Искатель. 1984. Выпуск №6

— Он считал, что пришел на землю, чтобы языком музыки рассказать людям о природе, в которой они живут, о ее сложных и тонких взаимосвязях, о всеобщем резонансе и гармонии. Именно поэтому его полифония до наших дней остается во многом загадкой. А натворил он немало: не давая себе отдыха, трудился до последних дней жизни и умер в шестьдесят пять лет.

— Да?

— При жизни прославился только искусством исполнения. Его же собственные произведения считались чересчур заумными и математичными… Время все поставило на свои места.

Первые строгие звуки утихли, и медленное вступление сорвалось быстрыми пассажами, немыслимыми переплетениями мелодических линии.

«Квастму прав, — подумал я, отвлекаясь. — Бах вполне созвучен современному мышлению».

— И все же, — начал я новую атаку, — говоря о гениальности, вы подразумевали нечто другое, чем простая адаптация растений, пусть даже такая удивительная?

— Конечно, — медленно ответил профессор, — гениальность в том, что мне предстоит преобразить наш мир. И я уже начал хвою великую гармоническую миссию!

В его словах послышался необыкновенно торжественный тон, и я тут же вспомнил о мании величия. В этом странном профессоре все — и, наверное, психическое расстройство, и высокий талант, и внутренняя сила — сплеталось в удивительный узел, и я с любопытством разглядывал его лицо, повернутое ко мне и освещенное скудным светом экрана.

— Мой экосад — лишь робкое начало, — продолжал Квастму, воодушевляясь, — сама идея была гораздо глубже. Глобальнее, я бы сказал. Недаром я назвал свой заповедник «Спасатель». Поначалу, очень давно, я, как и вы, молодой человек, думал о том, что все живое на планете может сохраниться только тогда, когда оно научится приспосабливаться к человеку. Но потом я понял, насколько ошибся в последнем. Человек — это пока средоточие зла. По крайней мере такой, каков он есть на сегодняшний день. Он ничего не в состоянии сделать, и — может лишь разрушать, приспосабливая, подминая под себя все.

— Постойте, — не выдержал я, — но ведь человек — величайший создатель…

— Величайший создатель — природа, — резко сказал Квастму, — а не человек. Что он создал? Для своих муравейников он крушит все подряд — жжет леса, уголь, нефть Величайшее его изобретение — использование ядерной энергии. А что он делает для этого? Расщепляет! Даже здесь разрушение! Да а, прошли те времена, когда человек в состоянии был жить в согласии с природой, когда ему хватало солнечного тепла, энергии ветра. Нет! Теперь ему дан сжечь, взорвать, раскурочить весь мир на потребу сиюминутной выгоде. А дальше — гори все синим пламенем! — Квастму распалился и, полуобернувшись ко мне, жестикулировал одной рукой.

Он говорил, наверное, свое самое сокровенное и теперь явился передо мной таким, каким был на самом деле — открытым и яростным.

— Ну а если агрессивность возьмет верх в его нетвердом сознании, — неожиданно, зашипел профессор. — тогда он сделает из планеты чудесный факел. А почему должны гибнуть остальные? Хотя бы те же насекомые, одних только видов которых больше, чем видимых звезд па небе? — Квастму откинулся в кресле и умолк.

Я тоже не произносил ни звука.

Передача закончилась, и на экране замелькали мультипликации. Окончательная темнота сгустилась в комнате и плавала под потолком. Музыка, словно утихомирившись и упростившись, ленивым легким ветерком струилась в воздухе, лаская слух.

У меня по коже бегали мурашки. Даже со скидкой на манию величия Квастму удалось ввести меня в такое состояние, что масштабные вопросы я начал воспринимать без обычной иронии.

Музыка стихла.

Снаружи послышалось негромкое тявканье.

Профессор поднялся и подошел к окну.

— Это ты, Жорж?

Снаружи опять поскулили.

— Иди, иди. Пусть Рюгер даст вам еды. Я занят.

Опять раздалось визгливое тявканье, более низкого тона.

— Нет, — повысил голос Квастму, — не нужно. Идите.

Профессор отошел от окна, приблизился темным пятном ко мне и навис сверху.

Я инстинктивно напрягся. Меня начинала бить нервная дрожь.

— Послушайте, журналист! — сказал он. — Мне удалось научиться управлять мутациями вирусов. Я пошел дальше природы: кроме обыкновенных вирусов, то есть таких, которые организм использует для своих целей, я создал вирусы особые. Они работают независимо от того, желает организм ими воспользоваться или нет. — И он криво улыбнулся. Улыбку я понял только по блеснувшим в полумраке зубам. — Всего два месяца, — жарко прошептал он мне в лицо, — и человек превращается в собаку. Или обезьяну. Понимаете? Я заражаю людей, любого, своим вирусом, и через два месяца — отличный, сверхумный пес!

Я отшатнулся от него, широко открыв глаза.

— Одна только беда: эти вирусы сами не размножаются. К сожалению, я пока еще не в состоянии вызвать цепную инфекцию, но это уже дело техники.

В диктофоне кончилась кассета, и он тихонько пропищал, информируя меня об этом.

— У вас лента кончилась, журналист. — Квастму отошел от моего кресла.

Я вздохнул свободнее и потянул воротник рубашки, ослабляя его. Потом неторопливо достал диктофон и сменил кассету.

— Пройдет совсем немного времени, и они заговорят по-иному! Они все поймут, что власть матери-природы безгранична!

Я по-прежнему молчал, прикидывая, насколько можно доверять словам Квастму. Если то, что он сказал, — правда, то это просто кошмарно. Неужели этот тип всерьез думает о том, чтобы биологически подорвать цивилизацию? Я представил себе, что произойдет, когда в результате необычной эпидемии все начнут обрастать шерстью. И у всех начнут расти хвосты. Ужас!

— А теперь, честно, журналист, что вы обо всем этом думаете? Только не лицемерьте. Бесполезно.

— Это бред, профессор, — сказал я и не узнал своего голоса. Он налился какой-то внутренней силон и напором, словно во мне говорили сотни бесчисленных поколений людей, сражающихся за свое будущее. — Мне странно слышать от вас такое.

— Какое «такое»? — передразнил меня Квастму. — Такое страшное, что «ах-вдруг-люди-начнут-гибнуть, ах-цивилизация-разрушится?». Ну и что? — добавил он гораздо более резким и требовательным тоном. Профессор снова подошел к окну, и теперь его фигура чернела на фоне еще светлого неба.

— Наша цивилизация никчемна. И, как все никчемное, она обречена на гибель. Да, на гибель! А я даю шанс выжить. Термоядерная война не может вестись без солдат, а псы не солдаты. Ха-ха! А может быть, я кое-кого сделаю и не собакой! — Он поигрывал голосом, как заправский зазывала. — Ведь мои собаки — это только первый шаг на пути к спасению биосферы Земли. Я уверен, что смогу превращать любое существо в любое другое. Представляете, больше не будет редких и исчезающих видов. Доза вирусов, два месяца инкубации — и вот какой-нибудь бухарский олень или лошадь Пржевальского. А? Правда, заманчивая перспектива? — Квастму словно понесло, и он говорил все громче и громче. Слова его сотрясали сам воздух и разносились далеко вокруг — ведь он по-прежнему стоял у раскрытого окна.

— Полностью сбалансированная экология! Разумные, истинно человеческие отношения между всеми группами и видами животных. А растения! Я превращу самых больших идиотов в деревья, чтобы они не мешали жить остальным. Я представляю, какие у них будут корявые стволы и невзрачные листья!

— Кеннет Квастму! — почти истерически крикнул я. — Но ведь это же повлечет за собою целую лавину смертей. Это же будет крахом всего того, что накоплено за сотни веков развития и прогресса!

— К черту то развитие и тот прогресс. Они нас едва не ввергли в ядерную пучину. Многие погибнут? Так что ж? Разве не гибли миллиардами дикие животные из-за мимолетных и бессмысленных человеческих желаний? Я не буду приводить вам примеры — вы их и без меня должны знать сотни. Пусть останется хоть десятая часть того, что мы имеем сейчас, и этого будет вполне достаточно.

— Достаточно для чего? — Объятый ужасом, я вцепился в подлокотники мертвой хваткой. Я вдруг ясно осознал, что Квастму не шутит.

— Для того чтобы создавать новый мир, более чистый и более честный. Возвратившись в животное и растительное царства, они наконец пересмотрят свое отношение к жизни и окружающему. Возможно, они перестанут желать смерти всему, в том числе и себе подобным. Миру нужна хорошая встряска. Этой металлизированной никелированной цивилизации, этому омеханичившемуся человечеству я предлагаю альтернативу предельной биологизации и уверен, что это даст свои плоды.

— Но ведь цивилизация погибнет. Неминуемо погибнет, ведь ни одно животное не приспособлено для создания культуры.

— Такой, какой она сейчас есть. да. Но я говорю о другом мире, о том, что еще только должно возникнуть на руинах старого. И потом, кто вам сказал, что я собираюсь превращать в животных поголовно всех? Нет! Останется группа моих единомышленников, которая в состоянии будет контролировать ход перестройки всей экологии на планете!

— Понятно! Большие белые господа! Пулеметы вы тоже наверняка себе оставите?

Квастму отошел от окна и пришаркивающей походкой направился к двери.

— Я вижу, — неприятным голосом проскрипел он. — вы придерживаетесь убеждении, противоположных моим. Очень жаль!

Меня пронзило током. Я вдруг сообразил, что подвергаюсь смертельной опасности, что по желанию этого выжившего из ума старца через два месяца могу стать заправским псом. Я понял, почему проверял мои документы и рылся в сумке профессор. Да-а! Ему было чего опасаться, и он наверняка ждал гостей из другого ведомства. Но, на его счастье, еще никто ничего не подозревает. Понял я и то, почему так смышлены здешние собаки и почему местные старики называют эти места дьявольским садом.

— Квастму, — крикнул я хрипло, — а ваши собаки…

— Угадали. Коллеги не разделяли моих взглядов. Это было чрезвычайно опасно для дела. А я так надеялся… — Он остановился у самой двери. — Почти пятнадцать лет я исподволь готовил их сознание к этому. А видели бы вы, как замечательно они изменились. Каждый стал таким, каким был на самом деле. Здесь работали всего двое стоящих людей, которых мне и теперь недостает больше всего. И в отличие от прочей шушеры они стали настоящими псами.

— Ризен и овчарка?

— Именно. Покойной ночи! — Он отворил дверь и скрылся за ней.

Телевизор продолжал работать, и изображение на нем по-прежнему было бессмысленно и безмолвно.

Бах давно умолк.

«Заразил он меня или нет? — горячо пульсировало в мозгу. — Успел ли? Как он это делает — неужели в бутылке «пепси» или тостах…»

Оглушительно загукало сердце.

«Может быть, он еще не успел? Может, просто решил постращать ожидающей меня участью, чтобы я согласился с ним сотрудничать?»

Я проклинал день и час, когда отправился в эту поездку.

«Пожалуй, еще не успел, — наконец решил я, — он сделал только первые шаги. Вот завтра…»

Бежать!

Меня не страшили больше ни собаки, ни прочие прелести его ужасного экосада. С собаками можно договориться, раз в прошлом они были людьми. Да и вряд ли они такие уж послушные ему. Наверняка работают только из надежды, что, когда прогремит иерихонская труба и разверзнется Апокалипсис, он их расколдует и сделает своими приспешниками.

Я осторожно поднялся. Сделал несколько шагов, и это получилось достаточно беззвучно. Голова кружилась, и тысячи мыслей бураном теснились во мне.

Коридор и прихожая были бесконечно длинны и темны. Однако моя цепкая память выручила — я детально помнил расположение нехитрой мебели и удачно обошел все препятствия, не издав ни единого звука.

Вот и входная дверь.

Я нащупал несколько замков и широкий крепкий металлический засов. Засов подался мягко, без лишнего шума. Два замка сверху тоже лишь чуть скрипнули. Но я замер, прислушиваясь, оглушенный стуком собственного сердца.

Где-то послышались осторожные, крадущиеся шаги. Далеко. Скорее всего на лестнице.

Я занялся третьим, последним замком, и он оказался самым неподатливым. Когда я наконец разобрался в его системе, он глухо щелкнул, срабатывая. Звук был достаточно громким, и я снова замер.

— Бэрни! — раздался истерический вопль. — Сейчас же отойдите от двери! Вы с ума сошли!!!

Я рванул на себя дверь, не раздумывая. Не вышло. Я вспомнил, что она открывается наружу, и толкнул ее вперед.

— Остановитесь! — раздался ужасный крик.

Я собрался было выбежать, но чье-то грузное мохнатое тело бросилось на меня и сбило с ног. Я упал на спину и успел заметить, как еще одна собака стремительно кинулась в темноту комнат.

— А-а-а! — закричал страшным голосом Квастму, и тут же загрохотали выстрелы. Послышалось злобное, ожесточенное рычание и визг. Что-то мягкое упало, началась возня. Выстрелы прекратились.

Помутившись сознанием, я поднялся на ноги и бросился вон. Меня не интересовали происшествия в этом сумасшедшем доме: прочь, прочь отсюда! Но едва я вышел за порог и спустился с крыльца, как ноги мои подкосились, я повалился в траву и потерял сознание. Придя в себя через некоторое время, я почувствовал, что у меня начался жар. Словно судорогой сводило тело, наизнанку выворачивало нутро.

Я понял, что это такое…

* * *

Яркий солнечный блик прорвался через лиственную гущу надо мной и упал мне прямо в глаза. Я чуть передвинулся и снова расслабился. Я позволил себе отдохнуть немного. Через час снова пойду в дом.

Рауль уже выздоравливает. Он лежит теперь рядом со мной и, высунув розовый мягкий язык, часто дышит. Кеннету Квастму удалось прострелить ризеншнауцера, коим и был Рауль, в трех местах, но он все же успел перегрызть горло дьявольскому профессору.

За Раулем ухаживает вместе с прочей мелюзгой Андрэ — крупная серая овчарка. Он очень ловок и умеет лучше всех открывать холодильники и коробки с продуктами.

Труп Квастму Андрэ вытащил из дома и уволок подальше в чащу экосада, куда иногда отваживаются заглядывать койоты и стервятники. Никто из нас туда больше не ходил.

А я прохожу «адаптацию», каждый день оглядываю себя и с ужасом замечаю, как что-то во мне меняется. И целыми днями копаюсь в бумагах Квастму, пытаюсь разобраться в его склянках, наполненных какими-то жидкостями, ищу противоядие. Оно обязательно должно быть. Ведь самому-то Квастму удавалось не заразиться своими вирусами.

Я тороплюсь. Подгоняет «адаптация», каждый час, днем и ночью, она превращает меня в кого-то. Иногда даже интересно: в кого же?

Последнее время я чувствую в душе какое-то странное волнение: мне кажется, что это чувство родства со всем, что меня окружает, чувство уверенности и надежды на то, что все окончится благополучно.

Во мне даже начинает просыпаться нечто репортерское:

«Ощущения человека, в буквальном смысле попавшего в собачью шкуру, невозможно передать словами. Весь мир вокруг словно преображается, ибо угол зрения намного ближе к земле. А эти запахи! На первых порах кажется, что у тебя открылось новое, дотоле неведомое чувство, но потом начинаешь понемногу осваиваться в лавине разнообразнейших оттенков запахов. Если мне все-таки будет суждено вновь преобразиться в человека, пожалуй, будет жаль этого чувства. Впрочем, что я говорю? С новыми вирусами профессора, Квастму, наверное, можно будет приобретать любые чувства…»

Все мы строго следим, чтобы никто не забрел в экосад. Наедут полицейские, нагрянут журналисты, перепутают, перебьют колбы. Тогда прощай все наши надежды. Кто обратит внимание на собак? А может случиться и худшее: вдруг у Квастму был все-таки припасен вирус, способный вызвать эпидемию?

Я потягиваюсь и встаю.

— Надо идти, — говорю Раулю. Говорю как-то странно, с подвыванием и подлаиванием. — Прохлаждаться мне теперь никак нельзя.

Рауль вздыхает и подталкивает меня холодным носом:

— Вставай!..

Павел ПАНОВ

БАЛЛАДА О ГОРАХ

Встречали десятую экспедицию, вернувшуюся с Чужой планеты, из района Красного Пятна.

И, когда отыграли свое оркестры, когда отзвучали все хорошие слова, Егор пробрался сквозь толпу к Ольге и протянул ей цветы. Цветов было так много, что Ольга сразу скрылась за ними. Егор рассмеялся и обнял ее вместе с букетом

— Здравствуй, моя хорошая! Я опять вернулся.

Они сели в дискоид, и Егор сказал:

— Сейчас мы приедем домой, и это будет самый последний дом, до которого я наконец-то добрался.

— Признавайся, у тебя появился еще какой-нибудь дом? — лукаво спросила Ольга.

Егор поднял дискоид в воздух и только потом ответил: