Страна Тюрягия

– рыбу солёную,

– консервы,

– жиры,

– сыр,

– кондитерские изделия (кроме шоколада, кофе и какао),

– чай (не более 2-х пачек по 25 грамм),

– овощи, фрукты,

– табачные изделия,

– молоко, кисломолочные продукты.

Яйца, сгущёнку и сахар разрешалось плюс к этому приобретать только беременным, кормилицам и несовершеннолетним.

Кодексом 1992 года запрещение всем прочим зэкам пользоваться ларьком было отменено. Осталась, правда, дифференциация денежных сумм, щедро выделенных законодателями на эти цели и в зависимости от режима содержания колебавшихся от 15 до 30% МРОТ – минимального размера оплаты труда (с 1997 года – от 30 до 50%). Не будем напоминать, что такое минимальный размер оплаты, читатель сам знает.

Был отменён и типовой набор продуктов, смахивающий на ассортимент послевоенного сельпо средней полосы России. Зэкам разрешили покупать всё, что есть из числа разрешённого, а запрещённое в ларек и так не завозят. Но поскольку денег у колонии нет, то и продуктов в ларьке нет. Тогда, в послевоенном сельпо, было лучше; там хоть придерживались «обязательного минимального ассортимента», за нарушение которого, кстати, можно было и срок схлопотать.

Выходит, и здесь бедолаге-заключённому облом.

Вот письмо Алексея Васильевича П. (Нижегородская обл., Лысковский р-н, пос. Просек, учр. УЗ-62/16):

«Пишут вам осуждённые москвичи, которые отбывают свой срок в Нижегородской обл. Я из Дмитрова, мне 45 лет. Ни разу в жизни не просил помощи. Но сейчас отбывать стало совсем тяжело без поддержки со стороны. Работаем каждый день, а заработки от 3 до 5 рублей в месяц (осень 1998). А в ларьке вообще ничего нет, ни курева, ни сладкого, ни чаю. И вот просим вас о помощи».

Однако сам подход к решению проблемы безденежья за счёт осуждённых характерен. В соответствии с уголовно-исполнительным законодательством (ст. 99 УИК) – «осуждённые, получающие заработную плату, и осуждённые, получающие пенсию, возмещают стоимость питания, одежды и коммунально-бытовых услуг, кроме стоимости специального питания и специальной одежды. С осуждённых, уклоняющихся от работы, указанные расходы удерживаются из средств, имеющихся на их лицевых счетах. Возмещение стоимости питания, одежды и коммунально-бытовых услуг производится ежемесячно в пределах фактических затрат, произведённых в данном месяце».

Но тут уж вышел облом у ГУИНа. Возмещение стоимости питания пошло совсем не в ту сторону, куда хотелось бы. В 1996 году взыскано за питание 18% от затраченных сумм (232 миллиарда старых рублей), в 1997 году – 14%. Остальные 82—86% возмещает государство. Платят за питание только те из сидельцев, кто получает заработную плату или пенсию, а таких было порядка 40—45%, – нету в колониях работы. Что, кстати, странно, потому что ещё 3 мая 1994 года председатель Правительства РФ В. Черномырдин подписал, а 1 июля 1997 года дополнил Постановление № 447 о размещении в колониях производства товаров по госзаказу.

Этим Постановлением предусматривалось создание условий, «обеспечивающих загрузку производственных мощностей предприятий учреждений, исполняющих уголовные наказания в виде лишения свободы, и собственного производства этих учреждений заказами на изготовление продукции, выполнение работ и услуг для удовлетворения государственных нужд, и привлечения к труду осуждённых».

МВД, Минэкономики, Министерство обороны, местные органы власти должны были учитывать во всех своих планах возможность и необходимость размещения в колониях ГУИНа заказов на производство государственно-нужной продукции. Стоит ли говорить, что вышло «как всегда»?..

Для примера приведём рассказ начальника УИН Минюста России по Кировской области:

«Предприятия колоний имели госзаказ (до «реформ», – Авт.), который обеспечивал занятость отбывающих наказания. Постоянная работа в свою очередь обеспечивала как осуждённым, так и системе безбедное существование. Но уже более десяти лет система переживает экономический кризис…

Госзаказ – это для нас панацея от многих наших бед… Раньше мы производили центробежные насосы. По ГУИН были ведущими производителями. Продукция пользовалась спросом. Выпускали по 130 тысяч единиц этих изделий в год. Дайте заказ, профинансируйте для начала, и будет решён вопрос не только выпуска необходимой продукции, но и содержания осужденных. Покроем убытки, понесённые потерпевшим (от разбоя осуждённых преступников, – Авт.)…»

Увы, даже спустя несколько лет после постановления Правительства о госзаказе и он сам, и полная постоянная занятость осуждённых остаются только мечтой начальника этого УИН и ещё – надеждой, что так и будет когда-нибудь. А сегодня его чуть не каждодневная головная боль – где взять деньги на питание, на содержание. Кормить отбывающих наказание надо; голодными их не оставишь.

Он говорит: «Если бы осуждённый работал, то за питание с него можно было бы удерживать определённую сумму. Так получился бы нормальный замкнутый процесс самообеспечения…»

Однажды мы сами сообщили Министерству по чрезвычайным ситуациям, что простаивают мощности нескольких колоний УИС по производству чудесных, больших, утеплённых, негорючих, недорогих солдатских палаток; нас удивляло, что людей, спасённых во всяких землетрясениях, МЧС размещает зимой во французских туристских палатках, к нашим морозам не приспособленных. Сотрудник МЧС строго спросил: – А где это производство? Забоявшись назвать ему отдалённый Красноярск, мы сказали только: – в Вологде (из Москвы туда и обратно можно обернуться на «Жигулях» за световой день). Чиновник остался недоволен: – Далеко, – сказал он. Разумеется, ездить за палатками в Париж ему ближе, чем в Вологду.

Итак, если бы заключённые работали, они платили бы за свой прокорм сами. Раз государство им работу не даёт, оно же за еду и платит, а платить неохота, да и нечем, потому что деньги потрачены на покупку нужных государству вещей в совсем других местах, в Париже, например. Но платить, между тем, всё же надо, а то жулики перемрут, или взбунтуются, или, ещё того страшнее, напишут маляву правозащитникам в тот же Париж, будь он неладен.

Но даже если заключённые работают, они стоимости затрат на свое питание покрыть не могут, потому что существует так называемый гарантированный минимум, суммы, которые в обязательном порядке должны быть начислены на лицевые счета работающих, и составляющие не менее 20% заработка. А уже потом, из оставшихся 80%, производятся удержания за питание, вещёвку и пр. В разных колониях они составляют разные суммы, в зависимости от размера заработков.

Если рассмотреть недавнюю нашу историю (1997 год), то средняя стоимость месячного питания (190 тысяч рублей) превышала среднюю заработную плату (98 тысяч рублей) ровно в два раза. Причём эти «ножницы» не просто сохраняются до сих пор, но становятся всё шире: зарплата стоит на месте, а стоимость еды растет на 10—15 – 20% ежегодно. Поэтому даже работающему зэку, возмещающему по закону стоимость съеденного и сношенного, на лицевой счёт ничего не капает, всё выдирают до копейки. Какой же интерес ему тогда работать?

Остаётся уповать на посылки от родственников и на помощь благотворительных организаций. О посылках мы ещё поговорим, а пока вот вам история, которую поведал нам Виктор К. (Коми, Княжпогостский р-н, г. Емва, учр. АН-243/1):

«28 сентября я вернулся (в зону) из отпуска, отпуск проводил дома, Рязанская обл., п. Елатьмя. Будучи в отпуске перед уездом на своё имя отправил две посылки по адресу Княжпогостский р-н, ст. Чинья-Ворык, п. Шамбуково. По прибытии меня водворили в ШИЗО по приказу кап. Еженкова якобы по опозданию с отпуска. По собственному заявлению меня закрыли на прежний вид режима. Посылки две шт. получил капитан Еженков и присвоил себе. Так как имел ко мне не предвзятые отношения. Я его предупреждал, что в ближайшее время придут по почте посылки и чтоб их переслали по адресу, где я отбывать буду дальнейшее наказание.

В ответ я услышал от кап. Еженкова, как пришлют посылки, то он их съест. Так и получилось. Посылки не вернулись назад и ко мне их тоже не переслали. Больше того перед отправлением меня избили. В побоях принимали участие моёр Капылов кап. Полувьянов кап. Еженков ст. прапор. Дидич. Я обращался с жалобой, но никаких результатов не получил. В случае безрезультатново отношения к моей жалобе после освобождения вынужден буду приехать в Москву на приём к Генеральному Прокурору».

Не менее печальную историю можем рассказать и о благотворительной помощи. В декабре 1998 года, после окончания интереснейшей и, на наш взгляд, полезной Международной конференции «Уголовная политика и тюремная реформа – новые подходы», за круглым столом собрались представители ГУИНа и нескольких правозащитных и благотворительных организаций (был там и один из авторов). Присутствовали также депутаты Государственной Думы.

Господа офицеры просили помощи. Господа благотворители соглашались, но сетовали, что им не разрешают раздавать помощь «адресно», то есть в руки заключённым, а только через администрацию колоний. Господа офицеры кручинились ещё больше: оказывается, поделать ничего нельзя, потому что правительство России считает идею адресной раздачи помощи неприемлемой. Но, между прочим, отказ в доступе благотворителей к заключённым противоречит Федеральному закону от 11 августа 1995 года № 135-ФЗ «О благотворительной деятельности и благотворительных организациях», статья 5 которого гласит:

«…Благотворители – лица, осуществляющие благотворительные пожертвования в формах:

бескорыстной (безвозмездной или на льготных условиях) передачи в собственность имущества, в том числе денежных средств и (или) объектов интеллектуальной собственности;

бескорыстного (безвозмездного или на льготных условиях) наделения правами владения, пользования и распоряжения любыми объектами права собственности;

бескорыстного (безвозмездного или на льготных условиях) выполнения работ, предоставления услуг благотворителями – юридическими лицами.

Благотворители вправе определять цели и порядок использования своих пожертвований».

Итак, по закону благотворители вправе определять цели и порядок использования своих пожертвований! Кто нарушает государственный закон, который мог бы облегчить положение заключённых?.. Государственный орган, ГУИН, представители которого сидели тут же и просили помощи.

Затем оказалось, что таможня практически никогда не пропускает гуманитарные грузы. Правозащитники возмутились: таможня обязана пропускать их, это требование закона! Тут оживились депутаты (законодатели): а вот мы с вами завтра пойдем, – сказали они, – при нас не посмеют задерживать груз. Кто нарушает государственный закон, который мог бы облегчить положение заключённых?.. Государственный орган, таможня.

И, как уже понятно читателю, Закон о бюджете нарушается тоже: суммы, предусмотренные бюджетом на питание заключённых, колонии получают в урезанном виде. Причём урезается и снабжение сотрудников учреждений УИС.

В некоторых колониях в 1992—1999 годах наблюдались процессы, подобные «братанию», когда оголодавшие сотрудники тащат из своих домов одежду, книги, лекарства для осуждённых, а зэки делятся с сотрудниками едой из продовольственных посылок. Нам известны случаи, когда офицеры скидывались с зарплаты, чтобы купить бензин и послать машину за благотворительной помощью в столицу.

Самообеспечение

Понимая, что голодный зэк хуже голодного незваного гостя, явившегося под ручку с голодным татарином, ГУИН предпринимает кое-какие меры по решению продовольственного вопроса. Ставка делается на самообеспечение зон продуктами питания. Наибольший результат здесь дают два направления: выпечка хлеба в собственных минипекарнях, и развитие подсобных сельских хозяйств, производящих для нужд колонии мясо, молоко, яйца, картофель, овощи.

Хлеб в рационе осуждённых и подследственных занимает значительную часть (в деньгах это 28—30% от общей стоимости питания, а в калориях 35—40% от калорийности суточного пайка по нынешним нормам), поэтому организация собственного хлебопечения даёт заметный экономический эффект. Сейчас в УИС работает несколько сотен минипекарен общей производительностью до 500 тонн хлеба в сутки, и это почти половина общей потребности УИС в хлебе. Низкая себестоимость собственного хлеба позволяет экономить более ста миллионов рублей в год.

Полностью перешли на самообеспечение хлебом учреждения Волгоградской, Калужской, Курганской областей, Красноярского и Приморского краев, республик Хакасия и Мордовия (учреждение ЖХ-385). Проблема только в том, что и на муку тоже нужны деньги.

Производством прочих продуктов питания в УИС занято 718 подсобных сельских хозяйств, в том числе несколько сельскохозяйственных предприятий на собственном балансе. За ними закреплено 225 тысяч га сельхозугодий, из них 144 тысячи га – пашни.

К началу XXI века в сельхозучреждениях и подсобных сельских хозяйствах содержалось: 40 тыс. голов крупного рогатого скота, более 100 тыс. голов свиней, около 8 тыс. голов овец и около 25 тыс. голов птицы. За счёт этого в год подсобные сельские хозяйства УИС давали мяса (в живом весе) до 10 тысяч тонн, молока до 30 тысяч тонн, яиц более 2 млн. шт., зерна – 8 тысяч тонн, картофеля 7,5 тысячи тонн, а также немало овощей.

И это было бы хорошо, если бы не было плохо.

В отличие от собственного хлеба, который получается дешёвым, значительная часть хозяйств из-за низких урожаев сельхозкультур и продуктивности животных имеют себестоимость продукции существенно выше уровня реализационных цен в своей зоне. Поэтому продавать свою продукцию, чтобы заработать денежку, невыгодно. С другой стороны, возникает проблема целесообразности производства продукции для собственного потребления при наличии более дешёвого рынка продовольствия в регионе. С третьей, так сказать, стороны, происходит отвлечение финансовых средств, которые и так в изрядном дефиците, на покрытие убытков от подобного хозяйствования.

Единственный тут плюс – осуждённые при деле. В своё время Джон Мейнард Кейнс, знаменитый экономист, так и предлагал: дабы избежать безработицы, нужно, чтобы одна часть общества деньги закапывала, а другая их откапывала. А потом пусть делят; и все заняты полезным трудом. Но это был не наш, не пролетарский экономист.

При результатах сельхозпроизводства, которых сумели достигнуть колонии в наших суровых и непредсказуемых природных условиях, довольно трудной задачей для многих регионов стало не столько его наращивание, сколько стабилизация. Специалисты ГУИН считают, что, прежде всего, надо озаботиться повышением урожайности сельхозкультур на основе повышения естественного плодородия почв, рационального использования земельных угодий, совершенствования техпроцессов возделывания, улучшения состояния семеноводства.

Это всё верно, – хорошо бы эти «мероприятия» внедрить, – но материально-техническая база сельхозподразделений УИС за последние годы из-за отсутствия финансирования не обновлялась, в результате произошло сокращение парка тракторов, машин, механизмов и оборудования. А техника, оставшаяся пока на ходу, эксплуатируется достаточно интенсивно и требует значительных дополнительных затрат для её поддержания в рабочем состоянии.

Важным вроде бы рычагом в развитии сельского хозяйства в УИС должно было стать Постановление Правительства РФ от 22 мая 1996 года «О нормализации деятельности сельхозпредприятий МВД России», позволяющее использовать меры государственной поддержки – дотации, льготы и компенсации. Тут даже спорить не о чем: если бы да кабы при нормальном финансировании ещё и дотации получать, то во рту бы выросли не только грибы, но и баклажаны. Жаль только, что ни финансирования, ни дотаций нет.

Замученные тотальным дефицитом всего, брошенные правительством на произвол судьбы колонийские начальники выкручиваются, как умеют. Начинают кое-где создавать мощности по переработке сельхозпродукции, в частности по сушке плодов и овощей. Так, в 1996 году произведено было 150 тонн сушёной продукции. Это, конечно, маловато (около 3 грамм на человека в сутки), но лиха беда начало.

В Тайшетском районе Иркутской области колония взяла на себя, в качестве подсобного хозяйства, местные колхозы. Выращивают хлеб и корма, содержат стадо скота. Запустили пилораму, получили делянку в тайге… В результате учреждение 235/25 со своим сельским хозяйством занимает по производству и прочим показателям первые места не только в районе, но и в области.

В Волгограде почти в каждой колонии изготавливают макароны. Запускаются мельничные комплексы, теперь будет и мука своя, было бы что молоть. Есть и свои передовики: бизнес-план на создание мини-предприятий по выпечке хлеба и производству макаронных изделий, разработанный УИН Оренбургской области, был признан победителем конкурса инвестиционных проектов, проводимого областной комиссией, и профинансирован за счёт средств областного бюджета.

В ИК-1 Костромской области уже выпекают хлеб из зерна собственного помола, что даёт 50% экономии, а в СИЗО-1 Пскова наладили производство пельменей, снабжая ими, правда, не арестантов, а сотрудников и даже население. Начальник этого СИЗО, правда, сетует: прибыль можно было бы тратить на нужды учреждения, но с каждого рубля прибыли ему остается только 3 (три) копейки, остальное сгребает широкой лопатой государство. Это какое такое государство? – спросите вы. А то самое, которое не финансирует учреждения пенитенциарной системы, не забывая тянуть с них копеечку.

Очередное нарушение закона: прибыль, используемая на содержание осуждённых, налогом не должна облагаться. Кто нарушает государственный закон, позволяющий облегчить положение заключённого? Государственный орган, налоговая инспекция.

Такое есть только у нас: исправительные учреждения платят налоги. То есть государство одной рукой отбирает у колоний средства, кладёт их в общий котёл, а затем другой рукой выделяет им же. Впрочем, что это мы: ведь это глава о необходимости самообеспечения колоний, возникающей оттого, что государство как раз… – эх, государство! Да разве есть у нас государство? У нас «аппарат», думающий о собственных интересах, и не более того.

Начальник УИН Кировской области говорит, что из-за трат на налоги колониям приходится свою продукцию и вырученные за неё деньги пускать не на расширение или реконструкцию производства, а на питание осужденных. Так и получилось, что созданные в своё время подсобные хозяйства (а изначально они создавались как подспорье для сотрудников, а не для осуждённых) стали резервом выживания. «Обстоятельства складываются так, что без предоплаты ничего не возьмешь, – говорит кировский начальник. – И когда становится туго, под нож пускается своё, чтобы накормить спецконтингент».

Не удивительно, что при таком отношении государства в большинстве УИН полностью отсутствует или имеется только маломощное, неэффективное перерабатывающее оборудование, а в целом по системе, несмотря на все принимаемые меры, состояние обеспеченности продовольствием очень тревожное.

Даже руководством ГУИНа, как вещи очевидные, признаются факты нарушения норм довольствия, случаи дистрофии (Пермь, Кострома, Вологда, далее везде). Лечебное питание, предусматривающее, в частности, молочные продукты, во многих туберкулёзных стационарах из-за отсутствия денег не организовано. Поставщики, в том числе хлебозаводы, отказывают в отпуске хлеба подразделениям УИС из-за долгов и по другим причинам.

Нам остаётся только пожелать, чтобы родное правительство было для своих подопечных – как швейковский полковник Фидлер для солдат, ангелом во плоти. Он мог поделиться своим офицерским обедом с первым встречным солдатом, а когда всем приелись кнедлики с повидлом, дал распоряжение приготовить к обеду свинину с тушёной картошкой. На свои именины полковник разрешил на весь полк готовить зайцев в сметане, а во время маневров в Нижних Карловицах приказал за его счёт выпить всё пиво в местном пивоваренном заводе. Гашек, конечно же, чуть-чуть приукрасил окопную обстановку времён Первой мировой, но если бы ему довелось писать о российской тюрьме, то даже его сатира спасовала бы.

Женщины и дети вне воли

В настоящее время в тюрьмах и колониях России содержится около 60 тыс. женщин, чуть более 5% тюремного населения нашей страны, а всего в России проживает 78,6 млн. женщин, что составляет 53,1% всего населения. Итак, на 100 тыс. населения приходится примерно 40 женщин, лишённых свободы, – и количество женщин-заключённых, и тяжесть наказания непрерывно росли за годы реформ.

Сведения по женским колониям по состоянию на 01 января:[8]

Большинство из них происходят из неполных или неблагополучных семей или выросли вообще без семьи в детских домах; многие пережили в детстве и юности сексуальное и другие виды насилия, у многих нет семьи, или, во всяком случае, мужей; они часто лишены самого необходимого – жилья, работы, нормального социального окружения.

Их дети, повторяя судьбу матерей, воспитываются у родственников или в детских домах. Даже те из них, кто способен заботится о ребенке, часто не имеют для этого реальной возможности – в колониях, приспособленных к проживанию матерей с детьми до трех лет, матери вынуждены жить отдельно от детей, содержащихся в детских домах, расположенных в изолированных локальных зонах. Единственная родительская функция у таких мам – прогулка с ребёнком в течении часа-двух в день. Если в доме матери и ребенка (ДМР) или в самой колонии объявлен карантин, мать отчуждается от ребёнка на длительный срок, в иных случаях на месяц и более.

Людмила Альперн (Центр содействие реформе уголовного правосудия, Москва) пишет и о других случаях:

«В состоятельных и более просвещённых семьях дети, чаще всего, ударяются в наркотики. Попробовать травку на дискотеке или в школьном туалете, со временем перейти на героин, и дорога наметилась – или в могилу, или, опять-таки, в тюрьму».

Дети составляют 3% тюремного населения, а это в среднем 40 тысяч человек. В основном – мальчики, но есть и девочки, тысячи две, что составляет 5% от общего количества заключённых-подростков; детская статистика аналогична взрослой. Поэтому помимо женских колоний имеются три «девчачьи» воспитательные колонии, – одна в г. Новый Оскол на Белгородчине, ещё одна в Томске и одна в Рязанской области.

Большая часть подростков (до 60%) сидит за обычную кражу – чаще незначительную и глупую: за батон колбасы, за пять пачек сигарет, или за целый список продуктов, в который обязательно входят леденцы и шоколадки.

С первого раза детей обычно не сажают, дают условный срок. Потом, как образно пишет Людмила Альперн, «правосудие, затаившись, ждёт следующего шага «малолетнего преступника» – когда он с голодухи, или по привычке снова пойдет «на дело», а там хватай его и давай срок на всю катушку. Так он получит не год-два, а 3-5 лет – это больше, чем средний срок наказания у взрослых заключённых».

За эти годы он узнает многое, научится жизни: станет настоящим «крутым», если его не «опустят» в СИЗО или на этапе, а таких, по разным свидетельствам – до трети. Выйдут они на волю, или «поднимутся» на взрослую зону, если срок заходит дальше их совершеннолетия, уже с «понятиями» и вполне определённым будущим.

Вот небольшой рассказ о посещении мальчишечьей воспитательной колонии правозащитниками:

«Колония казалась чрезвычайно бедной, с безжизненным урбанистским пейзажем, всё напоминало какие-то фантастические фильмы о жизни после атомной войны. Дети тоже были как будто из такого фильма – бледные, большеглазые, наголо бритые… Скудость одежды – серо-черные робы и «фески»… И запах тюрьмы, в котором смешивается вонь канализации, хлорки, немытых тел и нестиранных тканей… Мы беседовали с симпатичными военными, в которых чувствовалась и искренность, и смущённость, которые стараются, но если их старания и чрезмерны, то виной этому инструкции и прокурор по надзору. А то, что они чрезмерны, сомнений не вызывает. Ведь усиленный контроль каждого шага человека, тем более ребёнка, приводит к тому, что он теряет самоконтроль. Это ли ожидаемый результат «исправления»?

Каждый подросток в учреждении находится под постоянным контролем разнообразных служб. Он абсолютно лишён возможности принимать самостоятельные решения, даже в отпуск его не пускают по той причине, что он может там выпить или вляпаться в какие-нибудь еще обстоятельства. Такой режим не даёт никаких перспектив на будущее, потому что жестокими запретами и строжайшими ограничениями нормального человека не воспитаешь.

Но вернёмся к женщинам и девочкам.

Анна (Владимирская обл., Судогодский р-н, пос. Головино, учр. ОД-1/1) – письмо написано на обрывке упаковочной бумаги, самодельный конверт:

«Зовут меня Анна, мне 29 лет, я с Пермской области, воспитывалась с престарелой бабушкой, матери я своей не знаю, т. к. она меня бросила. До 16 лет я училась в школе, после пошла учиться в ПТУ, закончила, получила аттестат токаря. Работала я недолго, резко сорвалась. Ударилась в запой и ничего поделать не смогла, т. к. поддержки со стороны не было, полностью потеряла контроль над собой. И вот так попала в места лишения свободы.

Помощи ниоткуда нет, не получаю даже писем, отбыла 4 года, а впереди ещё 8 лет. Когда находилась на воле, помогала почти каждому, кто нуждался в помощи. А сейчас я никому не нужна. Какие вещи были, все поизносились. Поначалу помогала девчонкам, пока у меня было, а сейчас даже тапочек никто не даст, чтобы в столовую сходить. Я почти совсем голая, всё шитое перешитое, даже после бани одеть нечего, и где взять, что делать?

Если можете помочь, не откажите. Я буду очень благодарна. Когда помощи нет ниоткуда, очень тяжело жить, подруги и друзья самые близкие отвернулись.

А размеры 46—48, обувь 37—38. Хожу сейчас совсем босиком, ни колготок, ни трико, ни кофты, ничего нет. Помогите, чем сможете. Мыло, шампунь.

Будете писать, пришлите, пожалуйста, чистый конверт».

В Новом Осколе на воспитании чуть больше полутысячи воспитанниц. Среди них есть совершившие серьёзные преступления – убийства, разбойные нападения, грабежи, распространение наркотиков. Но, правда, бывают и удивительные случаи. В журнале ПиН (№ 8 за 2001 год) рассказывается о воспитаннице, которая за то, что выкопала 37 кустов картофеля на колхозном поле, была приговорена… к двум с половиной годам лишения свободы. Поневоле вспомнишь про закон о колосках сталинских времён.

Специалисты отмечают, что многие женщины из числа отбывших наказание лишением свободы, после освобождения вновь попадают в тюрьму. Высокий рецидив преступности в женской среде обусловлен во многом сугубо карательной направленностью нашей пенитенциарной системы, «ломающей» остатки социальной адаптации, психическое и физическое здоровье женщины. Крайне важные особенности применения лишения свободы к женщине не учитываются.

Общественный Центр содействия реформе уголовного правосудия (Москва), исследовав эту проблему, пришёл к выводу о высокой степени социальной и медицинской заброшенности, правовой незащищённости женщин, находящихся в местах лишения свободы.

Даже в тех случаях, когда есть возможность поднять социальный и психологический статус женщины, сделать её более зрелой, – ибо забота о ребёнке и осознание своей необходимости для его существования, безусловно, способствует взрослению и социальному становлению человека, – это не принимается во внимание.

Как показали исследования, более половины женщин, имеющих детей до восьми лет, не получают отсрочки приговора, так как осуждены по так называемым строгим статьям, к которым относится и статья 158 ч.2 УК РФ, – за кражу, по которой осуждено более половины всех женщин. Вообще во время судов часто не принимается во внимание личность подсудимой, наличие у неё малолетних детей.

Для нашей темы важно, что условия жизни в исправительных учреждениях России созданы без учёта психологических, физиологических и других особенностей женского существа. Женщины, «выдернутые» из нормального общества, попав на совместное проживание в огромных дортуарах, где помещается от семидесяти до ста человек сразу, часто не имея никакой финансовой или моральной поддержки извне, полностью теряют социальную адаптацию. Страдает их волевая сфера и способность приспособится к условиям жизни на воле. Понятны причины высокого рецидива преступности среди них!