Остров Тамбукту

Я должен ему помочь, но как? Осмотревшись в рубке, я увидел под кушеткой веревку. Держа ее за один конец, я бросил другой Стерну. Он поймал и обвязался веревкой вокруг поясницы. В то же мгновение волна обрушилась на палубу, ворвалась в открытую дверь рубки и залила меня. У меня зашумело в ушах, все исчезло в непроглядном мраке, словно вдруг оборвалась нить, связывавшая меня с окружающим миром. Но как только волна сошла, я быстро пришел в себя и что было силы потянул за веревку. Капитан приподнялся и пополз ко мне. Очередная волна настигла его в трех шагах от рубки, но не могла отбросить назад — он лег на палубу, вцепившись руками в стойки перил, и волна перекатилась, не пошевельнув его. Наконец, после долгих усилий, он ввалился в рубку и закрыл за собой дверь.

— Почему вы не пошли вниз в каюты? — спросил меня, тяжело дыша, Стерн.

— Дверь была заперта.

— Заперта? Не может быть!

— Да, дверь заперта, — повторил я.

— Смит! Только он способен на такое преступление! — мрачно промолвил капитан.

Ураган завывал, как бешеный, вода под нами клокотала, яхта сотрясалась и трещала по всем швам. Волны бросали ее как щепку из стороны в сторону.

— Крепкая, — сказал капитан. — Но если ураган затянется — все может случиться. Главное, чтобы не заклинило руль. Как только мы потеряем возможность маневрировать, волны разобьют наше суденышко. Вы дорожите жизнью? — неожиданно спросил он меня.

— Кто ею не дорожит? — вздохнул я.

— Никто не желает умирать, и все же все умрем. Вы умеете плавать?

— Да, и притом очень хорошо.

— Даже очень хорошо? — иронически усмехнулся капитан. — Чудесно! В случае крушения, попытайтесь удержаться па волнах как можно дольше. Каждый выигранный час будет лучше смерти.

Мысль была правильная, но я уловил иронию в ней и подивился капитану. Мы находились перед лицом смертельной опасности, а он шутил.

— Близко ли остров Тамбукту? — спросил я с риском быть принятым за труса.

— Не знаю, — последовал ответ. — Волны играют нами, как хотят, неизвестно куда они нас отнесут.

Капитан замолчал и опустился на кушетку. Я спросил его о матросах. Неужели они остались на палубе? Нет, они спустились в трюм к рабочим. Значит, им удалось спастись.

— А как себя чувствует мистер Смит?

— Не знаю, — мрачно сказал капитан. — Наверно, читает описание острова Тамбукту, а может быть, и «Дон-Жуана», но не думаю. — После, ударив кулаком в стенку рубки, он гневно воскликнул: — Подлец! Как он мог запереть дверь! Это не человек, сэр! Нет, нет, такую мерзость только он мог сделать!

— Но зачем он ее запер? — спросил я.

— Как зачем? Чтобы не проникла вода, если кто-нибудь ее откроет. Чтобы не подмочило его ковров! — Волна ударила в рубку, и она затряслась. Капитан выглянул в окно и снова забился в угол. — Эх, очевидно, гак уж нам писано, тут провести ночь. Один черт... Может быть, мы никогда и не проснемся...

— Вы уверены, что яхта не выдержит? — встрепенулся я.

— Ни в чем я не уверен. Все-таки яхта прочная, корпус железный. Мистер Смит любит жизнь и не пожалел денег для нее.

Наступила ночь. Окна потемнели, как будто кто-то их замазал тушью. Ураган свирепствовал с еще большей силой. Волны, как разъяренные звери, набрасывались на яхту. Капитан прислонился к стене и закрыл глаза.

Я сел на пол и оперся о деревянную переборку. Под нами содрогалась палуба. Заснуть я не мог, но чувствовал, что мое усталое тело отдыхает. «Тревога ничему не поможет, — рассуждал я. — Уж если капитан ничего не может поделать, чем же я могу помочь?» Я жалел, что не могу попасть в кают-компанию. Я бы почувствовал себя значительно лучше на собственной койке или на диване в кают-компании. Мистер Смит теперь, наверно, пьет виски и курит — это во всяком случае приятнее, чем глотать соленую морскую воду. А может быть, он думает о жене и детях? Если он погибнет, они унаследуют его богатство, над которым он дрожал всю жизнь. Его смерть их огорчит, но, как только они повернут ключ в несгораемом шкафу, их скорбь быстро растает. Звон золота — такая музыка, которая рассеивает тоску богатых людей.

Капитану не удалось заснуть. И в самом деле, как заснуть, когда под тобой кромешный ад? Он спросил, верю ли я в загробную жизнь. Ко всем чертям! Мне сейчас не до шуток!

— Что такое смерть? — рассуждал он вслух. — И что остается от человека после смерти? Память о его делах? Хорошо, каковы мои дела? Ни хорошие, ни плохие. Как вы думаете — существует загробная жизнь?

— Бросьте! — сердито крикнул я. — Похоже на то, что смерть лишает рассудка некоторых людей, прежде чем отнять у них жизнь.

Капитан не обиделся.

— Вам легко, — продолжал он из своего угла. — Вы не верующий и поэтому не желаете думать, существует или не существует загробная жизнь. А я другое дело. Я сомневаюсь. Сомневаюсь и в том, что верю, и в том, что не верю. Но хуже всего то, что у меня нет табаку. Без табаку я делаюсь философом. Как подумаю только, что мистер Смит сейчас курит сигару и пьет виски, — просто с ума схожу. Мерзавец! Если бы я мог выйти на палубу, я сломал бы дверь в коридор. — Он кипел от возмущения. Потом, немного успокоившись, продолжал: — До каких же пор будет тянуться это мучение? Буря усиливается, может пробушевать всю ночь. И ни грамма табаку. Представляете себе, что это значит для курильщика. Мука, страшная мука! Чего вы молчите?

В этот момент раздался страшный треск. Сильный удар растряс яхту, она подскочила и упала на что-то твердое. Дверь капитанской рубки с шумом распахнулась, а сама рубка отделилась от палубы и увлекла нас с собой в пучину... Все произошло так неожиданно и быстро, что пока дошло до моего сознания, я уже глубоко погрузился в воду. Тишина и покой, царившие здесь, испугали меня больше самого кораблекрушения. До меня не достигал ни вой бури, ни треск яхты, словно они были погребены в волнах вместе со мной. «Это смерть», — было первой мыслью, промелькнувшей как молния в моем сознании. Но я был жив. Даже когда думал о смерти, желание жить пробудилось во мне с невероятной силой и в следующий миг я уже делал отчаянные усилия выскочить на поверхность. Мои руки и ноги были свободны. Я поплыл изо всех сил, но волны меня заливали. Я начал задыхаться. Если бы не присутствие духа и инстинкт самосохранения, я бы поддался искушению открыть рот, чтобы вдохнуть воздух — и тогда всему был бы конец. Но я удвоил усилия и ловил моменты, когда голова была над водой. Когда волны меня покрывали, у меня уже было достаточно воздуха, чтобы продержаться под водой.

Это была упорная, отчаянная борьба со смертью, которая подстерегала меня со всех сторон. Она таилась в каждой волне, бесновалась надо мной и подо мной в разверзшейся пучине, но воля к борьбе ни на секунду меня не покидала. Нет ничего сильнее человека, борющегося за свою жизнь. Он может неделями голодать, терпеть холод и зной, страшные физические страдания и все же победить. Воля к жизни — великая сила!

После полуночи буря утихла, проливной дождь прошел, небо прояснилось. Появились первые проблески зари. Я осмотрелся кругом. Мне показалось, что вдали синеет какое-то возвышение. Земля! Земля! Не хотел верить своим глазам, потому что мне были известны миражи в пустыне. Когда путешественник умирает от жажды среди песков, в воспаленном воображении он видит оазисы с группами пальм и источниками с прозрачной водой. Ничего мудреного в том, что я видел землю. Я снова всмотрелся в синеватый мираж: он не только не исчез, но как будто приблизился ко мне. Мне даже показалось, что я слышу человеческие голоса и лай собак. Но что это? Скала! В каких-нибудь пятидесяти метрах от меня! А вот и вторая! И третья! Дневной свет постепенно угасил звезды и в предрассветном сумраке я ясно увидел высокий берег покрытый густой растительностью. «Спасен!» — мелькнуло у меня в голове, и из последних сил я поплыл к ближайшей скале.

Первые солнечные лучи брызнули над океаном. Берег вырисовывался совсем близко, покрытый лесом и перерезанный балками, он как будто сам плыл мне навстречу. Я добрался до скалы. Там меня ждала новая неожиданность. От капитанской рубки, сорвавшейся с яхты, уцелела стенка, и теперь она покачивалась на волнах, а капитан Стерн, схватившись за нее, махал мне рукой.

— Вы один? — были первые его слова. — Жалко, только мы двое спаслись. Если бы не моя рубка, защитница от ветров, я бы до сих пор сто раз пошел ко дну. Да, стар я для такой борьбы... Ну, хватайтесь за эту скобу и отдохните.

Деревянная стенка капитанской рубки держалась на воде, как плот. Я схватился за нее и вдруг почувствовал смертельную усталость. Несколько досок, оторванных от яхты, плавало вокруг нас, но от самой яхты не было и следа. Она потонула со всеми рабочими мистера Смита, а заодно с ними погиб и сам плантатор. Перед водной стихией все равны.

Солнце припекло, в воздухе заструилась тропическая жара. Ветер прогнал тучи, небо прояснилось, волны улеглись. Сейчас океан не был страшен и походил на огромное синее стекло, на котором мерцали сверкающие изумруды. Отдохнув, я оставил капитана и поплыл к скале. Хотелось мне поскорее ступить на твердую землю. Капитан, не любивший суши, последовал за мной. И на этой небольшой скале нас ждала еще одна неожиданность: Вильям Грей, кок мистера Смита, был тут! Лежа на спине, он спал как убитый. Стерн разбудил его. Увидев нас, он горько заплакал, но вскоре снова заснул.

Я вскарабкался на теплую скалу, улегся, положил руку под голову и тоже заснул. Когда я проснулся от сильно припекавшего солнца, Грей еще спал, а капитан, сидя на сером граните, задумчиво разглядывал близкий берег.

— Ужасно хочется курить, — промолвил он слабым голосом.

— Предпочитаю несколько бананов, сэр, — откликнулся Грей, повернулся на другой бок и снова захрапел.

Остров был покрыт густой растительностью. Вдали вырисовывались синие горы, бесчисленные водопады сверкали на солнце, как серебряные реки.

Капитан первым бросился в воду и поплыл к берегу...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На неизвестном острове. Встреча с дикарями. Тана Боамбо. Мы заперты в темной лачуге.

I

Берег, покрытый роскошной тропической растительностью, издали не выглядел очень крутым. Но когда мы подплыли к нему, он оказался скалистым и неприступным. Перед нами возвышалась почти отвесная каменная стена из серого гранита, в три-четыре метра высотой, а местами и выше. Там, где каменистая почва была податливее, волны выдолбили глубокие и темные пещеры, в которых ничего не было видно. Мы долго плыли вдоль отвесных скал и напрасно искали удобного места сойти на берег. Он действительно был неприступен. А как нам хотелось поскорее ступить на твердую землю, отдохнуть после непосильной борьбы с водной стихией! Все наши силы были истощены. Особенно страдал тучный кок. Он просто задыхался от усталости. Даже и капитан, совсем не любивший сушу, делал отчаянные, но неудачные попытки вскарабкаться на обрывистый, скалистый берег, цепляясь то за лиану, то за куст. Наконец, когда мы едва двигались от усталости, перед нами открылся узкий, мелкий проток. Плывя по нему, мы попали в маленькую бухточку, тихую, как озеро. Тут берег был пологий, покрытый густым лесом. Ветки деревьев, свисая, касались воды. В глубине бухты мы увидели неширокую полосу песка, похожую на пляж. На песке лежало много пирог, выдолбленных из толстых стволов деревьев. Пироги были узкие, в несколько метров длиной, с загнутыми, как полозы саней, носами. Мы направились к ним и вышли на берег.

Кругом ни живой души, но пироги свидетельствовали о том, что где-то недалеко живут люди. Мы сели в густой тени векового дерева с огромными ветвями и густой листвой. Грей сейчас же заснул, мокрым до костей, а мы с капитаном разделись и развесили нашу одежду сушиться. Потом Стерн лег на спину на теплом песке и тоже заснул. Он тяжело дышал, дойдя до предела изнеможения. Я бодрствовал.

Куда ни посмотришь — непроходимый тропический лес. Высокие деревья с гладкими стволами, с ветвистыми верхушками, образующими непроницаемый свод. Ни малейшего звука не слышалось в лесу. Кругом царили полная тишина и спокойствие.

Радостное чувство, испытанное после нашего спасения, было подавлено во мне необъяснимой тоской. Такие противоречивые чувства мне знакомы. Я никогда всецело не предавался радости. Самые счастливые мгновения в моей жизни переплетались с тревожными мыслями. Что будет дальше? Что меня ждет завтра? Эта неуверенность в завтрашнем дне отравляла всякую радость. А когда мне удавалось подавить в себе тревогу о будущем, приходили воспоминания и не оставляли меня в покое. Вот и теперь, глядя на тихую бухту, густой тропический лес, синее небо, на котором не было ни одного облачка, я думал о родине, о близких мне людях, которые остались там. Волны жизни выбросили меня на этот неведомый берег, далеко от родной стороны, глубоко и страстно любимой. Я любил ее синие горы с буйными реками, ее глубокие долины и тихие равнины, любил ее большие города и маленькие деревушки, и полуразвалившийся домик, крытый поросшими мохом плитами, и темную каморку с залепленным бумагой окном, в которой я родился. Увижу ли я их когда-нибудь? Кто знает...

Погруженный в раздумье, я вдруг заметил человека, который вышел из леса и направился к пирогам. Он был почти гол, только узкая повязка опоясывала его бедра. Между ногами проходила такая же узкая, как пояс, плетенка из лыка, которая была прикреплена к поясу спереди и сзади. Лицо у него было черное, словно вымазанное сажей, а кожа на теле — светлее, темно-шоколадного цвета. Он нас не видел и шел спокойно прямо к пирогам, но проходя недалеко от нас, начал озираться и прислушиваться. Грей громко храпел во сне. Туземец его услышал и остановился. Я коснулся рукой капитана и тихо шепнул:

— Человек, сэр.

— Где? — спросил Стерн и приподнялся на локтях. Туземец резко повернулся к дереву, под которым мы сидели. Увидев нас, он оцепенел и, вытаращив глаза, уставился на нас. Потом открыл рот, как бы в желании позвать на помощь, но страх настолько его сковал, что он не мог кричать. Мы с капитаном встали и направились к нему. Туземец еще больше испугался, замахал руками, пятясь назад, споткнулся о дерево, выброшенное волнами, и упал навзничь на песок. Только тогда он опомнился, вскочил и бросился в лес. Он бежал со всех ног, но слабо подвигался вперед, потому что ноги тонули в горячем песке почти до щиколотки. Напрасно мы кричали, чтоб он остановился — чернокожий исчез в лесу так же внезапно, как появился.

Быстро одевшись и растолкав Грея, мы тронулись вслед за туземцем. В том месте в лесу, где он скрылся, между густыми ветвями деревьев и лианами, мы обнаружили узкую тропинку. С обеих сторон тропинки возвышались огромные деревья с длинными ветвями, густо обвитыми лианами. Солнце никогда не проникало через этот зеленый свод. Лес тонул в полумраке. Пахло сыростью.

Неожиданно до нас долетели тревожные звуки барабана, словно кто-то ударял палкой в сухое дерево, вслед затем разнесся протяжный крик. Мы остановились и переглянулись. Что это означало — к добру или злу?

Барабан умолк. Крик не повторился. Мы осторожно пошли тропическим лесом и вышли на ровную, хорошо утоптанную небольшую площадку. Вокруг нее полукругом стояли с десяток хижин с островерхими крышами, спускавшимися почти до земли. Передние стены хижин были сплетены из бамбукового тростника. Двери были также из бамбука. Находясь почти на метр от земли, они больше походили на окна, чем на двери. Высокие кокосовые пальмы, панданусы, банановые и хлебные деревья бросали на площадку густую тень. За хижинами возвышалась зеленая стена леса.

— Хижины туземцев, — сказал капитан. — Ну, а где же люди?

Людей не было. Не было слышно ни лая собак, ни хрюканья свиней, ни кудахтанья кур. Я подошел к одной из хижин и заглянул через открытую дверь. Внутри было темно. В полумраке, у одной стены я заметил широкие нары из бамбуковых прутьев, а у другой стены на полках также из бамбука находилось несколько горшков и скорлупа от кокосовых орехов, рядом — деревянное копье и стрелы. Посреди хижины, на земле, догорали головешки костра. В темной глубине хижины, на высоте человеческого роста, висела привязанная лианой к поперечной балке потолка корзинка. Из корзинки свисали зеленые пальмовые листья. На стене, над нарами, висел человеческий череп. Я вздрогнул и поспешно отошел.

— Внимание, лес кишит дикарями! — крикнул мне капитан.

Только теперь мне бросилась в глаза между деревьями голова туземца. Он спрятался за толстым деревом и наблюдал за нами. Недалеко от него я увидел второго туземца, который поднял копье над головой, готовый бросить его в нас. За другим деревом стоял третий туземец с натянутым луком. Всмотревшись, я открыл между деревьями, за хижинами, еще много других вооруженных туземцев.

— Бежим! — шепнул Грей.

— Ни с места! — возразил Стерн. — Если мы бросимся бежать, они наверняка нападут на нас. Нужно уйти спокойно, без паники.

Мы медленно тронулись к тропинке, по которой пришли, Вошли в лес. Вдруг перед нами появилось несколько туземцев, вооруженных деревянными копьями, длиной в три-четыре метра. Дорога к берегу была отрезана. Бежать прямо через лес было невозможно — он был непроходим.

Мы вернулись обратно на площадку. Туземцы, один за другим, вышли из лесу и окружили нас.

Их было человек тридцать, вооруженных копьями, луками и стрелами, а нас только трое с голыми руками. Все носили на бедрах узкие пояса, плетенные из лыка. Их лица были вымазаны черной краской, в курчавые волосы были воткнуты разноцветные перья, а в ушах висели большие круглые серьги из ракушек. Туземцы были страшны. Все держали копья над головами, а луки висели на левом плече. У некоторых были деревянные щиты. Из висевших на поясах мешочков торчали стрелы с острыми наконечниками.

Неожиданно над нашими головами просвистела стрела. Капитан поднял руку, как бы желая остановить нападение, крикнул по-английски, что мы мирные люди и ничего плохого им не сделаем. Туземцы смотрели на нас молчаливо и мрачно. Мы стояли в середине небольшой площадки, притиснутые друг к другу. Туземец, который пустил стрелу, вновь натянул тетиву своего лука, но другой что-то ему крикнул, и тот опустил стрелу и повесил лук на плечо.

Человек, который крикнул стрелку, воткнул копье б землю и оперся на него, как пастух на палку. Несколько туземцев последовали его примеру, но другие продолжали держать копья наготове.

Эта молчаливая осада продолжалась уже более получаса. Туземцы или не решались или не хотели нападать на нас. Они часто поглядывали в сторону леса, словно ожидая кого-то. И действительно, из леса появился крупный, широкоплечий мужчина, в сопровождении двух других, вооруженных копьями.

— Тана Боамбо! Тана Боамбо! — закричали туземцы, и их голоса далеко разнеслись по лесу.

Рослый малый вышел на площадку и остановился шагах в десяти от нас. Двое других, которые его сопровождали, остановились позади него. Он был высок, дороден, его мускулистое тело было как бы вылито из темной бронзы. Черты лица у него были правильные, а темные глаза смотрели сосредоточенно и властно.

По всему было видно, что это вождь туземцев. В его густых волосах, черных, как деготь, торчали белые и зеленые перья. И у него лицо было вымазано черной краской или сажей, а на лбу, у переносицы и на щеках были проведены белые полоски. На руках, выше локтей, он носил нечто вроде браслетов, сплетенных из лыка. В них были воткнуты зеленые листья и несколько красных цветков. В ушах висели большие блестящие серьги из раковин, а через хрящ носа была продета костяная палочка величиной в карандаш. На шее висело ожерелье из разноцветных ракушек.

Он смотрел на нас с изумлением. Его взгляд останавливался то на наших лицах, то на одежде, то на обуви. Потом он поднял над головой копье и что-то заговорил на своем непонятном языке. Из его длинной речи я запомнил только три слова, которые он повторил несколько раз: «тана», «пакеги», «арики»... Окончив речь, он воткнул копье в землю, а туземцы дружно закричали:

— Хе-хо! Хе-хо! Хе-хо!

Здоровяк что-то сказал двум цветнокожим, стоявшим за его спиной, и они нас погнали перед собой. Мы пересекли площадку и вступили в лес. Туземцы двигались сзади, в нескольких шагах от нас, гуськом по узкой тропинке. Скоро мы вышли на вторую площадку, значительно шире первой и с большим количеством хижин вокруг. И эти хижины были островерхие, покрытые пальмовыми листьями. Их крыши также спускались до земли. И здесь между хижинами росли пальмовые, хлебные и другие деревья, а за ними возвышался тропический лес, дикий и величественный.

II

На второй площадке перед хижинами мы застали много туземцев, вооруженных копьями и стрелами. Увидев нас, некоторые убежали в лес, издавая странные звуки, другие попрятались в хижины и оттуда испуганно поглядывали на нас через узкие двери. Но здоровяк туземец громко прикрикнул на них, и они вернулись обратно. Как и в первом селении и тут не было видно женщин и детей. Не встречалось и никаких домашних животных.

Мы остановились посередине площадки. Здоровяк куда-то исчез, а некоторые более смелые туземцы приблизились и молчаливо нас рассматривали. Я заметил, что лица, не вымазанные краской и сажей, не были уж так уродливы и страшны. Кожа темно-шоколадного цвета, черные волосы, темные глаза, нос прямой и слегка толстые полуоткрытые губы.

Перед некоторыми хижинами горели небольшие костры. Несколько туземцев присели у ближайшего костра, вынули из сумок, висевших на шее, сухие листья, нагрели их на огне, скрутили толстые сигары и закурили. Глаза у капитана загорелись. Он попросил табаку на всех языках, какие только знал, но никто его не понял. Тогда он вынул свою голландскую пенковую трубку, закусил ее кривой мундштук и, надувая щеки и попыхивая будто курит, подошел к курильщикам. Но они повскакали на ноги и направили на него копья.

— Безобразие! — пробормотал Стерн, возвращаясь к нам. — Одной папиросы не дают человеку.

В это время один из туземцев принес горящую головню, положил ее на землю к ногам капитана, положил рядом несколько сухих листьев и отошел. Стерн набил трубку и закурил. Туземцы смотрели на него широко открытыми неподвижными глазами, а некоторые из них, поджимая губы, издавали резкие звуки. Стоявшие сзади, поднимались на цыпочки, чтобы видеть дымящуюся трубку Стерна. Грей подошел к капитану и тихо сказал:

— Не нравятся мне эти люди, сэр. Осматривают нас, как мясники убойный скот. Скажите им, чтобы они отвели нас к губернатору острова, сэр...

— А как же это сказать, когда я ни слова не понимаю на их языке? — пожал плечами капитан.

Я рассматривал лица туземцев. Когда мой взгляд встречался с взглядом кого-нибудь из них, он испуганно прятался за спинами других, что-то бормоча.

Послышались крики, цветнокожие расступились, и к нам подошел тот же здоровяк с перьями на голове. Теперь он был опоясан тремя разноцветными поясами, увешанными ракушками. Рядом с ним шла темнокожая девушка, также опоясанная поясом, в коротеньком передничке из густой бахромы. Это была вся ее одежда. И пояс и бахрома были украшены пестрыми раковинами, которые подрагивали при каждом ее движении и поблескивали на солнце. Увидев нас, она всплеснула руками, отступила назад и негромко вскрикнула.

У нее было миловидное лицо, большие, темные глаза с длинными ресницами, полуоткрытые губы обнажали два ряда белых ровных зубов. На груди у нее висело ожерелье из змеиных и собачьих зубов, а серьги из раковин были такие тяжелые, что оттянули мочки на ушах. Под плетеные браслеты на руках и в пышно взбитые черные волосы были воткнуты красные и белые цветочки, а в пояс вокруг талии — пестрые листья какого-то растения. Все эти украшения придавали девушке дикую прелесть.

Мужчина, пришедший с девушкой, подал нам знак трогаться и пошел за нами. Гуськом двинулись за нами и другие туземцы. Теперь их была целая толпа — может быть, более ста человек. Мы опять вошли в лес. По деревьям проворно прыгали и кричали маленькие обезьянки, а на одном сухом суку сидел зеленый попугай. Он не боялся людей и спокойно наблюдал за ними своими круглыми глазами.

Мы вышли на третью, меньшую площадку, на которой находилась только одна хижина. И ее крыша из пальмовых листьев была островерхая и спускалась до земли, а дверь, такая же узкая, висела высоко, как окно. Здоровяк туземец сделал нам знак войти в хижину, но мы отказались.

Что это все означает? Почему эти люди поступают с нами, как с какими-то преступниками? Почему они хотят нас арестовать? Желание здоровяка загнать нас в хижину не могло означать ничего другого.

Видя, что мы не хотим входить в хижину, туземцы подняли крик и угрожающе замахали копьями. Грей первый вошел, а за ним и мы с капитаном.

В хижине было прохладно. Вдоль правой стены находились широкие нары из бамбуковых прутьев, а вдоль левой — длинная деревянная колода, похожая на большое корыто. На поперечных балках крыши были настланы бамбуковые стебли — одни длиннее, другие короче. По стенам и на балках висели черепа свиней и собак, но не было ни одного человеческого. Хижина была метров десять длиной, шириной около шести метров и столько же высотой. Как только мы вошли внутрь, туземцы заперли дверь, и в хижине стало совсем темно.

III

— Мне кажется, что мы арестованы, — тихо сказал капитан, садясь на нары.

Грей устроился рядом, вытер рукавом потное лицо и глухо промолвил:

— Очень плохо нас приняли, сэр.

— И я недоволен, — ответил Стерн. — Очень неприятно после кораблекрушения попасть в такую дыру. Но будем надеяться, что белое начальство скоро нас вызволит отсюда. Как только ему доложат о нас, сам губернатор явится лично извиниться.

Снаружи послышались шаги, дверь неожиданно распахнулась. Светлый луч солнечного дня ворвался в хижину. В этом потоке света мелькнула черная голова туземца. Он поставил на землю корзину с фруктами, три крупных кокосовых ореха, глиняный сосуд и, боязливо поглядев на нас, поспешил выйти, заперев за собой дверь. В корзинке имелись бананы, вареный ямс[2], таро[3] и печеные куски какого-то плода, наверно, хлебного дерева. Все это показалось нам очень вкусным, ибо нас уже давно мучил голод, а борьба с водной стихией вконец истощила наши силы. Наевшись, мы сразу почувствовали себя значительно бодрее. Стерн вытянулся на жестких нарах и тихо промолвил, мечтательно уставившись в потолок:

— Я побывал на многих тропических островах, но нигде я не пил такого кокосового вина, как на островах Килинг. Только от одного стакана искры начинают сыпаться из глаз. А вот теперь я должен испортить прекрасный обед водой. Жалко...

Он поморщился и приложился к сосуду, но при первом же глотке радостно вскричал:

— О, старый географ не лжет! Жители острова Тамбукту действительно гостеприимные люди. Настоящий эликсир, сэр. Попробуйте!

И морской волк передал мне сосуд.

Питье, которое Стерн назвал настоящим эликсиром, было кокосовым вином. Хотя оно содержало совсем мало алкоголя, но выпив несколько глотков, я почувствовал, как веки у меня отяжелели, и глаза сами собой закрылись. Устало отпустив голову на жесткие бамбуковые нары, я заснул...

Я спал все после обеда и всю ночь. Проснулся только утром. Солнце еще не взошло, и в щели хижины врывался прохладный воздух, насыщенный терпким ароматом тропических цветов. В лесу кричали обезьяны, сердито перекликались попугаи.

Позже туземцы принесли нам жареной рыбы. После того, как мы все хорошо поели, капитан сказал: