– Нет, прокурор, не удалось, – последовал ответ Аль-Обайди. – Однако администрация мэра все же разрешила им провести киносъёмку на Пенсильвания-авеню, от 13-й улицы и дальше. При этом движение по дороге может быть перекрыто только на сорок пять минут. Похоже, что этого мэра было не так легко убедить, как её предшественника.

На лицах у некоторых членов совета появилось недоуменное выражение.

– Не так легко убедить? – переспросил министр иностранных дел.

– Пожалуй, тут больше подошло бы слово «уговорить».

– И какую форму приняли эти уговоры? – спросил генерал Хамил, сидевший справа от президента и знавший только одну форму уговоров.

– Форму взноса, составившего двести пятьдесят тысяч долларов, в фонд её перевыборной кампании.

Саддам засмеялся, и его примеру последовали все остальные за столом.

– А архивист, он по-прежнему убеждён, что именно Клинтон посетит его? – спросил прокурор.

– Да, убеждён, – сказал Аль-Обайди. – Незадолго перед моим вылетом Кавалли провёл по зданию восьмерых своих людей, выдававших себя за рекогносцировочную группу секретной службы, проводившую предварительный осмотр места будущего посещения. При этом архивист оказывал им всяческое содействие, и у Кавалли было достаточно времени, чтобы все проверить. После такой тренировки им будет намного легче подменить Декларацию 25 мая.

– Они оговорили условия, на которых документ будет передан вам, в случае если им удастся вынести его из архива? – спросил прокурор.

– Да, – уверенно ответил Аль-Обайди. – Как я понимаю, президент хочет, чтобы документ был доставлен Баразану Аль-Тикрити, нашему уважаемому представителю при ООН в Женеве. Когда он получит рукопись, я санкционирую окончательную выплату.

Президент кивнул в знак одобрения. В конце концов, уважаемый представитель в Женеве был его двоюродным братом. Государственный прокурор продолжил задавать свои вопросы.

– А как мы убедимся, что получили оригинал, а не просто первоклассную копию? – настаивал он. – Что мешает им, разыграв спектакль со входом и выходом из Национального архива, на самом деле не делать никакой подмены документов?

На губах Аль-Обайди впервые появилась улыбка.

– Я предусмотрел это и потребовал соответствующего подтверждения, – ответил он. – Когда подделка заменит оригинал, она будет продолжать оставаться выставленной на всеобщее обозрение широкой публики. И вы можете не сомневаться, что я буду среди этой публики.

– Но вы не ответили на мой вопрос, – резко сказал прокурор. – Как вы узнаете, что у вас находится оригинал?

– В первоначальном документе, написанном Тимоти Мэтлоком, есть небольшая орфографическая ошибка, а на копии, выполненной Биллом Орейли, она отсутствует.

Государственный прокурор неохотно откинулся на спинку кресла, когда его хозяин вновь поднял руку.

– Это ещё один уголовник, ваше превосходительство, – пояснил министр иностранных дел. – На этот раз фальшивомонетчик, которому поручено изготовить копию документа.

– Итак, – сказал прокурор, вновь подавшись вперёд, – если в документе, выставленном 25 мая в Национальном архиве, будет по-прежнему присутствовать ошибка, вы будете знать, что вам всучили фальшивку, и не заплатите больше ни цента. Это так?

– Да, господин прокурор, – сказал Аль-Обайди.

– В каком слове оригинала сделана ошибка? – потребовал прокурор.

Получив ответ заместителя посла, Накир Фаррах сказал лишь: «Весьма кстати» – и закрыл лежавшую перед ним папку.

– Однако мне все же придётся произвести окончательный расчёт, – продолжил Аль-Обайди, – в случае, если я буду убеждён, что они выполнили свою часть сделки и оригинал находится в нашем распоряжении.

Министр иностранных дел посмотрел на Саддама, и тот кивнул ещё раз.

– Деньги будут на месте к 25 мая, – сказал министр. – Я бы хотел обсудить с вами некоторые детали, прежде чем вы вернётесь в Нью-Йорк, если на это будет разрешение президента.

Саддам махнул рукой, показывая, что ему все равно, и продолжал пристально смотреть на Аль-Обайди. Заместитель посла не знал, следует ли ему покинуть зал или ждать дальнейших вопросов. Предпочитая осторожность, он продолжал сидеть и хранить молчание. Прошло какое-то время, прежде чем разговор возобновился:

– Тебе, наверное, интересно, Хамид, почему я придаю такое значение этому клочку никчёмной бумаги? – Встречаясь с президентом впервые, заместитель посла был удивлён, что он называет его по имени.

– Мне не пристало ставить под вопрос решение вашего превосходительства, – ответил Аль-Обайди.

– И тем не менее, – продолжал Саддам, – ты не был бы человеком, если бы не задался вопросом, почему я готов потратить сто миллионов долларов, рискуя попасть в неловкое положение на международной арене в случае, если ты не справишься.

Обращение на ты вызвало у Аль-Обайди некоторый дискомфорт.

– Я был бы счастлив узнать, сайеди, если вы находите возможным довериться такой недостойной душе.

Двенадцать членов совета взглянули на президента, чтобы уловить его реакцию на слова заместителя посла, и Аль-Обайди немедленно почувствовал, что зашёл слишком далеко. Он сидел, объятый ужасом, пока в зале стояла тишина, казавшаяся ему самой долгой в жизни.

– Тогда я поделюсь с тобой моим секретом, Хамид, – сказал Саддам, впиваясь в него взглядом своих чёрных глаз. – Когда я захватил Девятнадцатую провинцию для своего любимого народа, я оказался в огне войны не только с предателями, на чью землю мы вторглись, а с объединёнными силами всего западного мира – и это несмотря на ранее достигнутую договорённость с американским послом. «Почему?» – вынужден был спросить я, хотя все знали, что Кувейтом заправляет кучка коррумпированных кланов, которым нет никакого дела до благосостояния собственных людей. Я скажу тебе почему. Потому что там нефть. Если бы Девятнадцатая провинция экспортировала, скажем, кофейные зёрна, американцы не послали бы в Персидский залив даже гребную шлюпку с рогаткой.

Министр иностранных дел улыбнулся и закивал головой.

– И кто были те лидеры, что сговорились против меня? Тэтчер, Горбачёв и Буш. С тех пор не прошло ещё трех лет. И где они теперь? Тэтчер сброшена своими же сторонниками. Горбачёва сместил человек, которого он сам изгнал всего год назад и чьё собственное положение в настоящее время не выглядит устойчивым. Буш потерпел унизительное поражение от рук американского народа, в то время как я остаюсь верховным лидером и президентом моей страны.

Зал взорвался бурными аплодисментами, которые мгновенно стихли, как только Саддам заговорил опять:

– Для кого-то этого было бы достаточно, но только не для меня, Хамид. Потому что место Буша занял такой человек, как Клинтон, который ничему не научился на ошибках Буша и который хочет теперь бросить вызов моему верховенству. Но на сей раз я намерен опозорить его вместе с американскими неверными ещё задолго до того, как у них самих появится такая возможность. И я сделаю это так, что Клинтон уже никогда больше не отмоется до конца своей жизни. Я намерен выставить его и весь американский народ на посмешище перед всем миром.

Головы присутствовавших продолжали кивать.

– Ты уже видел, как мне удалось обратить жадность этих людей в готовность украсть самый почитаемый документ в истории их государства. И ты, Хамид, избран в качестве того, кто должен обеспечить признание моего гения перед всем миром.

Аль-Обайди признательно склонил голову.

– Заполучив Декларацию, я терпеливо дождусь воскресенья 4 июля, когда вся Америка будет мирно праздновать День независимости.

Никто в зале не произносил ни слова, пока президент выдерживал паузу.

– Я тоже буду праздновать День независимости, только не в Вашингтоне или в Нью-Йорке, а на площади Тахрир в окружении своего любимого народа. И тогда я, Саддам Хусейн, президент Ирака, на глазах у представителей средств массовой информации всего мира сожгу американскую Декларацию независимости.

Ханна лежала без сна в своей кровати казарменного типа, чувствуя себя как тринадцать лет назад, когда она ребёнком проводила свою первую ночь в школе-интернате.

Она взяла чемоданы Каримы Саиб с ленты транспортёра в аэропорту Шарль де Голль, содрогаясь при мысли, что там может быть внутри.

Шофёр подобрал её, как было обещано, но за всю дорогу не проронил ни слова, так что, когда они подъехали к посольству Иордании, она не имела ни малейшего представления о том, что её там ожидало.

Красивое старое здание, поразившее её своими размерами, стояло в глубине бульвара Мориса Барре и принадлежало раньше покойному Ага-хану. Иорданцы, не желавшие ссориться с Саддамом, отвели под его представительство целых два этажа.

Первым, кого Ханна встретила, войдя в представительство, был его главный администратор Абдул Канук. Своим видом он совсем не походил на дипломата, а когда раскрыл рот, она ещё больше укрепилась в этом мнении. Канук проинформировал её, что посол и старшая секретарша заняты на совещании и что ей надлежит распаковать вещи и ждать в своей комнате, пока её не вызовут.

Её тесная комнатушка, где едва помещались кровать и два чемодана, очевидно, раньше была кладовкой, предположила Ханна. Вскрыв наконец чемоданы Каримы Саиб, она быстро обнаружила, что из всего находящегося в них гардероба ей подходят только туфли, и не знала, радоваться ли ей, видя вкус Каримы, или расстраиваться из-за того, что у неё совсем мало собственных вещей.

Муна Ахмед, старшая секретарша, присоединилась к ней за ужином на кухне позднее вечером. Секретари-машинистки в посольстве, похоже, приравнивались к обслуживающему персоналу. Однако Ханне удалось создать у Муны впечатление, что здесь лучше, чем она рассчитывала, тем более что для них все ограничивалось лишь той частью посольства, где находилось представительство. Муна пояснила ей, что хотя посол Ирака в табели о рангах дипломатического корпуса во Франции занимает место лишь главы представительства, они всегда должны называть его «ваше превосходительство» или «посол».

Несколько первых рабочих дней Ханна сидела в приёмной посла по другую сторону стола Муны и в основном стучала на пишущей машинке. Она быстро обнаружила, что на неё никто не обращает внимания, пока она справляется со всем, что посол оставляет ей на своём диктофоне. На самом деле ей даже пришлось снизить скорость, чтобы не выставлять Муну в невыгодном свете. Единственное, что она всегда забывала, так это надевать свои очки без диоптрий.

Вечерами, ужиная на кухне с Муной, Ханна усваивала все, что полагалось знать иракской женщине за границей, включая и то, как избежать домогательств со стороны главного администратора Абдула Канука. К концу второй недели, когда усваивать уже было нечего, Ханна стала замечать, что посол все чаще полагается на её профессионализм, и постаралась не проявлять слишком много инициативы.

Закончив работу, Ханна и Муна должны были оставаться в представительстве и могли покинуть здание вечером только в сопровождении главного администратора, что не соблазняло ни одну, ни другую. И поскольку Муну не интересовали ни музыка, ни театр, ни даже походы в кафе, она коротала время в своей комнате, читая речи Саддама Хусейна.

С течением времени Ханна стала питать надежду, что агент МОССАДа в Париже свяжется с ней и она будет выведена из игры, а затем отправлена назад в Израиль для подготовки к своему основному заданию, хотя при этом у неё не было ни малейшего представления о том, кто был этим агентом. «Может быть, он находится в посольстве? – думала она. – Если так, то кто он? Шофёр? Слишком медлителен. Садовник? Слишком толст. Повар? Вполне возможно. Готовит она так, что вполне можно заключить, что для неё это побочная работа. Абдул Канук, главный администратор? Вряд ли, поскольку он трижды на день подчёркивает, что является племянником Баразана Аль-Тикрити, двоюродного брата Саддама Хусейна и его представителя при ООН в Женеве. Канук был также отъявленным болтуном и поставлял Ханне за один вечер больше информации, чем посол за неделю. По правде говоря, посол редко вёл разговоры о сайеди в её присутствии, а если и делал это, то всегда насторожённо и почтительно.

Когда на второй неделе случилось так, что Ханну представили жене посла, она быстро убедилась, что та в силу своего наполовину турецкого происхождения старалась держаться совершенно независимо и не считала себя обязанной постоянно находиться в пределах посольства. Она осмеливалась на такие крайние по иракским меркам поступки, как появление вместе с мужем на коктейлях, и даже была известна тем, что, не дожидаясь приглашения, сама наливала себе выпить. Она дважды в неделю посещала плавательный бассейн на бульваре Ланне, что было для Ханны гораздо важнее. После некоторых уговоров посол согласился, что новая секретарша будет посещать бассейн вместе с его женой.

Скотт прибыл в Париж в воскресенье. Ему дали ключ от маленькой квартирки на авеню де Мессине и открыли для него счёт в банке «Сосьете женераль» на имя Симона Розенталя.

Он должен был позвонить или отправить факсимильное сообщение в Лэнгли только после того, как найдёт агента МОССАДа. О существовании самого Скотта не знал ни один оперативник, и самому ему было запрещено вступать в контакты с любыми из действующих агентов, с которыми он работал в прошлом и которые теперь находились в Европе.

Скотт потратил первые два дня на то, чтобы отыскать девять точек, из которых он мог бы наблюдать за входом в посольство Иордании, оставаясь при этом скрытым от глаз тех, кто находился в здании.

К концу первой недели он впервые понял, что на самом деле означает выражение «часы одиночества», которое он часто слышал от агентов. Ему даже стало недоставать некоторых из его студентов.

Пришлось выработать распорядок дня и строго придерживаться его. Каждое утро перед завтраком он пробегал пять миль в парке Монсо, а затем отправлялся на свою утреннюю смену. Два вечерних часа ежедневно проводил в спортзале на улице де Берн, а потом, приготовив что-нибудь из еды, ужинал один в своей квартире.

Скотт стал терять надежду на то, что агент МОССАДа покинет когда-нибудь пределы посольства, и все чаще задавался вопросом, а находится ли она там вообще. Было похоже, что только жена посла могла уходить и приходить, когда ей захочется.

Вдруг, во второй вторник его бдения, вместе с женой посла из здания неожиданно вышел кто-то ещё. Была ли это Ханна Копек? Он успел лишь мельком взглянуть на неё, прежде чем дипломатическая машина сорвалась с места.

Скотт следовал за «мерседесом», держась на расстоянии, чтобы шофёр посла не мог заметить его в зеркале заднего вида. «Мерседес» затормозил возле плавательного бассейна на бульваре Ланне, и когда женщины выходили из него, Скотту удалось разглядеть спутницу жены посла. На фотографиях, которые показывали ему в Лэнгли, у Ханны Копек были длинные чёрные волосы. Теперь волосы были обрезаны, но все равно напоминали те, что он видел на фотографиях.

Скотт проехал вперёд ещё сотню метров, повернул направо и припарковал машину. Он вернулся, назад, вошёл в здание бассейна и, купив за два франка входной билет для зрителей, поднялся на балкон. К тому времени как он незаметно устроился на галерее, агент МОССАДа уже стремительно носилась по водной дорожке. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, в какой прекрасной физической форме она находится, хотя иракский вариант её купальника был не столь соблазнителен. Она явно сбросила темп, когда на краю бассейна появилась жена посла, и больше уже не осмеливалась ни на что, кроме редких неуклюжих заплывов из одного конца бассейна к другому.

Минут через сорок, когда утомившаяся жена посла покинула бассейн, Копек немедленно взвинтила свой темп и, пройдя десяток дистанций меньше чем за минуту каждая, вышла из воды и скрылась в раздевалке.

Скотт вернулся к своей машине и, когда женщины вышли из бассейна, дал их «мерседесу» уйти вперёд и только тогда последовал за ним к посольству.

Позднее вечером Декстеру Хатчинзу был направлен факс с сообщением, что он видел её и будет теперь пытаться войти с ней в контакт.

На следующее утро Скотт приобрёл пару плавок.

Ханна заметила его в четверг. Он плыл стабильным кролем, проходя дистанцию примерно за сорок секунд, и был похож на неплохого в прошлом спортсмена. Она попробовала удержаться за ним, но уже после пяти поворотов оказалась далеко позади. Сделав ещё с десяток заплывов, он вышел из воды и направился к мужской раздевалке.

В понедельник на следующей неделе жена посла сообщила Ханне, что не сможет завтра отправиться, как обычно, в бассейн, поскольку будет сопровождать мужа во время визита к двоюродному брату Саддама Хусейна в Женеве. Ханна ещё раньше узнала об этом визите от главного администратора, который, похоже, был посвящён во все, что происходило в представительстве.

– Не могу представить себе, почему посол не взял также и тебя с собой, – сказала повар в тот вечер. Главный администратор дождался, когда Муна уйдёт из кухни, и поведал им нечто такое, что обеспокоило Ханну.

На следующий день Ханна получила разрешение отправиться в бассейн самостоятельно. Она была рада покинуть посольство, тем более что в отсутствие посла главным в представительстве оставался Канук. Он, естественно, забрал «мерседес» себе, поэтому она добиралась до бульвара Ланне на метро. Разочарованно отметив, что мужчины, который так хорошо плавал, нигде в бассейне не было видно, Ханна начала свой полуторакилометровый заплыв. Закончив дистанцию и ухватившись за бортик, чтобы перевести дыхание, она вдруг увидела, что он плывёт в её сторону по внешней дорожке. Мужчина коснулся стенки, плавно развернулся и отчётливо произнёс:

– Подождите, Ханна, я вернусь.

Ханна предположила, что он один из тех, кто знал её ещё в бытность фотомоделью, и немедленно решила сбежать, но почему-то продолжала плескаться у бортика и ждать возвращения незнакомца, втайне надеясь, что им окажется агент МОССАДа, о котором упоминал Крац.

Она смотрела, как он плывёт к ней, и с каждым взмахом его рук наполнялась каким-то предчувствием. Оказавшись у бортика, мужчина резко остановился и спросил:

– Вы одна?

– Да, – ответила она.

– Мне казалось, что я просто не вижу жену посла. Она обычно вытесняет огромное количество воды без заметного поступательного движения… Кстати, я Симон Розенталь. Полковник Крац дал мне указание вступить с вами в контакт. У меня есть для вас сообщение.

Ханна решила, что глупо пожимать руку мужчине в то время, как они оба бултыхаются у края бассейна.

– Вы знаете авеню Бюжо?

– Да, – сказала она.

– Хорошо. Увидимся в баре «Де ля Порте дофин» через пятнадцать минут.

Он одним рывком выбросил своё тело из воды и исчез, прежде чем она успела ответить, в направлении раздевалки.

Чуть больше чем через пятнадцать минут Ханна вошла в бар «Де ля Порте дофин» и, оглядев зал, едва не пропустила его, пристроившегося за высокой спинкой стула рядом с огромной и живописной росписью на стене.

Он встал, приветствуя её, и заказал ещё одну чашку кофе, заметив при этом, что они могут провести всего несколько минут, поскольку она не должна опаздывать с возвращением в посольство. Отхлёбывая свой первый за последние недели настоящий кофе, Ханна присмотрелась поближе к своему собеседнику, и к ней вернулось давно забытое ощущение, когда наслаждаешься напитком в интересном для тебя обществе. Его следующая фраза возвратила её на землю:

– Крац планирует отозвать вас из Парижа в ближайшем будущем.

– Есть что-нибудь конкретное? – спросила она.

– Определена дата багдадской операции.

– Слава Богу, – сказала Ханна.

– Почему вы так говорите? – спросил Скотт, рискнув задать свой первый вопрос.

– Посол рассчитывает вернуться в Багдад на новую должность и собирается пригласить меня с собой, – ответила Ханна. – Во всяком случае, главный администратор говорит об этом всем, кроме Муны.

– Я предупрежу Краца.

– Кстати, Симон, я тут раздобыла кое-какую информацию, которая могла бы пригодиться Крацу.

Он кивнул, и она принялась сообщать ему детали внутренней работы посольства, а также имена дипломатов и бизнесменов, которые на словах осуждали Саддама, а на деле пытались идти с ним на сделки. Через несколько минут он прервал её, сказав:

– Пора уходить, иначе они хватятся вас. Как только представится возможность, я попытаюсь устроить ещё одну встречу, – не удержался и добавил он.

Она улыбнулась, встала из-за стола и не оглядываясь покинула бар.