Этичный убийца

– Вообще-то я пришел, чтобы рассказать тебе о журналисте. Просто я подумал, что раз уж здесь оказался, то почему бы не поговорить заодно и об этом. В конце концов, это время не менее подходящее, чем любое другое. Хотя я, конечно, понимаю: ты был занят. Ты занимался воспитанием мальчишки. Если воспитание детей для тебя важнее, чем бизнес, – ну что ж, дело хозяйское. Я, правда, уверен: ты вряд ли хотел бы, чтобы в деловых кругах стало известно о том, как много для тебя значат эти, с позволения сказать, воспитательные мероприятия.

Ну вот вам, пожалуйста. Ведь это уже форменное вымогательство. Этот чертов Роуз пытается обратить самые лучшие наклонности Б.Б. против него же самого. И так всегда: человек, который хочет помочь обездоленным, вынужден противостоять беспринципным циникам. Но самое мерзкое: Роуз вложит выбитые из Б.Б. средства в программы предупреждения преступности и дополнительного обучения для детей Овертауна. Никто и слова ему поперек не скажет – просто потому, что он черный, и дети эти тоже черные, а значит, Роуз уже не кто-нибудь, а настоящий святой. И ради всего этого дерьма Б.Б. приходится стоять тут на солнцепеке и обсуждать всякую хрень с членом легислатуры, в то время как Чак сидит за столиком в полном одиночестве и его дружелюбное настроение портится с каждой минутой.

– О какой сумме идет речь? – поинтересовалась Дезире.

– О той же, что и в прошлый раз, дорогуша.

О той же, что и в прошлый раз, – значит, о двадцати пяти тысячах долларов. Когда такие небольшие выплаты следуют одна за другой, в итоге набегает огромная сумма.

– Отто, дай-ка нам пару минут, – попросила Дезире. Она взяла Б.Б. за руку и отвела его в сторону метров на пять. – Ну и что ты думаешь?

– Я думаю, что не желаю давать ему больше ни цента.

– Естественно. Но рассуди сам: если этот законопроект пройдет, ты потом проблем не оберешься.

– Так ты что, считаешь, нужно заплатить?

– Можно и заплатить. Только четко объяснить, что это в последний раз. Нельзя допускать, чтобы он использовал тебя в качестве кормушки и приходил подоить тебя всякий раз, как ему понадобится пара баксов на карманные расходы. Все это напоминает шантаж.

Б.Б. согласно кивнул:

– Как только разберемся с этим – сразу же позвони Игроку и расскажи ему про журналиста. Пусть будут начеку. И пусть его команда заплатит, что положено, в начале той недели. Обязательно скажи ему, чтобы принес наличные.

– О'кей.

Они вернулись к Роузу, чья физиономия по-прежнему сияла как медный таз. Он стоял с таким видом, будто собирается спеть им здравицу.

– Я достану деньги к началу следующей недели, – сказал Б.Б. – Но запомни: это в последний раз.

– Да брось, приятель: ты же понимаешь, что я ничего не могу обещать.

– Мы тоже ничего не можем обещать. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?

– Ну что ты, Б.Б., конечно.

– Я должен идти.

– Ах да, наверное, еще немного – и мальчик сам займется своим воспитанием, – съязвил Роуз напоследок.

Б.Б. вернулся в ресторан, а Дезире так и осталась стоять, опершись о его свежевымытую машину, скрестив руки на груди и глядя на Отто. Ветер нежно трепал ее русые волосы до плеч, а подбородок был слегка задран вверх. Дезире отлично знала, что при таком положении головы ее носик кажется еще острее. Дезире знала, что, если она приподнимет голову и наклонит ее вот так, вид у нее будет еще более суровый и рассерженный, а ей сейчас хотелось казаться очень сердитой. Хотя выступить против Б.Б. она пока что не была готова. Она даже не была готова сказать ему все то, что вертелось на языке. Рано или поздно это должно было кончиться, и она прекрасно отдавала себе в этом отчет, но кончать со всем именно сегодня не было никакой необходимости.

И дело было вовсе не в страхе: люди, которые никогда не встречались с Б.Б. лично, которые знали о нем только понаслышке или составили свое представление об этом человеке по тому, что знали о его деятельности, о ее масштабе и хитроумной организации, – такие люди его боялись. Но Дезире – совсем другое дело. Уж она-то его знала как облупленного. Нет, она его не боялась. Тут дело было скорее в чувстве долга – и жалости тоже. А вот Отто Роуза ей не было жаль.

– Да брось, Дезире. Ну, красавица, не смотри на меня так! Ты же прекрасно понимаешь: бизнес есть бизнес. Раз уж ты работаешь с таким человеком, как Б.Б., то не должна удивляться, если такие люди, как я, время от времени позволяют себе обращаться с ним, как он того заслуживает.

Дезире только покачала головой:

– Перестань, Отто. Ты же понимаешь, что, говоря гадости о Б.Б., ты загоняешь меня в угол.

– Да, я понимаю, ты права. Преданность прежде всего. Извини, я не должен был это говорить. Обещаю, что больше ни слова не скажу о Б.Б. Но о тебе-то можно сказать пару слов?

– А без этого никак? – Она несколько смягчила выражение своего лица, сделав вид, будто уже немного выпустила пар.

Отто подошел поближе.

– Ты чересчур хороша, чтобы работать на такого человека, как Б.Б. Я хочу сказать, ты хороша не просто как сотрудник, хотя уж в этом-то я убежден. Я хочу сказать, что ты очень хороший человек.

– Серьезно? Но ведь ты, кажется, не считаешь для себя зазорным работать с Б.Б.?

Отто рассмеялся:

– Детка, я – политик. Мне уже поздно становиться хорошим. А вот тебе еще не поздно. Ведь ты такая молодая, талантливая, симпатичная девушка! Почему ты не уйдешь от него?

Вопрос поставлен ребром, и, чтобы уклониться от ответа, придется выкручиваться. У Дезире даже возникло искушение ретироваться в буквальном смысле слова – просто повернуться и уйти. Все эти прощупывания ей были сейчас совершенно ни к чему.

– Послушай, Отто, я у него в долгу. Больше мне нечего ответить на твой вопрос.

– Я знаю, что ты у него в долгу. Но сколько же можно отдавать долги? Неужели же ты задолжала ему столько, чтобы выступать пособницей в его грязных делах? И, кстати, с мальчишками тоже.

– Отто, он их воспитывает – и ничего больше. Никто тебе дурного слова не скажет о его обращении с этими детьми. Не забывай, ведь я живу в его доме: я – его ассистентка и всегда должна быть под рукой.

– Ну да, разумеется. А слухи, будто ты его любовница, всем будут только на руку. Может быть, он и не делает с мальчишками ничего такого, но, Дезире, ты же должна понимать, что он этого хочет. И неужели ты думаешь, что рано или поздно он не даст волю своим желаниям?

– И слышать ничего не хочу. Говори, что хочешь: я тебя не слушаю.

– Дезире! Я вовсе не хочу на тебя давить. Я желаю тебе только добра. Я хочу тебе помочь – потому и переживаю. Ладно, давай не будем больше о Б.Б. Давай лучше о тебе поговорим, дорогая.

– Что я слышу? Уж не хочешь ли ты пригласить меня на свидание? – спросила она, стараясь придать своей интонации игривость: меньше всего на свете ей хотелось, чтобы в голосе ее прорезались горькие или саркастические нотки.

– Ну что ты, на такую удачу я не смею и надеяться, – ответил Отто. – Я бы хотел обсудить с тобой другой вопрос, не менее серьезный, но менее интимный. Я понимаю, что ты зависишь от Б.Б. С ним ты под защитой. И вот я подумал: а что, если найдется кто-нибудь другой, кто тоже предложит тебе свое покровительство? Быть может, тогда у тебя появится выбор?

– Уж не себя ли ты предлагаешь в качестве покровителя?

– Послушай, Дезире, я мог бы предложить тебе место в моей конторе. Я ценю тебя очень высоко и даю слово, что должность ты получишь соответствующую. Хотя, конечно, занимаясь политикой, зарабатываешь всегда меньше, чем заслуживаешь. И все-таки для юной леди, наделенной такими талантами, это была бы неплохая возможность реализовать свои способности.

– О каком покровительстве ты говоришь? Что ты можешь предложить мне, если тебя самого после ближайших выборов могут выкинуть из твоей конторы?

Отто рассмеялся:

– И кто же, по-твоему, сможет со мной соперничать? По крайней мере, ты могла бы прислушаться к моему совету, дорогуша.

Дезире кивнула.

– Пойдем-ка поболтаем у меня в машине пару минут, – предложил Отто.

– А ты точно не будешь звать меня на свидание? – спросила девушка.

– О, я в этом почти уверен. – И он жестом пригласил ее в свой громоздкий «олдсмобиль» слепящего солнечно-желтого цвета и распахнул перед ней дверь с пассажирской стороны.

Дезире проскользнула внутрь и уселась на кожаное сиденье. Отто обошел вокруг машины, сел в водительское кресло и включил зажигание. Мгновение – и заработал кондиционер, а из колонок послышалось тихое журчание какой-то танцевальной мелодии.

Отто накрыл руку Дезире своей ладонью. Он, конечно, собирался просто предложить ей работу, но не был до конца уверен, что она сама не захочет предложить ему чего-то большего.

– Ну что же, рассказать тебе, что именно я имею в виду? – спросил он.

– Сперва я кое-что тебе скажу, – ответила девушка.

Она внезапно кинулась на него – стремительно, как кобра, – и пальцами стиснула ему горло. Проделав это, она уселась на него верхом, широко расставив ноги, – в такой позе, будто решила заняться с ним сексом. Она почувствовала, как у него в штанах вздулся бугорок, который потом начал опадать. Мгновение спустя уже обе ее руки сжимали ему горло, и она еще наклонилась вперед, пытаясь задавить его своей массой, которой и было-то всего ничего, не больше пятидесяти кило.

Ей нравилось чувствовать жар, идущий от его кожи, пульсацию под своими пальцами, пульсацию между ног. Это было не то чтобы сексуально, но как-то эротично: это возбуждало. Она чувствовала свою силу, свое превосходство, и ей это нравилось.

Дезире прекрасно знала, что руки у нее очень маленькие и очень слабые. Теснота машины и внезапность нападения явно дали ей невероятное преимущество, но если бы Отто попытался освободиться от ее хватки, ему бы это наверняка удалось, если бы он рванулся по-настоящему. Но теперь, пока он пребывал в растерянности, у нее оставалась еще пара драгоценных секунд, и к тому моменту, когда ему придет наконец в голову вырваться, ее здесь уже не будет.

– Отто, ведь мы с тобой работаем уже достаточно давно, и до сих пор все были друг другом довольны. Но если ты еще хоть раз полезешь ко мне с подобным дерьмом – я тебя придушу. Если ты станешь унижать Б.Б. или выступать со своими мерзкими инсинуациями, да еще и делать из него таким образом дойную корову – держись, я тебя в порошок сотру. Ты думаешь, что ты умней его, но я тоже девица с мозгами. Не забывайся: помни, кто мы такие. – И она сняла пальцы с его горла. – Не советую тебе делать Б.Б. своим врагом.

Отто закашлялся и пощупал кадык, но это был единственный звук, который он издал, и единственное движение, которое он сделал.

По парковке бродила пожилая пара, бесстыже глазея на хрупкую белую женщину, оседлавшую в машине здорового негра.

– Ну ладно, мне надо позвонить, – сказала Дезире. Она как бы невзначай его чмокнула, едва коснувшись губами, но попала при этом не куда-нибудь, а прямо в его пересохшие губы, соскользнула с него и открыла водительскую дверь. Старичок отвернулся, но пожилая дама продолжала таращиться что было сил.

– Проблемы? – поинтересовалась Дезире, и старая леди отвела свой настойчивый, полный осуждения взгляд.

И только в этот момент Отто начал понемногу приходить в себя, оправляясь от болезненного удивления. Он потянулся, чтобы захлопнуть дверь, но при этом встретился взглядом с Дезире и не нашел ничего лучше, как одарить ее своей фирменной усмешкой.

– Так, значит, мое предложение тебя не интересует, детка?

– Пока нет.

И, тихонько покачав головой, Дезире решительно направилась к «мерседесу», принадлежавшему Б.Б. Дело в том, что каким бы Отто ни был игроком, интриганом и даже, по-своему, ничуть не меньшим мерзавцем, чем Б.Б., у него все же было чувство юмора, а это уже само по себе позволяло Дезире надеяться, что ей не придется больше стискивать руки вокруг его горла.

Глава 6

И вот я, выживший свидетель двойного убийства, добравшись наконец до «Квик-стоп», стоял посреди общественного туалета. Подходя к магазину, я вдруг понял, что мне нужно пописать, причем пописать срочно и основательно – настолько основательно, что я сам удивился, как это я не обмочился от звука выстрелов. Я из последних сил боролся с искушением сигануть за деревья и помочиться прямо под открытым небом. Но мне показалось, что мочеиспускание в общественном месте, пусть даже под сенью крон, в моем положении будет не самым разумным поступком. А что, если меня застукают за этим делом? А что, если копы меня загребут и найдут у меня какие-нибудь улики? Всякие там волоски-пылинки и прочую чепуху? Все мои представления о том, как полиция ведет расследование, были почерпнуты из кинофильмов и телепередач, так что, естественно, я ни малейшего понятия не имел о том, как это происходит на самом деле.

Едва войдя в магазин, я тут же сообразил, где находятся туалеты. Когда торгуешь книгами вразнос, то очень быстро приобретаешь навыки оперативного обнаружения туалетов в круглосуточных магазинах. И я тут же кинулся внутрь, даже не пытаясь притвориться, будто не очень спешу. Вообще-то обычно, если мне нужно было в туалет, я старался не показывать этого: мне было неприятно думать, что совершенно чужие люди могут узнать что-то о физиологических процессах, происходящих в моем организме.

Но в тот момент я был совершенно не готов к тому, чтобы изображать из себя досужего посетителя и разыгрывать спектакль, притворяясь, будто я всерьез заинтересован вяленой говядиной, а потом как бы невзначай потереть ладони друг о друга, будто говоря этим жестом: ой, не мешало бы руки помыть, а затем медленным шагом, невозмутимо прошествовать в сортир.

Оторвав наконец взгляд от писсуара, я вдруг понял, что, наверное, уже помочился, поскольку из меня уже ничего не лилось. Спазмы прекратились, и напряжение спало, уступив место спокойной усталости. Я застегнул ширинку и вымыл руки, внимательно рассматривая себя при этом в зеркало и пытаясь высмотреть малейшие следы крови, но ни на волосах, ни на руках, ни на одежде ничего не оказалось. Все было в полном порядке. Я еще раз сбрызнул себе лицо водой – просто потому, что в моем представлении именно так люди ведут себя в стрессовых ситуациях. Нужно как следует умыться. Я и сам не знал, действительно ли это помогает, или это очередной миф, поддерживаемый производителями мыла. Хотя сомневаюсь, чтобы акционеры парфюмерных компаний могли здесь чем-нибудь разжиться. Контейнер для жидкого мыла, имевший форму перевернутой груши, был совершенно пуст, если, конечно, не брать в расчет окаменевший розовый осадок на самом дне – все, что осталось от мыла. С полотенцами тоже было плохо. Мне удалось обнаружить только печально известную машинку с вращающимся валиком – ту самую, в которой чужая грязь не то прессуется, не то смывается, не то намертво впечатывается в полотенце-валик, прежде чем оно, прокрутившись, снова поворачивается к вам использованным боком. Я оторвал кусок туалетной бумаги от рулона, лежавшего на контейнере из-под мыла, смял в рыхлый комок и аккуратно промокнул им лицо.

В туалете пахло дерьмом, мочой и тошнотворным цветочным освежителем воздуха, аромат которого тщетно пытался перебить вонь мочи и фекалий. Руки мои продолжали безудержно трястись, и я понял, что сейчас блевану. Но сделать это было непросто: чтобы проблеваться как следует, мне пришлось бы стать на карачки, то есть коснуться ладонями и коленями пола, покрытого толстым, упругим слоем засохшей мочи, а в сортире лежал рыхлый, увесистый ком сероватого дерьма. Какие-то первобытные инстинкты, включившиеся у меня в мозгу, не позволили мне пометить территорию, уже обсиженную и обгаженную существами гораздо более сильными и гораздо менее чистоплотными, чем я сам.

Так и не блеванув, я засунул руку в карман и вытащил оттуда чек – тот самый чек, который выписала Карен, чтобы расплатиться за книги для своих дочурок, ныне осиротевших. В верхнем левом углу значилось: Карен Уэйн. Значит, у Карен и ее мужа разные счета в банке? Мне это показалось странным.

Конечно, если бы меня беспокоило, пройдет заявка на кредит или нет, я бы еще десять раз подумал, как мне стоит поступить, но при сложившихся обстоятельствах это вряд ли имело значение. Я разорвал чек и бросил обрывки в фантастически грязный писсуар, который, похоже, злостно не смывали. Один из клочков спикировал в вязкую лужицу, растекшуюся возле унитаза, и мне пришлось вытащить этот обрывок за крошечный, не успевший намокнуть уголок, а затем изящным жестом двух пальцев снова кинуть его в очко. Я спустил воду, нажав на ручку носком туфли: мне не хотелось больше ни к чему прикасаться. Проделав все это, я снова вымыл руки.

А может быть, стоило спустить клочки чека в разные унитазы? Разумеется, я прекрасно понимал, что копы не станут бродить по очистным сооружениям, облачившись в водонепроницаемые костюмы, в надежде обнаружить эти несчастные обрывки. Тем не менее мне снова пришлось бороться с очередным приступом тошноты. Чтобы справиться с ним, я закрыл глаза и попытался отогнать прочь все мысли, роившиеся у меня в мозгу. Минуту спустя я был уверен, что точно не блевану, поэтому распахнул дверь и снова явился миру.

Круглосуточный магазин, в который я зашел, находился в каких-нибудь трех километрах от нашего мотеля. Мне не составило бы никакого труда добраться туда пешком – наоборот, я бы даже предпочел прогуляться, но, что делать, самодеятельность у нас не поощрялась. Я должен был дождаться Бобби. Поэтому я подошел к длинной холодильной витрине, которая тянулась вдоль одной из стен магазина, и взял себе пол-литровую бутылку имбирного эля, надеясь, что этот напиток немного утихомирит мой желудок. Затем я подошел к кассе и встал в очередь. Передо мной стоял парень в джинсах и черной футболке.

Лица этого человека я не видел, а волосы его были спрятаны под бейсболкой, на которой красовалась блескучая нашивка в виде флага Конфедерации, но все же можно было примерно прикинуть его возраст: лет тридцать пять-сорок. Он стоял возле кассовой стойки и болтал с кассиршей – девицей-подростком, совсем молоденькой, но не слишком привлекательной. Удлиненный овал лица придавал ее облику что-то лошадиное. Казалось, ее маленький ротик в виде перевернутой буквы «У» просто физически не может закрыться до конца. Складываясь в единый образ, все эти странноватые черты больше всего напоминали истукана с острова Пасхи. Но это не имело ни малейшего значения, потому что парню в конфедератской шапочке она очень даже нравилась, и взгляд его с подчеркнутой заинтересованностью то и дело останавливался на ее пышных, аппетитных на вид грудях: они нескромно выглядывали из выреза блузки с короткими рукавами, которую приличия ради стоило бы застегнуть еще на пару пуговиц. Конфедерат чему-то засмеялся, громко хлопнул ладонью о стойку и нахально вперил взгляд в содержимое блузки.

– О черт, – сказал он, – кажись, я обронил туда свой четвертак. Дай-ка достану.

И он занес руку таким движением, будто собирается запустить ее в щель между грудями.

– Джи-им! – протянула девица, прикрыв лицо растопыренными пальцами. – Перестань! – Она взглянула на меня, будто заколебалась на секунду, а потом снова обратилась к конфедерату: – Фу, проказник.

Из радиоприемника рвался полный энтузиазма голос, который призывал всех «сделать вечером ванг-чанг». Бывают такие песни, которые действуют на меня обескураживающе. В те времена я еще надеялся, что пойму их как-нибудь потом, когда повзрослею и узнаю жизнь по-настоящему. Например, стихи к «Богемской рапсодии».[15] Я предпринял несколько безуспешных попыток разобраться в них и пришел в конце концов к заключению, что для понимания этого текста необходимо более близкое знакомство с европейским искусством, в частности с музыкой. Наверняка любой образованный человек отлично знает, что такое «скарамуш» и почему ему положено делать глупости и танцевать фанданго.

Магазин был ярко освещен неестественным светом флуоресцентных ламп. Мне стало неуютно, будто я оказался на сцене или в луче прожектора, у полицейских на мушке. Эта последняя метафора вызвала у меня самые неприятные эмоции. Я ощутил непреодолимую потребность вырваться оттуда, убежать подальше от света, от всех этих комических старух, и резонеров, и первых и вторых любовников. А имбирный эль я прихватил бы с собой – или, попросту говоря, украл бы, но не было ни малейшей надежды, что мне это сойдет с рук. Мне вообще не нравился «Квик-стоп», я всегда чувствовал себя здесь неуютно. А теперь и вовсе: пространство вокруг меня будто бы сжалось и продолжало сужаться. Но не хотелось ни отказываться от эля, ни – еще чего – обращаться к девице за кассовой стойкой. Кроме того, я ни на минуту не сомневался, что верзиле в конфедератской шапочке не очень-то будет симпатичен парень с северным выговором, да еще и в галстуке, особенно если парень этот попросит его не задерживать очередь. Но мне очень хотелось пить, а в животе происходила настоящая революция, поэтому я открутил крышку и глотнул газировки. Сразу же пришло некоторое облегчение – по крайней мере, желание блевануть несколько унялось.

– Эй, че ты пьешь, заплати сперва! – возмутился конфедерат. Он широко оскалился, обнажив пасть, полную хищных белоснежных зубов. – Это называется кражей. А у нас тут законы есть, чтоб ты знал.

И только тут я его вспомнил. Это был тот самый парень в фордовском пикапе, которого я встретил, подходя к фургону Карен и Ублюдка. Его замысловато подстриженные волосы были на сей раз упакованы в бейсболку, но парень был тот же самый, это точно. Ледяной ужас сковал мне грудь, а затем скрутил руки и ноги. Черт, черт, черт! Что же мне делать? Может, дать тягу? Ведь этот парень видел, как я вошел в этот гребаный трейлер, в котором потом застрелили двух человек!

И тут я понял: то и дело подкатывающая к моему горлу тошнота вызвана тем, что мое сознание упорно не желает признавать один простой, очевидный факт, что лишь только тела будут обнаружены – полицейские тут же кинутся по моему следу. Что бы там ни сказал мне убийца, какой бы сладкой ложью он ни пытался меня усыпить, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что сразу же стану основным подозреваемым. Никаких «но» и «если» здесь не может быть и в помине. Конечно же, я буду объявлен в розыск. Сигнал всем постам: срочно арестовать Лема Алтика. И будьте крайне осторожны с Лемом Алтиком, парни: он скорее всего вооружен и очень опасен. Под вопросом оставалось только одно: спасет ли меня моя полная невиновность?

Я подошел к стойке и положил перед девицей доллар. Газировка стоила семьдесят девять центов.

– Здесь очередь, между прочим, – буркнула девица. – Ты что, не видишь? Перед тобой люди стоят!

– Нет тут никаких людей, – возразил я. Голос мой прозвучал резко и нервно – я понял, что лучше бы мне помолчать. – То есть тут, конечно, стоит человек, но он ничего не покупает.

– Эй ты, не хами девушке, – вклинился конфедерат.

– «Не хами» в смысле «разговаривай повежливее», – уточнил я, – или «не хами» в смысле «не пытайся залезть ей под блузку»?

– Послушай, ты, гаденыш, ты хоть понимаешь, с кем связываешься? – спросил конфедерат.

Вообще-то я прекрасно понимал. Я понимал, что связываюсь с парнем, который не задумываясь накостыляет мне по первое число, а потом, когда у меня уже не будет сил подняться, хорошенько пнет меня ногой в затылок. Но молчать я все равно не собирался. Весь мой жизненный опыт, скопившийся к тому времени, показывал, что единственный доступный мне способ отшить жлоба – это самому постараться его отшить. Не скажу, чтобы это всегда спасало меня от тумаков – иногда даже оказывалось, что таким образом я, напротив, именно напрашиваюсь на тумаки, но все равно должен же я был поддерживать расхожее представление о том, что слабаки обычно остры на язык.

Но взрослая жизнь – дело серьезное, это вам не средняя школа. И в тот день у меня была возможность убедиться, что цена вопроса может оказаться посерьезнее, чем пара синяков и порция унижения в придачу. Поэтому я рассудил, что самое время проявить покладистость.

– Извините, я не думал, что мое поведение может показаться грубым, – тихо сказал я. – Я просто хотел расплатиться.

– Но сейчас не твоя очередь. Ты что думаешь, если ты такой умник, расхаживаешь тут в своем галстуке, со своим модным портфельчиком, так теперь тебе и в очереди стоять не надо? Думаешь, ты лучше нашего?

Программа по математике, физике, химии и иностранным языкам была у нас в школе довольно слабой, но все же одну вещь, еще в средних классах, я усвоил твердо: за обвинением в том, что я считаю себя лучше других, всегда следует мордобой – просто таким образом быдло себя заводит, пытаясь убедить себя, или присутствующих, или Господа Бога в том, что избиение младенца, которое оно так жаждет учинить, с моральной точки зрения полностью оправданно.

Надо было срочно охладить его пыл, но мне было очень сложно здраво оценить ситуацию и продумать стратегию дальнейших действий, потому что душа у меня давно уже ушла в пятки от страха. Ощущение было такое, будто у меня внутри маленький суетливый хомячок вертит маленькое колесо, которое стрекочет и дребезжит, и этот хомячок никак не давал мне собраться с мыслями. И в итоге я произнес именно то, чего ни в коем случае не следовало говорить. Я сказал:

– Нас.

Конфедерат удивленно вытянул шею и уставился на меня: