечах, да и в кости тонок… Встреться такой на гражданке, даже не задумался бы, подумаешь противник, соплей перешибить можно. Однако титул „инструктор по рукопашному бою“ заставляет осторожничать, не зря же этот мужик его получил, видно приемчики всякие хитрые знает. Хотя с другой стороны, что с них, с приемчиков толку? Всего раз кулаком приложиться и его снесет на хрен вместе со всеми хитростями. Да и мы тоже не лыком шиты! Сколько раз заезжим городским бока наминали, тоже всякие попадались: и боксеры, и борцы, и новомодные каратисты. До фига же им помогало их умение, как же! Стоило лишь разок попасть в репу и падали как миленькие. Небось и этот упадет…

— Ну, ладно, давайте что ли… — басит Большой, внимательно следя за лицом инструктора.

— Вот, спасибо, уважил! А я уж думал, откажешься, — иронично фыркает тот.

И в этот момент Большой, все еще продолжая смущенно улыбаться, не дожидаясь команды, бросается вперед, размашисто молотя кулачищами. Подленько это, конечно, но формально он прав, никто заранее не оговаривал, что бить нужно по сигналу.

Что произошло дальше, не понял ни сам Большой, ни замершие в напряженном внимании зрители. Инструктор сделал какое-то неуловимо сложное и вместе с тем по-кошачьи плавное и гибкое движение навстречу летящей на него стокилограммовой туше, такое быстрое, что контуры его пятнистого балахона будто размазались в воздухе. А потом Большой почувствовал, что земля ушла у него из-под ног, окружающий мир завертелся бешеной каруселью, обогнавшая ноги спина мягко ткнулась в опилки, и что-то тяжелое ударило в висок, прострелив мозг мгновенной вспышкой боли, сменившейся тяжелой темнотой.

Когда он пришел в себя, то первое, что увидел, было все еще плохо фокусирующееся перед глазами лицо инструктора.

— Ну что, живой? Слишком неожиданно ты бросился. Испугался я, извини.

— Я больше пробовать не буду… — непослушными губами выдавил в ответ Большой.

— Ни хрена себе у него испуг вышел. Так с перепугу и насмерть завалить мог, — вполголоса прокомментировал за спиной инструктора кто-то из курсантов. — Ну его на фиг, пугать такого.

— Товарищ майор, а как Вы так смогли? Он же раза в два, наверное, больше Вас весит…

— А вот в этом собственно и суть предмета „Рукопашный бой“, или если уж совсем конкретно, Боевой Армейской Системы, сокращенно БАРС. Владение техникой БАРС гарантирует победу физически слабого над более сильным, безоружного над вооруженным, одного над многими.

— Это что же получается? — с явной обидой вступил в разговор Кеша-Мамонт, гороподобный культурист из Одессы. — Выходит, я зря столько лет каждый день до седьмого пота в тренажерном зале железки тягал? Это значит, что любой заморыш, этот самый БАРС выучил, и при случае мне морду набил? Так что ли?

— Ну не совсем, — с улыбкой успокоил его инструктор. — Для того чтобы в достаточной мере овладеть системой необходимо пожалуй не меньше времени, чем ты потратил на тренажерный зал. А насчет набитой морды… Кто тебе самому мешает в дополнение к накачанным мышцам изучить боевые приемы?

Кеша в ответ лишь что-то невразумительное проворчал.

— Я больше тебе скажу, — все еще улыбаясь, добавил инструктор. — Тебе не только никто мешать не будет, а наоборот заставят, даже если тебе самому не захочется. Потому что овладение приемами защиты и нападения без оружия и с использованием подручных средств входит в обязательную программу подготовки разведчика. Так что, котятки, мы теперь будем часто с вами встречаться, может быть чаще, чем вам бы хотелось. А теперь хватит скалить зубы. Вдоль краев ямы становись. Боевую стойку принять! Смотреть внимательно первый раз показываю движение в реальном темпе, второй — медленно, третий, тем, кто не усвоил, индивидуально в этой вот яме, и, поверьте, лучше до этого не доводить!

* * *

Занятия по минно-взрывному делу уже подходили к концу, впереди замаячил долгожданный обед и потом вожделенные полчаса сладостного послеобеденного ничегонеделания. Полчаса это невероятно много, если кто понимает, это целая бездна времени в жестком распорядке учебного центра. И до этого счастья оставалось уже рукой подать, всего час занятий под руководством местного специалиста по подрывному делу. Инструктор, как и все преподаватели, был крепко сбитым коротко стриженым мужиком с жесткими чертами лица и пронзительным взглядом. От всей его манеры держаться, от коротких рубленых объяснений и сопровождавших их скупых жестов веяло жесткой несокрушимой силой и непреклонной волей. Впрочем, эти качества в той или иной мере были свойственны всем офицерам, которые до сей поры, встречались здесь первокурсникам. „Неужели и я когда-нибудь смогу стать таким, как они, жестким, сильным, уверенным в себе, настоящим мужиком. Или они все изначально родились такими и просто были отобраны сюда, как наиболее подходящие. Может быть здесь просто служат люди какой-то отличной от других, особой породы и стать с ними в один ряд сумеет лишь такой же как они имеющий эту мужественность с рождения. Но ведь и я тоже здесь. Я прошел и медкомиссию, и профотбор, они признали мое право учиться, для того, чтобы стать таким же, как они“, — думал про себя Стасер, в пол уха слушая объяснения преподавателя. А тот между тем рассказывал, высоко поднимая над головой гранатный запал:

— Можно использовать гранаты вместо мин. Когда у вас нет ничего под рукой кроме гранат, вы иногда сможете достичь даже лучшего эффекта, чем с минами. Если, конечно, знаете и умеете пользоваться тем, что у вас есть. И первое, что нужно сделать чтобы превратить гранату в мину, это… Как по Вашему, курсант? Да, я к Вам обращаюсь, проснитесь и отвечайте! Иначе, я чувствую, Вы так и продрыхните всю мою лекцию!

Худощавый смуглый паренек по прозвищу Испанец резво вскакивает на ноги с врытой в землю деревянной лавки.

— Виноват, товарищ капитан! Я только с наряда, сморило, задремал! Больше не повторится! — в голос вопит он, преданно тараща глаза на преподавателя.

Капитан медленно оглядывает его с ног до головы и неожиданно тихим, спокойным проникновенным тоном произносит:

— Когда-нибудь, курсант, знания, полученные здесь, могут спасти Вам жизнь. Если бы Вы заснули на уроке математики в школе, это могло бы привести к тому, что Вас обсчитали бы в магазине. Если бы Вы проспали урок русского языка, то писали бы с ошибками и над Вами стали бы смеяться. Если Вы проспите мой урок, и эти знания вдруг Вам понадобятся в реальной жизни — Вы умрете. Не хлопайте на меня своими чудными глазами, Вы — потенциальный мертвец. Хуже того, вместе с Вашей все равно никчемной, раз Вы спите на занятиях, жизнью, свои гораздо более ценные жизни потеряют Ваши товарищи, которых Вы погубите своим незнанием и неумением. Я доступно объясняю?

— Так точно, товарищ капитан!

— Остальным это тоже ясно?

— Так точно, товарищ капитан! — стройно гудит взвод.

— Взвод! Встать! — голос инструктора приобретает звонкую командную резкость. — Что должен уметь делать солдат?!

— Убить врага и умереть за Родину! — дружно тянут два десятка курсантских глоток.

„Как много здесь на самом деле различных речевок, формальных вопросов и ответов, хором декламирующихся лозунгов, — думает Стасер, старательно выговаривая привычную, уже набившую оскомину фразу. — Ведь наверняка все они родились не просто так, а были специально разработаны психологами и военными педагогами. Ведь, несмотря на их явную глупость и напыщенность, содержащиеся в тексте идеи раз за разом въедаются в мозг. Находят там свою нишу, забиваясь в подсознание, и, конечно, они сами собой выпрыгнут оттуда в нужный момент, заставляя действовать так, а не иначе, принимать то, а не иное решение. Вот откуда берутся подвиги и героизм, они закладываются с детства, с безобидных вроде бы стереотипов. Таких, например, как „русские не сдаются“, и вот расстрелявший патроны, окруженный врагами боец подрывает себя последней гранатой, ничуть не сомневаясь и не задумываясь, ибо это вбитый в подсознание стереотип, готовая модель поведения для такой ситуации. Он даже не успевает понять, что теряет все, жизнь, родных, весь этот мир… У него есть немалый шанс выжить в плену и вернуться домой, но он выбирает смерть, потому что „знает“ заранее, как нужно действовать попав в такое положение. Ведь это наш традиционный, если можно так сказать, русский выбор, впитанный с рассказами других поколений, увиденный в кино и прочтенный в книгах, для других наций это не характерно. Так же и с остальным… Самое настоящее зомбирование…“ Стасер не успел определиться, нравится ли ему это только что сделанное открытие. Ведь и сам он хотел бы, попав в трудную и опасную ситуацию, вести себя мужественно, как герои любимых книг. Но, мечталось, о героизме сознательном, выражающимся в преодолении страха и инстинкта самосохранения, а не в тупом выполнении любовно вложенной опытным инструктором программы действий. Хотя тут вопрос тонкий, с сознательным преодолением, еще кто его знает, как выйдет, вдруг, да и смалодушничаешь, стыдись потом всю жизнь, а с такой психологической накачкой — лишняя страховка от собственного страха появляется. „Страховка от страха“ — неплохой каламбур.

— А что должен уметь делать разведчик?! — прерывает раздумья выкрик инструктора.

Ответ на этот вопрос тоже формален и давно известен:

— Убить врага и остаться живым, — слаженно произносит десяток ртов.

— Хорошо. Взвод, садись! Вот видите, вы все отлично знаете, так что продолжим наше занятие. Итак, чтобы превратить гранату в мину, мы в первую очередь должны избавиться от свойства гранаты взрываться через определенное время после команды на срабатывание. То есть избавиться от замедлителя, конструктивно входящего в этот самый запал.

Инструктор, как ни в чем не бывало, продолжал объяснения. Склонились над одинаковыми клетчатыми тетрадками наголо остриженные мальчишеские головы. Если на секунду забыть, что и на преподавателе, и на учениках надета еще диковинная по тем временам, дефицитная камуфляжная форма, то можно подумать, что идет самый обычный школьный урок. Урок по предмету с названием: „Умение убивать“ или „Эффективное убийство“, той самой всеобъемлющей и расширенной дисциплине, которую испокон веков преподают новобранцам во всех армиях мира.

— Отрезаем ровно 15 мм, ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше. При этом, зажав запал в тиски, накрываем толстой доской, чтобы в случае взрыва, запал не причинил вреда, и пилим маленькой пилой. Очень аккуратно! Делаем пилой насечки и проверяем расстояние линейкой. Потом ломаем у насечек. Когда пилим замедлитель, никогда не продвигаемся до середины, то есть до самой смеси, чтобы замедлитель не сгорел, и переламываем у насечек. Все действия со взрывчатыми веществами, гранатами, минами и их составными частями производятся с максимальной осторожностью.

При последних словах капитан, вроде бы случайно и небрежно, а на самом деле точным, заранее продуманным и красноречивым жестом продемонстрировал курсантам свою левую кисть — неподвижную, всегда обтянутую черной кожаной перчаткой. Никто из курсантов не решается спросить инструктора где и как он стал калекой, но из предыдущих слов как бы подразумевается, что руку капитану оторвало при работе со взрывчаткой, при разминировании, а может, чем черт не шутит, и наоборот. Прошлое, тех, кто сейчас преподает в училище, порой изобилует самыми невероятными страшными и опасными приключениями, о которых сами офицеры в основном предпочитают молчать, и само наличие которых явствует лишь из малоприметных для непосвященного человека деталей: случайных оговорок, презрительного отношения к учебному материалу, изложенному в официальных наставлениях, да изредка мелькающих на повседневных кителях наградных планках вовсе не „песочных“ орденов и медалей.

* * *

— Рота, подъем! Боевая тревога! Рота, подъем!

Истошный крик дневального бегущего по дорожке вдоль первого ряда палаток, сбрасывает еще не до конца проснувшихся курсантов с уютных застеленных спальниками деревянных нар. Никак не желающие включаться мозги пытаются найти какой-нибудь предлог, чтобы еще на несколько мгновений остаться в вожделенном тепле и сонной дремоте, но действующие на уже выработавшемся условном рефлексе мышцы, сами без участия сознания выполняют необходимую работу: напяливают камуфляжную робу, наспех накручивают портянки, натягивают задубевшие за ночь сапоги… Быстрее, надо быстрее! Это не просто обычный утренний подъем, дневальный крикнул: „Тревога!“, значит, надо быстрее иначе не миновать выволочки от командира взвода. Тревога — значит все серьезно, занятия, или какие-нибудь учения. И лишь потом окончательно пришедший после сна в норму мозг осознает смысл слова „боевая“ и сопоставляет его со словом „тревога“. Боевая тревога! Неужели?! И сердце против воли обрывается и рушится куда-то в желудок, а по низу живота разливается противно щемящий холодок. Боевая тревога! Что это?! Почему?! Неужели война?! Та самая, Третья Мировая, которую боялись и ждали, как неизбежную?! Иначе, какая необходимость срывать их, находящихся не на границе, а в самом центре России, с уютных нар на пол часа раньше подъема. „Всего лишь восемь минут летит ракета в ночи! — молнией проносится в голове, строчка из песни. — Всего лишь восемь минут, а там, кричи, не кричи… Мамочки! Неужели?! Господи пронеси!“

— Быстрее! Быстрее! — орет командир взвода, старлей с забавным прозвищем Базен.

На взгляд Стасера гороподобный старлей с резко выдающейся вперед квадратной челюстью и бритой наголо головой ничем не напоминает богобоязненного слугу мушкетера Арамиса. Прозвище кажется абсолютно глупым, пока кто-то из ребят не поясняет, что Базен в данном случае, просто производная от слова „база“, то есть, имелось в виду „базовый“, „основной“. По большей части сельские парни, да жители рабочих окраин провинциальных городов никогда не читали романа Дюма, так как, посмотрев фильм, не видели смысла мусолить одно и то же, так что о втором, точнее первом значении прозвища даже не подозревали, просто случайно совпало.

Наконец на первый взгляд совершенно беспорядочная суета, а на самом деле четко распланированное и не раз отработанное действие подъема по тревоге подходит к концу. На утоптанной широкой дорожке-линии перед ровными рядами палаток замирают две сотни одетых в мешковато сидящую еще не обмявшуюся по фигуре форму мальчишек. Подтянутые гораздо более мощные и мужественные офицеры смотрятся на фоне пацанов породистыми псами среди толпы уличных дворняжек.

— Равняйсь! Смирно! Равнение на право! — летит над замершим строем привычная команда, и дежурный по лагерному сбору подполковник четко печатая шаг и лихо бросив ладонь к козырьку кепки, направляется к показавшемуся из-за палаток полковнику.

Полковник самый старший воинский начальник из тех, кого здесь успел увидеть Стасер и выглядит он почти хрестоматийно, как и положено суровому, но в душе доброму и справедливому отцу-командиру. Высокий рост, массивная фигура, резкие, будто вырубленные топором черты лица, благородная седина на висках, форма всегда с иголочки, ботинки горят черным огнем, а подворотничок просто сверкает белизной — таков из себя полковник Гришин, начальник лагерного сбора с молодыми курсантами.

— Здравствуйте, товарищи! — голос полковника звучит громом, слышно всем, до последнего человека в задних рядах.

— Здра…, жла…, тва…, пол…! — дружным гудением отвечает строй.

— Вольно!

— Вольно! — откликается эхом дежурный.

По шеренгам будто пробегает легкая судорога, расслабляются сведенные напряжением строевой стойки спины, курсанты коротко переступают с ноги на ногу, украдкой оправляют обмундирование и снаряжение, но глаза все равно остаются прикованными к полковнику. Он здесь самый главный, он знает все и обо всем, сейчас он расскажет, для чего их подняли по боевой тревоге, что произошло в стране или в мире, где и кому требуются их помощь и защита.

— Товарищи курсанты! Я уполномочен командованием, донести до вас важное известие, — голос полковника рокочет, выдавая одно за другим правильные, уверенные слова, он как бы внушает, ничего особенного не случилось, сохраняйте спокойствие. — Вчера по причине тяжелой болезни Михаил Сергеевич Горбачев сложил с себя обязанности по управлению страной. Верховная власть в связи с этим перешла в руки комитета по чрезвычайному положению в состав которого вошел, в том числе и министр обороны.

Тут полковник сделал паузу. В наступившей тишине, казалось, было слышно, как звенят в зарослях кустарника за передней линией вездесущие лесные комары, замершие в строю люди боялись вдохнуть, уже понимая, что произошло нечто экстраординарное, могущее иметь самые непредсказуемые последствия лично для каждого из них, но еще не в силах осмыслить все, что последует за только что сказанным.

— Это переворот. Военный. Как в Чили, — неслышно, практически не шевеля губами, выдохнул Стасер.

— Не мели ерунды, — замороженным голосом оборвал его Базен. — И вообще заткнись, в строю стоишь.

— Я призываю всех сохранять приличествующее военнослужащим спокойствие и воздержаться от любых политических заявлений и комментариев происходящего. Мы — Вооруженные Силы и будем строго и точно выполнять приказы командиров и начальников в любой обстановке, какой бы она не была. С сегодняшнего утра училище находится в повышенной боевой готовности. Нас это касается в полной мере. Старшие курсы сейчас занимаются наведением порядка в городе, возможно, им потребуется и наша помощь, поэтому мы должны быть готовы в любой момент выступить на защиту мирного населения от различных радикально и экстремистски настроенных элементов. Здесь же, во вверенном мне подразделении, я лично буду жестко пресекать любые попытки смуты и втягивания курсантов в то говно, которое дерьмократы именуют политикой. Это всем понятно?!

— Так точно…, - гудит строй.

— Вооруженные Силы Советского Союза хранят нерушимую верность данной присяге! — хрипло выкрикивает полковник, обводя взглядом наливающихся кровью глаз первую шеренгу. — Вооруженные Силы вне политики! Вооруженные Силы стоят на страже мира и спокойствия в стране! Вооруженные Силы всегда готовы выполнить любой приказ! Это всем ясно?!

— Так точно…, - строй отвечает громче, увереннее заражаясь решительностью командира.

— Если вы хотите знать мое мнение, по поводу происходящего, — уже совершенно спокойно произносит полковник. — То давно пора было надавать по заднице всем этим политическим проституткам, продающим Родину в угоду американским ублюдкам. Им через одного платят империалистические разведки, а значит, они и сами враги всех советских людей и поступать с ними надо, как с врагами. Вот, похоже, дождались, наконец, а то Горбачев только сопли жевать мог. Кстати, если здесь есть те, кто по идейным соображениям поддерживает этих, так называемых дерьмократов, то эти люди могут выйти из строя. На время переходного периода они будут приняты под арест, потом отчислены из училища и отправлены домой. Ну, есть такие?

— Никак нет! — от громового рявканья курсантов с крон окружающих лагерь деревьев взлетают потревоженные птицы.

— Ага, как же, вот щас прям, взял и вышел… — шепотом комментирует кто-то заявление полковника из строя.

Стасер быстро крутнул головой на звук, но так и не смог опознать говорившего.

Собственно на этом официальное уведомление о произошедшем в стране путче и взявшем власть в свои руки ГКЧП полковник закончил, и день покатился по накатанным рельсам учебных занятий в до предела жесткой и насыщенной программе курса молодого бойца. Офицеры и курсанты, конечно, обсуждали между собой происшедшее, но не придавали событиям слишком большого значения поглощенные первоочередными задачами повседневной деятельности. Да, если честно, то никто не верил всерьез, что может случиться что-то действительно кардинально меняющее привычный и казавшийся незыблемым уклад течения жизни. Сказывались годы стабильности и уверенности, те самые, которые после назовут застойными, тоталитарными, попирающими все законы демократии, права и свободы человека. И именно с этого дня на смену великой стране и ее гордому могучему народу придет ублюдочная Федерация, потерявшая почти половину своих земель, нищая и убогая, не могущая обеспечить своим гражданам даже элементарной уверенности, в том, что завтра у них будет еда и крыша над головой. Что уж там говорить о национальной гордости и величии. Зато различных прав и свобод людям будет отмерено полной ложкой и одно из них, самое главное право: сдохнуть в нищете под чужим забором, в первую очередь даруют военным, тем самым мальчишкам, что только что стояли в строю, приведенные сюда высоким душевным порывом, потребностью служить Отчизне.

За полковником приехали на пятый день после памятного подъема по тревоге. Невзрачный капитан с эмблемами военной юстиции и два конвойных в малиновых погонах внутренних войск. Стасер в толпе других курсантов стоял и смотрел как его увозили, как он шел строго и прямо между двумя валуховатыми автоматчиками выглядевшими рядом с ним нелепо и смущенно, а впереди надувшись от важности шествовал прокурорский, на котором и форма то сидела, как на корове седло.

— Да что же это такое! — не выдержал замполит. — Как вы смеете, вот так вот обращаться с заслуженным старшим офицером! Это же вам не преступник! Как вы смеете устраивать этот дешевый фарс, да еще на глазах у курсантов!

Прокурорский внимательно оглядел его сквозь стекла очков.

— А вы, уважаемый, чем девятнадцатого августа занимались? Оказывали поддержку путчистам?

— Я офицер! Я выполняю приказы своих командиров! И мне плевать, путчисты они, или нет! Честь имею! В отличие от Вас!

— Вот как? — казалось, даже обрадовался прокурорский. — А фамилию Вашу можно узнать? Может, желаете тоже проехать с нами?

— Товарищ майор, — резко бросил замполиту полковник. — Уведите курсантов и сами отправляйтесь на занятия. Ничего страшного не происходит. Не устраивайте здесь цирк.

Майор замешкался под его взглядом и даже виновато опустил голову, но тут на помощь ему пришел все это время молча стоявший рядом и лишь угрюмо рассматривавший приехавших Базен.

— Ничего страшного?! Может они еще на Вас наручники наденут? Они что, думают, их здесь боятся? Да только свисните, товарищ полковник, мои парни порвут их как Тузик грелку. А ну! Взвод!

Услышав привычную команду, Стасер почувствовал, как сами собой напряглись, напружинились мышцы, краем глаза увидел, как опасно подобрались стоящие рядом парни. Базен, закаменев лицом, шагнул вперед, вскинули оружие автоматчики, на какой-то миг Стасеру стало очень страшно, от ощущения того, что они вплотную подошли к какой-то незримой черте, за которой уже будет не остановиться. Положение спас полковник.

— Отставить! — громовым басом рявкнул он. — Товарищ старший лейтенант! Прекратить неподчинение! Выполнять приказ старшего по званию! Кругом! На занятия шагом марш!

— Иди, Паша, это приказ. Я так хочу, — совсем тихо, так чтобы слышал лишь Базен, добавил он.

Секунду Базен продолжал стоять на месте меряя сочащимися бешенной мутью неконтролируемой ярости глазами трясущихся от страха вэвэшников и шустро юркнувшего за их спины прокурорского следака.

— Есть, товарищ полковник, — наконец выдавил он и, круто развернувшись на каблуках, зашагал прочь.

Уазик чихнул мотором и, поднимая облака пыли, покатил по ведущей к шоссе грунтовке. Больше полковника Стасер не видел, среди курсантов ходили слухи, что за поддержку путчистов его досрочно уволили из армии без пенсии за дискредитацию звания офицера.

А потом покатилось все одно за одним, начались проблемы с деньгами, перебои с поставками продовольствия и обмундирования, в людей одетых в военную форму плевали на улицах, выкрикивали оскорбления, иногда пытались бить. Офицеры из училища бежали кто куда: в налоговую, в таможню, в частную охрану, даже в лесники и пожарники… Курсантам бежать было некуда…

* * *