Помоги проекту - поделись книгой:
Веет от монастырской службы древностью, дыханием Востока.
Серафим Саровский говорил, что есть два Богом избранных народа – евреи и русские, остальные – «слюна Господня». Все же Бог терпит иудаизм. Иудаизм – это связующая нить между прошлым и будущим! – навсегда! Иудаизм, как и язычество, не мог быть и не стал вселенской религией, оставаясь провинциальной идеологией. Господь сделал шаг к новому духовному развитию человека, выведя цивилизацию из тупика. В христианстве смерть стала благом, а блаженные одним из оснований веры. В иудаизме – смерть главное наказание. Нет блаженных. Лишь раз, при возвращении ковчега из Ваала в Мелхолу царь Давид юродствовал. И все. Первый блаженный – Христос – убит руками объегоренного Пилата. Один народ – одна религия – это время вспять, это – добро, превращенное когда-нибудь во зло. Кровосмешение. Моисей вывел евреев из Египта. Но Моисей – всего лишь старательный ученик, рядом с Серафимом Саровским – существом неземным к концу жизни. Серафим Саровский был частью Бога при жизни. Серафим никогда бы не согласился с убийством человека. Ради любых целей. Жертвовал бы собой. В отличие от Моисея. Моисей – мифологический человек – человек Ветхого Завета – идеал для подражания в раннем мессианском христианстве и иудаизме, помешанных на идее мессианства, то есть неравенстве. Серафим – современный человек. Пример человеческого равенства перед Богом. Мессия – каждый из нас. Если каждый из нас – это монах.
Если следовать логике монашества, которое оканчивается схимой, вся Россия при большевиках была в схиме. Россия наказана не за грехи, а за святость немыслимую. И были немыслимые испытания ради будущих движений и достижений. Не в этой жизни. Большевистская зараза – это награда России за святость. Мученики ушли в рай. Страна ушла в рай.
Кажется, я лучше стал чувствовать человека. Надо просто настраиваться на человека – жить в какой-то момент его чувствами.
А что и как чувствовали воспитатели матерей, вырастившие убийц царской семьи?! Не понимаю! Как надо было воспитать Ленина или Сталина, или Чикотилло, чтобы сердца их были совершенно свободны от любви к людям! Это воспитание – без Бога в сердце. Воспитавшие человеконенавистников матери – не женщины. Это – человеческий навоз. Или – люди Ветхого Завета, вместе со своими выродками, опоздавшие к рождению на две тысячи лет.
Монашеский распорядок жесток. Только в воскресенье утренняя служба в восемь утра. Во все остальные дни в шесть утра. Выходных нет – это смешно. У Бога нет выходных – это немыслимо. Но есть праздники, которые заменяют наши выходные. В праздники служба еще больше.
Был крестный ход вокруг монастыря – изображен крест, которым закрыли монастырь от всех бед. Останавливались в четырех местах, и славили, и молебен водный справляли, и окропляли всех людей. Особая энергия пронизывала монастырь в этот момент. Когда мы стояли у центрального входа, было ощущение – это и есть главное. Все другое теперь ничтожно и сомнительно. Все другое теперь можно хоронить, забыть, отложить, заменить.
Первое место, где я вне Пасхи почувствовал Духа Святого – это Соловки.
Бог – это Время. Время у Бога, принадлежит Богу. Во время крестного хода время будто растворилось в молитве.
Что же я такое? Что во мне изменилось?
Я стал шире душой. Более терпелив и терпимее. Я вижу людей, их души чувствую в этом море жизни. Могу воспеть Богу свою просьбу. Попробовать объяснить Богу свою проблему.
Дивный обряд: после приложения к мощам святых отцов-основателей священники и братия, паломники становятся у стены и обнимают друг друга. Священники тебя благословляют, и все просят прощения друг у друга. Так каждый день, на вечерней службе. Дивно, человеколюбиво, Богу угодно, просто красиво. Удивительные обряды России – удивительные обряды древних христиан. Просить друг у друга прощение – это апостольский обычай.
Сегодня утром на службе Ася встала именно в том месте, и в то время, чтобы быть на виду. Ася чувствует путь славы. Ася оживает.
Злость, обида – занятия сугубо светские, без Бога в сердце, произнесенные. Я не понимаю, как мне совладать с нежной злостью и ненавистью, которыми пропитано мое сердце ко многим людям?! Как мне излечиться от этого бреда. Боже! Вразуми меня.
Монастырь остается для меня закрытым.
На Соловецких островах стояла святая тысяча поклонных деревянных десятиметровых крестов. Святая тысяча тонн крестов. Все порушили большевики, на дрова, или так, для острастки, после закрытия монастыря в 1923 году. Теперь кресты делают заново. Уже сделали пять крестов, из которых три стоят в Норвегии на русском поморском кладбище. Скоро такой крест поставят перед монастырем в гавани, на островке. Вес креста – одна тонна, длина десять метров, он уже вырезан.
Духовник для наместника и благочинного монастыря – отец Иоанн (Крестьянкин) из Псково-Печерского монастыря. Наместник и благочинный приезжают к отцу Иоанну исповедываться раз в год. Он же утверждает эскизы крестов и алтаря, что режут для Никольского собора в Соловецком монастыре. Есть один крест на Соловках, который он не утверждал.
На Анзерском острове был скит, церковь, братский корпус. При большевиках там был лагерь, при котором было огромное кладбище. Среди могил выросла береза крестом.
Удивительно приятно приложиться к мощам отцов-основателей. Подойти под благословение, затем обнять монаха и попросить у него прощения и поклониться ему: «Прости, брат!».
Долго молился в пустом храме у мощей Зосимы, Савватия и Германа. Просил прощения и вразумления. Я получил всё, что хотел. Я получил ответы о бывшей жене, о работе, о родителях новой моей жены, о рождении Веры до венчания. И еще я получил защиту от врагов: строй светлых монахов-воинов – крепость Божья. Я долго шел, хотя и стремительно, вглубь и ввысь. Летел сквозь что-то воздушное, потом водяное, сначала вниз, потом долго вверх. Наконец, я увидел, как святые отцы вышли ко мне на свет и встали вокруг меня. Теперь у меня есть место, недоступное врагу. А враг – кругом, всё ему подвластно, только место, охраняемое преподобными, он не может захватить. Я увидел огромный всеобъемлющий, лукавый глаз врага, который наблюдает за мной всегда, чтобы тут же и воспользоваться моими ошибками.
Говорил с отцом Германом – благочинным монастыря. Он духовник братии. Не очень умный, но в нем много чистоты и святости. Настоящий монах, с утонченным восприятием мира, приобретенным постом и воздержанием, молитвами и духовной аскезой. Голос его странно тонок. Это – монашеский голос.
Отец Герман в разговоре со мной выделил все мои болевые устремления – дети («их непослушание»), семья («блуд и неопределенность»), отношение к обществу («спасение России начни с себя»), духовный отец («пойдешь туда-то, найдешь того-то»).
Сегодня залезали с детьми и отцом Севастианом на колокольню. Разруха. Но красота – дух захватывает.
Подрясник, ряса, пояс, клобук, мантия. Мантия – как крылья ангела. Мантию носил Господь.
Нынешние монахи не готовы к спору. Это, видимо, пока от слабости. Да и умом не блещут. Это, видимо, оттого, что лучшие в монашество не идут. А, возможно, и не шли никогда. Впрочем, вера в этом и не нуждается. Умные монахи – это проблема. Ум монаху вредит. Вводит в сомнение. Допустим, ушел бы в монашество Достоевский, остался бы один пшик. Еще один монах…
Чтобы понять сегодняшнее монашество, не надо его сравнивать с прошлым. Ибо монашество не умирало.
Удивительная традиция. Присутствующие в храме в начале службы читают «во здравие» и «упокой» братьев и сестер, умерших или здравствующих, имена которых назначены или заказаны для упоминания в монастыре.
Монахи уже не могут без молитвы, без службы, вне монастыря – у них в том потребность и нужда, и жажда. Это их смысл жизни. А многочисленные труды их только затем, чтобы обеспечить необходимым себя и свою службу по спасению своей души и людских душ.
Удивительно. Собираются монахи, которые молятся о себе и о нас, незнакомых им людях. И люди эти никогда этих монахов не узнают, не увидят, как и монахи их.
Я приехал понять, увидеть, узнать современное монашество. А нашел русского человека, вооруженного и усиленного верой в бога. Такой человек, действительно, способен был завоевать и обустроить полмира. Только такой и был способен на это. Дерзновенность – вот главное отличие такого человека от ныне распространенного.
Русский человек без веры – это просто скот жалкий. Впрочем, даже жалости он не достоин. Ибо это уже и не человек вовсе. Жизнь можно положить на то, чтобы вернуть русский народ к вере. Без веры – русский народ ничто, пустое место, которое можно даже не заметить.
Церковь – это высшая форма демократии – свобода выбора сохраняется навсегда.
В монастырских храмах были закутки для исповеди. Приятно. Эта древняя традиция на Руси утеряна.
В монастыре все держится на молитве. Все очень тонко организовано, и держится даже не на воле людей, но на воле преподобных отцов. И это все – реальность монастырская. И эта реальность не видна миру.
В монастырской церкви пахнет сапогами и ваксой, как в казарме. Служба и служение.
Икона – это часть божьего огня, божьей силы и это – Бог. Это, как маленький огонь и большой – суть одно!
В монастыре начинаешь вновь понимать значение и вкус изначальной еды – хлеба, гречки, молока, творога, чая, пшенки, риса, картошки, зелени. Это, оказывается, все вкусно и вполне сытно, и съедобно, и хорошо.
Единственное отличие коммунистических идеалов от церковных – принуждение. В монастыре нет принуждения. Общность в монастыре – добровольна. Похожесть даже в том, как церковь уравнивала простолюдина с богачом, аристократом, властью. Крестьянин Никон стал патриархом и изменил историю страны, сравнявшись властью с царем. Поэтому и русская православная церковь всегда была замешана на политике. В этом ее сила – и ее боль. А сила в ней, действительно, великая! Эту силу пыталась скопировать коммунистическая партия – потому и была построена по законам монастыря. Как сумасшедший пытается быть похожим на великого человека. А безбожие – это род сумасшествия.
Это было еще даже до возрождения (в 1988 году) монастыря. Альпинист, который ставил кресты, не удовольствовавшись оплатой, ночью снял с одного креста поперечину. Через год он благополучно скончался в расцвете сил. Крест до сих пор без поперечины.
Вчера, прикладываясь к мощам отцов-основателей, задел головой лампаду над Зосимой. Рака на троих сделана из платанов, поваленных бурей на Афоне.
Монастырские комары под юбки не лезут.
На седьмой день в монастыре я перешел от полного неприятия (3–4 день) общежития до абсолютного согласия и почти восхищения этой совместной жизнью.
Я со слезами на глазах сидел в последний раз за столом в трапезной. Разные люди, почти дети, и, пожеванные жизнью старики, молодые мужчины и женщины, с истомой или обреченностью в глазах. Общее отличие – достоинство. Они здесь в погоне за свободным выбором, хотя, конечно, у многих просто крест жизненный оказался близок, слишком страшна оказалась жизнь, не имеющая продолжения.
Животворные общины – вот что такое монастыри России. Отец Герман: «Русский народ – богоносный народ. Да! У власти безбожники. Такое вот попустительство. Русский народ – доверчивый…».
Церковная общинность – вот это и есть та самая соборность, о которой писано переписано. Это можно только почувствовать, понять нельзя. Невозможно.
Ужасно пронзительная сцена. На берегу вслед уходящему катеру стоит четкая одинокая фигура монаха, отца Севастиана. Он опоздал к отправлению передать записочку в Москву, в родной храм, и долго стоял, пока катер не скрылся из вида. Он пришел вовремя, минута в минуту, катер ушел раньше. Дети расплакались.
На борту катера заезжие иноземцы. Полное равнодушие в глазах, индифферентность к окружающим – и это после абсолютного внимания к тебе, теплоты и любви изначальной.
Какое странное ощущение после недели молитв. Ощущение силы и незыблемой уверенности в себе.
Недельный сеанс веры!
Вдали. Тонкая полоска земли, шатры башен и купола – между небом и водой, соединяют воду и небо в единое целое.
Всё!
Жизнь продолжается. Но теперь всегда будет тянуть туда, где ты – Божий человек.
Сегодня день равноапостольного князя Владимира, привившего Руси христианство! На утренней службе пели акафист, в котором славили Киев. Вот ширь души православной. Все приемлет, и все вбирает, растворяет в себе.
Своими молитвами Россия спасает весь мир – это и есть реальность. И в этом ее назначение на Земле.
Очень сильное поле в монастыре. Вихрь центростремительный, вбирает всех и вся в свою воронку. Дети вышли из этого поля, из-под пресса напряжения нечеловеческого – и сразу же уснули в гостинице глубоким сном.
По приезде в гостиницу нас всех прохватил понос, от качки, несносного монастырского гороха, расставания, обиды за отца Севастиана. Мы пару часов не слезали с унитаза. Втроем, по очереди. Мне надо было бы водки выпить, чтобы живот укрепить. Но было ощущение, что алкоголь – это отключение от Бога, это – более низменное напряжение. И я не стал. Не хочется даже на миг отдаляться от Бога. Почувствовав Бога, хочется пить и пить от этого источника. Потому что это и есть главное.
Люди, которые пьют из этого источника, роднее родных. Точнее, связь с ними более чем родственная, она из разряда вечности. Удивительно. Все эти люди, с которыми я общался – они остались в сердце, будто родные. Трудник Давид, отец Иов, отец Севастиан, отец Герман, отец Зосима, резчик Никита, наместник Иосиф. Искренность их и не фальшивость реакций, вера в человека – вот сила этой родственной памяти. «Брат!». – Так меня там называли. Этого нельзя не оценить. Они удивительно доверчивые, хотя и прозорливые люди.
Доверие потрясающее.
Монастырь – это экран, но обращенный внутрь. И на экран проецируется душа, во всех ее ипостасях.
Чувство особой родственности испытываешь к людям, которые были с тобой в монастыре.
Это школа, в которой создают ангелов. Монастырь – это школа ангелов. Школа эта требует огромных сил, всех твоих сил. Хочешь быть ангелом – стань прежде монахом. Это отдельная профессия – быть ангелом. Чтобы овладеть этой профессией надо пройти определенный путь. Монашество – это часть пути. Серафим Саровский стал ангелом еще при жизни.
Форма овладевает содержанием. Содержание определяет форму. Монашество – форма, лишенная содержания, и содержание, лишенное формы, – это форма, ставшая содержанием.
Монах – форма, переливающаяся из объема в объем, таинственная форма, меняющая вечно свои очертания.
Во время службы в монастыре ты понимаешь, что Христос – вот он, здесь. Тебе лишь надо обратиться к нему, увидеть, почувствовать его.
В Соловецком монастыре есть две иконы с мощами святых отцов христианской церкви – Иоанна Предтечи, евангелистов Луки, Марка и Матфея, Иоанна Богослова, Николая Чудотворца, Святого Пантелеймона, нескольких апостолов. Служба здесь – это дыхание изначальности и правды. В школе ангелов христианство из теории и писаных истин превращается в предметную реальность.
По дороге назад сутки провели в Кеми. Тусклый город. Почти лишенный веры. Населеный потомками бывших охранников, палачей и их лакеев. И этот город! расположен на склоне горы, которая ведет к Богу!
В глазах детей вновь появилось чувство защищенности. Едем назад в дождь. Вода вокруг. Воды на севере больше, чем земли. На русском севере земля по отношению к воде, как на востоке – оазис по отношению к пустыне.
Кончился север – ушла в память красота. Удивительная красота, в редкой пропорции воды и земли. Очень нежная и тонкая красота. Я испытываю волнение и трепет. Очарование русского севера. Ничего прекраснее я не видел в жизни.
Монастырь – это симфония лиц. Вселенская религия возбуждает к жизни граждан мира. Такие лица могут встретиться в любой стране мира. Нет и налета провинциальности. Есть провиденциализм. Соловки – духовная надежда России. А всего-то полтора десятка монахов.
Восток заполыхал в лицах.
1998–2000 гг.
Поделиться книгой: