Остров Тамбукту

Между мною и Гахаром завязалась настоящая дружба. Уже на другой день, после первой нашей встречи, он привел к маленькой бухте человек десять туземцев, вооруженных копьями и стрелами. Они остановились у опушки леса и не решались приблизиться к пироге, в которой находились мы с капитаном. Гахар первым собрался с духом, бросил копье и подошел к нам. В награду я дал ему узкий кусок пестрого ситцу. Он повязал им голову и сейчас же отошел к своим товарищам, чтобы показать «драгоценный» подарок. Тогда и они, соблазненные цветистым ситцем, оставив копья в лесу, нерешительно, шаг за шагом, приблизились ко мне. Я дал им по куску ситца. Как они радовались, как щупали пальцами пестрый ситец! И как блестели их глаза!

Гахар несколько раз им повторил:

— Андо — нанай биля (Андо — хороший человек).

Гахар запомнил мое имя. Он попросил у меня папиросу и сказал, чтобы я «сделал огонь». Когда я щелкнул зажигалкой, он с торжеством вскричал:

— Смотрите, Андо делает огонь без дерева! Я ведь вам говорил!..

Но он не посмел прикурить от зажигалки, а предпочел головешку, которую носил с собой. Я дал по папиросе и остальным туземцам. Они столпились у огня, чтобы прикурить.

Мистер Смит купил в Александрии докторскую сумку. Сейчас я ее взял с собой, в надежде подлечить рану Гахара. Я показал ему бутылочку с янтарно-желтым риванолом и объяснил, что это «нанай кобрай» — хорошее лекарство. Если он согласится, чтобы я перевязал ему рану на руке, она быстро заживет. К моей радости, Гахар согласился. Я промыл рану риванолом и перевязал. Велел ему утром опять прийти на новую перевязку. У другого туземца была гнойная рана на ноге, которую разъела соленая морская вода, но он решительно отказался от моего лечения.

— Почему? — спросил я его.

— Кобрай уин — лекарство нехорошее, — ответил он.

— Ты откуда знаешь, что нехорошее?

Он промолчал. Гахар, озабоченный, спросил меня, не умрет ли он от моего лекарства. Я уверил его, что он выздоровеет, но мои слова вряд ли его успокоили. Мне показалось, что какая-то тревога продолжала его угнетать.

Я всем роздал по куску ситца. Дикари сразу повязали его кто на голову, кто на руку и ушли в лес, в котором они оставили свое оружие. Капитан, все это время сидевший в пироге и не выпускавший ружья из рук, крикнул:

— Берегитесь, они пошли за своими копьями! В лесу скрываются вооруженные дикари!

— Вы уверены? — спросил я, всматриваясь в лес.

— Я видел! Пока вы разговаривали с этими тут, другие наблюдали за нами, прячась за деревьями. Сейчас они, наверно, нападут на нас. Полезайте скорее в пирогу, и не мешкая, отваливайте.

Но я не послушал капитана и остался на берегу, наблюдая за туземцами. Вскоре они вернулись. У каждого из них под мышкой было по кокосовому ореху и дыне.

— Возьми, — подошел ко мне первым Гахар и протянул крупный кокосовый орех.

Я поблагодарил его от всего сердца и положил орех на песок. Остальные туземцы, один за другим поднесли мне свои подарки, а потом помогли перенести их в пирогу. После этого я простился с ними, сказав, что завтра опять приеду.

— Приезжай, приезжай! — закричали все. — Мы будем тебя ждать.

Когда паша пирога отделилась от берега, по крайней мере пятьдесят вооруженных туземцев вышли из лесу и окружили Гахара и других.

— Вот они! — воскликнул капитан. — Ведь я говорил вам, что в лесу прячутся дикари!..

Почему бы и нет? Они делают то же, что делаете и вы.

— А что я делаю? — удивился капитан.

— Сидите в пироге с ружьем в руках и охраняете меня от них, а они скрываются в лесу, готовые помочь своим, если мы на них нападем.

Плантатор ожидал нас на палубе. Увидев дыни и кокосовые орехи, он воскликнул:

— О, торговля идет хорошо! За метр ситцу — пять кокосовых орехов и столько же дынь. Отлично! — И, иронически усмехаясь, он добавил: — Из вас выйдет хороший торговец, сэр! На Кокосовых островах я продаю ситец в два раза дешевле.

— Это не торговля, — возразил я.

— А что же?

— Обмен подарками.

— Ерунда! — рассмеялся плантатор. Потом, подумав, более мягко прибавил: — Не сердитесь, сэр, я совсем не хочу вас обижать. Торговля повсюду остается торговлей. Но что мы будем делать, когда у нас выйдут весь ситец и ожерелья?

— Будем есть дыни, которые мы сами вырастим, — ответил я.

II

Целую неделю я не видел туземцев из племени бома. Я соскучился по Лахо, по старому Габону. Они, наверно, каждый день ждут меня в устье реки, а может быть, уже решили, что я останусь у их врагов. Нужно пойти повидать их. Ведь я же обещал вернуться к ним...

Однажды утром мы приготовились с капитаном на обычную вылазку. Услышав, что мы пойдем в лес, далеко от залива, Смит заявил:

— И я поеду с вами, сэр. Но с одним условием: я возьму с собой охотничье ружье.

— Возьмите, — согласился я. — Там вы можете стрелять, сколько вашей душе угодно, если моих темнокожих приятелей нет. Но если они там — ни в коем случае.

— Если они там, я не сойду на берег, — прервал меня Смит.

— Почему вы не сойдете? Они не опасны, уверяю вас. Только не стреляйте в их присутствии, потому что они убегут и никогда больше не вернутся. А этого не должно случиться. Может быть, нам придется жить с ними...

— В горах? Я не согласен, — возразил Смит. — Нам не следует оставлять этот залив. Может быть, случайно здесь пройдет какой-нибудь пароход и увезет нас с этого дьявольского острова.

— И я не согласен менять залив и яхту на джунгли, — заявил капитан. — Это будет равносильно погребению.

Смит и Стерн были правы. Племя бома жило далеко от океана. Там не всегда имелась соленая морская вода, и приходилось есть ямс и таро бессольными. Не было и места где купаться: река, протекавшая вблизи селения, была маленькая, в ней нельзя было плавать. Океан — это другое дело. Кроме того, в один прекрасный день, мимо острова и вправду мог пройти пароход и отвезти нас в ближайший порт...

Лахо и его людей не было в устье реки, но кокосовые орехи были в условленном месте. Это обстоятельство мне показало, что они все еще надеются на мое возвращение к ним.

Смит зарядил ружье и пошел в лес. Скоро послышался выстрел, а немного позже — и другой. Смит вернулся торжествующий. Он убил двух птиц — гамрая и банкивскую курицу. Гамрай — очень крупная птица с черными и белыми перьями, а дикая курица, наоборот, меньше наших домашних кур, но очень красивая, с пестрым оперением.

— На этом острове можно жить, сэр, — сказал плантатор, обрадованный успехом, — лес кишит дичью. Очевидно, дикари не ходят на охоту.

— Ходят, — возразил я, — но копьями и стрелами трудно что-нибудь убить.

— Верно, — согласился плантатор. — Эта дикая курица живет в чаще и исчезает при малейшем шуме.

— Это все, что вам известно о ней? — спросил я.

— Нет, не все, — усмехнулся Смит.

— А что вы еще знаете?

— Знаю, что ее мясо очень вкусно, и вы сегодня в этом убедитесь. Разумеется, если Стерн согласится ее приготовить...

— И ничего больше?

— А что еще следует мне знать, сэр? — удивился Смит.

— Например, что она является прабабушкой наших кур, что сначала ее приручили в Индии за несколько тысяч лет до нашей эры и оттуда она распространилась по всему миру...

— А кто занес ее сюда, раз на остров не ступала нога белого человека? — спросил Смит. — Может быть, моряки Магеллана?

— Не думаю. Моряки Магеллана не занимались птицеводством. Предполагаю, что банкивская курица так же, как и много других животных и птиц, водится здесь еще с тех времен, когда этот остров был соединен с Африкой и Индией.

— С Африкой и Индией? — изумился плантатор. — Разве эти два континента некогда были соединены?

— Да, — подтвердил я. — Африка была соединена не только с Индией, но и с Америкой. Но в течение миллионов лет волны сделали свою разрушительную работу, постепенно размыли часть суши, а другая ее часть потонула в море. Вы ничего не слышали об Атлантиде?

— Слышал, — сказал Смит, — но что именно, не помню.

— Атлантида простиралась в Атлантическом океане от двенадцатого до сорокового градуса северной широты. Древний философ Платон пишет, что на этой обширной земле жил воинственный и храбрый народ — атланты. Они воевали с древними эллинами и доходили до самого Египта. Но однажды наступило бедствие — страшное землетрясение и наводнения уничтожили Атлантиду за один день и одну ночь. Над водой сейчас возвышаются только самые высокие ее вершины — нынешние Азорские и Каролинские острова, Мадейра и Зеленый мыс. Ученые как Ориген, Порфир, Ямблик, Гумбольдт и другие отрицают существование Атлантиды, но Плиний, Атлан, Эпгель, Турнафор, Бюффон признают его. И если мы примем, что Платон и другие правы, мы должны согласиться с тем, что потонувшая Атлантида некогда связывала Африку с Америкой. Предполагают, что существовала суша, связывавшая в древности Южную Африку с Индией и потонувшая, как и Атлантида. Может быть, наш остров является частью этой потонувшей суши.

— Мы очень далеко забрались, — снисходительно усмехнулся Смит. — От обыкновенной курицы к потонувшему континенту. Относительно Атлантиды — это что, сказка или наука?

— Предположения пауки, сэр.

— Я верю в науку, — заявил Смит, — но не в ее предположения. А это что за птица?

— Это гамрай, из породы птиц носорогов, — ответил я. — Вы видите ее крепкий крючковатый клюв? Гамрай может им убить человека, если клюнет его в голову.

— Опасная птица! — воскликнул капитан. — А чем она питается? Надеюсь, не человеческим мясом?

— Разумеется, нет. Она не очень разборчива, питается плодами и мелкими животными. Но знаете, что самое интересное? Она похожа на старых феодалов, которые запирали своих жен в замках, огороженных крепостными стенами.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами капитан.

— А вот я вам объясню, — обернулся я к Стерну, так как Смит меня не слушал. Он присел на корточки около гамрая и рассматривал его оперение. — Самка находит удобное жилище в дупле какого-нибудь высохшего дерева, выщипывает собственные мягкие перья и пух и делает из них гнездо, сносит пять-шесть яиц и садится их высиживать, а самец замуровывает ее глиной, оставляя только маленькое отверстие, через которое он ее кормит.

— Неужели? — удивился капитан. — А почему же он ее замуровывает? Полагаю, не из ревности, подобно феодалам?

— Чтобы предохранить ее от врагов. Самка остается замурованной, пока птенцы не вылупятся и покроются пухом. После этого самец выковыривает клювом глину и прогуливает свою семью по деревьям.

— Но, должен признать, — вмешался Смит, — что мясо птиц носорогов немного жилистое. Прежде чем его жарить, его нужно завернуть в листья дынного дерева.

До полудня никто из племени бома не появился. Мы выкупались, наелись и улеглись в тени. Смит и Стерн сейчас же заснули, а мне что-то не спалось. Я пошел на берег, сел в тени одного дерева и задумался. И в самом деле, странная штука жизнь! Играет мной, как волны играют лодкой без гребца. Я сам себе не господин, не могу делать, что хочу и жить так, как мне нравится. Я принужден скитаться по свету, искать работу за тысячи километров от родных краев, в чужих неведомых странах, вдали от родных и близких. Где я был год тому назад? Или месяц назад? Есть люди, которые путешествуют по свету с чековой книжкой в кармане, получают деньги из банков и живут в свое удовольствие. И все же их жизнь не усеяна розами. Они пресыщены и скучают. Они напоминают пекаря, который каждый день печет сотни хлебов, хотя для утоления голода ему достаточно одного, или повара, который приготовляет целые котлы пищи и поэтому насилу съедает свою порцию. А голодному все вкусно. Наевшись сегодня, он начинает думать о завтрашнем дне...

Туземцы не пришли и во второй половине дня. Я решил оставить для них три пустых консервных банки и принесенный мною для них ситец и развесил их на дереве рядом с кокосовыми орехами.

— Давайте возьмем орехи, — предложил Смит.

— Не надо, — возразил я. — На яхте их достаточно.

— Торговля есть торговля, сэр, — настаивал Смит.

Но я решительно воспротивился.

— Эти люди кормили меня шесть месяцев, сэр, — сказал я. — Они безусловно заслуживают кусок ситца и несколько пустых консервных банок.

Я ожидал, что Смит скажет: «Устраивает поминки на чужой счет!», но он ничего не сказал.

III

Однажды в маленькую бухту пришли человек двадцать туземцев и возбужденно разговаривая, начали стаскивать пироги в воду. Между ними был и Гахар. И он, как другие, громко кричал, даже распоряжался, отдавая приказания. На мой вопрос: куда это они собираются, он, с горящими глазами, предложил мне:

— Поезжай с нами! Мы собираемся ловить марангу[11].

— Это не опасно?

— Поезжай, увидишь.

Я сел в пирогу моего старого друга, и мы поплыли по направлению к большому заливу.

Невдалеке от Скалы Ветров, как туземцы называют сушу, которая далеко врезывается в океан, находился большой коралловый риф[12]. Во время прилива вода его заливала, а при отливе риф выступал из воды и был похож на небольшой остров. Сейчас наступил прилив, и он был залит водой. Приблизившись к рифу, пироги рассыпались в разные стороны. Туземцы гребли медленно и пристально всматривались в темно-зеленую поверхность рифа, покрытого сочными водорослями — любимой пищей морских черепах. Теперь пироги туземцев рыскали вокруг рифа в поисках этих животных. И действительно, не прошло много времени, и с одной из пирог послышались громкие крики:

— Маранга! Маранга!

Все пироги устремились на крик. В прозрачной воде риф был хорошо виден. Черепаха двигалась среди водорослей и неспокойно поворачивала голову то в одну, то в другую сторону — может быть, она заметила пироги и думала как бы ей скрыться. Это была огромная морская черепаха, не менее полутора метров в длину и столько же в ширину[13]. Наша пирога приблизилась к ней. Черепаха ударила хвостом и быстро поплыла к ближайшему краю рифа. Наверно, она хотела нырнуть под скалу, но несколько пирог ей отрезали дорогу, и она вернулась обратно. Началось бешеное преследование. Туземцы пронзительно кричали и хлопали веслами по воде, чтобы еще больше напугать и без того испуганное, безобидное животное. Правда, черепаха плавала быстро, но пироги образовали круг и со всех сторон преграждали ей дорогу к кромке рифа. Она металась из стороны в сторону до тех пор, пока не выбилась из сил, и начала все чаще и чаще высовывать голову из воды, чтобы набрать воздуху. У нее нет жабр, как у рыбы, и она не может дышать под водой. Когда из воды показывалась ее голова, она переставала передвигать свои толстые ноги и замирала неподвижно, вдыхая воздух.

Трое юношей бросились с пирог в воду и поплыли к ней. Началась опасная борьба под водой. Парни старались схватить черепаху и перевернуть ее на спину — тогда она делается бессильной и не может плавать. Но черепаха яростно отбивалась от нападающих толстыми лапами, длиной в полметра, с острыми когтями и не подпускала их близко. Парни высовывали головы из воды, чтобы набрать воздуху в легкие, и снова ныряли. То же делала и черепаха. Это подкарауливание и эта упорная борьба были очень опасны. Своими острыми когтями черепаха может искалечить противника. Вот она высунула голову из воды и открыла пасть, чтобы вдохнуть воздух. В то же мгновение один из юношей бросился на нее, обхватил обеими руками за шею и перевернул на спину. Это был самый рискованный момент всей охоты.

Туземцы начали радостно кричать. Но черепаха еще не сдавалась. Даже и перевернутая на спину, она продолжала дрыгать лапами, и вода вокруг пенилась и кипела. Но и юноша не уступал, а крепко держал ее за шею и не выпускал. Другой парень изловчился и схватил ее за хвост, Это ее погубило: какие бы усилия она не делала, сколько бы не билась, она уже не могла вырваться. Остальные охотники быстро поставили рядом две пироги, связали их бортами, для устойчивости положили несколько весел, затем привязали к пирогам черепаху и с радостными криками тронулись к берегу.

Но скоро их радость была омрачена. Парень, который первым схватил черепаху за шею и обернул на спину, теперь лежал на дне одной из пирог и стонал от боли. Черепаха ободрала ему кожу своими острыми когтями. Он был ранен в правую ногу под коленом, и вырванный большой кусок мяса висел, как тряпка.

У меня не было с собой сумки с лекарствами. Я предложил Гахару отправиться на «большую пирогу» за ними, но он не согласился. Не только Гахар — никто из туземцев не осмеливался приблизиться на своей пироге к нашей яхте. Когда мы вышли на берег, я велел отнести раненого в тень, а сам сел в пирогу и отправился на яхту. Но, вернувшись с докторской сумкой, я уже не застал пария на месте, он ушел. Только Гахар и несколько человек туземцев остались охранять черепаху. Одни плясали около нее на песке, издавая дикие радостные крики, а другие вырубали колья в лесу. Из кольев они сделали в мелкой воде бухточки загородку и загнали в нее черепаху. Тут она должна была жить, как в садке, до тех пор, пока ее не зарежут и изжарят.

Я спросил Гахара, почему раненый юноша не подождал меня.

— Он боится твоего кобрая, — ответил Гахар.

Ответ моего старого друга не удивил меня. Этот парень был не первым человеком, боявшимся моих лекарств. На языке племени «кобрай» значит не только лекарство, по и колдовство. Если больному дает лекарство его друг, то это «нанай кобрай» — хорошее лекарство; но если то же самое лекарство дано врагом, то оно «уин кобрай» — нехорошее лекарство, от которого больной может даже умереть. Раз парень боялся моего лекарства, значит он считал меня своим врагом или, по крайней мере, не считал меня своим приятелем.

Я спросил старого Гахара, почему он не объяснил парню, что я ему не враг.

— Я говорил, но он не послушал и ушел.

Туземцы принесли несколько отесанных кольев, положили их рядом, покрыли их зелеными листьями и сверху развели костер. Когда огонь хорошо разгорелся, туземцы положили на него несколько гладких булыжников и покрыли их дровами. После этого они вытащили черепаху из загородки, перевернули ее на спину, схватили за хвост и потащили по песку. В тени большого дерева они отрубили ей голову каменным топором, извлекли ее из огромного панциря, нарезали мясо на куски, завернули его в зеленые листья дынного дерева и положили на раскаленные камни, а сверху засыпали жаром.

К вечеру мясо изжарилось. После захода солнца, со стороны селения долетели звуки бурума, призывавшего туземцев собираться на веселье. Они будут есть жареное мясо черепахи и веселиться всю ночь.

Получил и я мою долю черепахи — несколько кусков мяса, завернутых в листья дынного дерева — и отправился на яхту.