Бреду по жести крыш и по оконным рамам,Знакомый запах гнили и болот.Ходил другой с своею вечной дамой,Ходил внизу и целовал ей рот.Темнеет море и плывет корабль…
Темнеет море и плывет корабльОт сердца к горлу сквозь дожди и вьюгуНо нет пути и пухнут якоряГорячим сургучом остекленели губыИх не разъять не выпустить корабльМатросы в шубах 3-й день не елиНапрасно всходит глаз моих заряНапрасно пальцы бродят по свирели.V
Вышел на Карповку звезды считать…
Вышел на Карповку звезды считатьИ аршином Оглы широкую осень измеритьЯ в тюбетейке на мне арестантский бушлатА за спиной Луны перевитые песни.Друг мой студентом живет в малой Эстонской странеВзял балалайку рукой безобразнойТихо выводит и ноет и ночи поетИ мигает затянутым пленкою глазом.Знаю там девушки с тающей грудью как воскЗнаю там солнце еще разудалой и милой КипридыНо этот вечер холодный тяжелый как ледПерс мой товарищ и лейтенант АтлантидыПерс не поймет только грустно станет емуВспомнит он сад и сермяжные волжские годыИ лейтенант вскинет глаза в темнотуИ услышит в домах голоса полосатого моря.Прохожий обернулся и качнулся…
Прохожий обернулся и качнулсяНад ухом слышит он далекий шум дубравИ моря плеск и рокот струнной славыВдыхает запах слив и трав.«Почудилось, наверное, почудилось!Асфальт размяк, нагрело солнце плешь!»Я в капоре иду мои седые кудриБелей зари и холодней чем снег.Ты догорело солнце золотое…
Ты догорело солнце золотоеИ я стою свечою восковойОт пирамид к декабрьскому покоюЛетит закат гробницей ледянойКо мне старик теперь заходит непрестанноОн механичен разукрашен и певуч.Но в сундуке его былой зари румянецШирокий храм и пара белых туч.Петербургский звездочет
I
Дыханьем Ливии наполнен Финский берег.Бреду один средь стогнов золотых.Со мною шла чернее ночи Мэри,С волною губ во впадинах пустых.В моем плече тяжелый ветер дышит,В моих глазах готовит ложе ночь.На небе пятый деньРумяный Нищий ищет,Куда ушла его земная дочь.Но вот двурогий глаз повис на небе чистом,И в каждой комнате проснулся звездочет.Мой сумасшедший друг луну из монтекристо,Как скрипку отзвеневшую, убьет.II
В последний раз дотронуться до облаков поющих,Пусть с потолка тяжелый снег идет,Под хриплой кущей бархатистых кружевРыбак седой седую песнь прядет.Прядет ли он долины ИудеиИль дом крылатый на брегах Невы,В груди моей старинный ветер рдеет,Качается и ходит в ней ковыль.Но он сегодня вышел на дорогу,И с девушкой пошел в мохнатый кабачок.Он как живой, но ты его не трогай,Он ходит с ней по крышам широко.Шумит и воет в ветре Гала-ПетерИ девушка в фруктовой слышит струны арф,И Звездочет опять прядет в своей каретеИ над Невой клубится синий звездный пар.Затем над ним, подъемля крест червонный,Качая ризой над цветным ковром,Священник скажет: —Умер раб Господний, —Иван Петров лежит в гробу простом.III
Мой дом двурогий дремлет на ЭрмонеПсалмы Давида, мята и покой.Но Аполлон в столовой ждет и ходитТакой безглазый, бледный и родной.IV
Рябит рябины хруст под тонкой коркой неба,А под глазами хруст покрытых пледом плеч,А на руке браслет, а на коленях требник,На голове чалма. О, если бы уснуть!А Звездочет стоит безглазый и холодный,Он выпил кровь мою, но не порозовел,А для меня лишь бром, затем приют ГосподеньЧетыре стороны в глазете на столе.VI
У каждого во рту нога его соседа…
У каждого во рту нога его соседа,А степь сияет. Летний вечер тих.Я в мертвом поезде на Север еду, в городГде солнце мертвое, как лед блестит.Мой путь спокоен улеглись волненьяНе знаю, встретит мать? пожмет ли руку?Я слышал, город мой стал иноком спокойнымТоргует свечками поклоны бьетДа говорят еще, что корабли приходятТеперь приходят когда город пустВино и шелк из дальних стран привозятИ опьяняют мертвого и одевают в шелк.Эх, кочегар, спеши, спеши на север!Сегодня ночь ясна. Как пахнет трупом ночь!Мы мертвые Иван, над нами всходит клеверНемецкий колонист ворочает гумно.Стали улицы узкими после грохота солнца…
Стали улицы узкими после грохота солнцаПосле ветра степей, после дыма станиц…Только грек мне кивнул площадная брань в переулке,Безволосая Лида бежит подбирая чулок.Я боюсь твоих губ и во рту твоем язва.Пролетели те ночи городской и небесной любви.Теплый хлев, чернокудрая дремлет МарысяПод жестоким бычьим полушубком моим.Все же я люблю холодные жалкие звезды…
Все же я люблю холодные жалкие звездыИ свою опухшую белую мать.Неуют и под окнами кучи навозаИ траву и крапиву и чахло растущий салат.Часто сижу во дворе и смотрю на кроличьи игрыБелая выйдет Луна воздух вечерний впиватьИз дому вытащу я шкуру облезлую тигра.Лягу и стану траву, плечи подъемля, сосать.Да, в обреченной стране самый я нежный и хилыйБратья мои кирпичи, Остров зеленый земля!Мне все равно, что сегодня две унции хлебаГород свой больше себя, больше спасенья люблю.Рыжеволосое солнце руки к тебе я подъемлю…
Рыжеволосое солнце руки к тебе я подъемлюБелые ранят лучи, не уходи я молюА по досчатому полу мать моя белая ходитВсе говорит про Сибирь, про полянику и снег.Я занавесил все окна, забил подушками двериНад головой тишина, падает пепел как громСнова в дверях города и волнуются желтые НивыИ раскосое солнце в небе протяжно поет.Юноша
Помню последнюю ночь в доме покойного детства:Книги разодраны, лампа лежит на полу.В улицы я убежал, и медного солнца ресницыГулко упали в колкие плечи мои.Нары. Снега. Я в толпе сермяжного войска.В Польшу налет – и перелет на Восток.О, как сияет китайское мертвое солнце!Помню, о нем я мечтал в тихие ночи тоски.Снова на родине я. Ем чечевичную кашу.Моря Балтийского шум. Тихая поступь ветров.Но не откроет мне дверь насурмленная Маша.Стаи белых людей лошадь грызут при луне.Сынам Невы не свергнуть ига власти…
Сынам Невы не свергнуть ига власти,И чернь крылатым идолом взойдетДля Индии уснувшей, для КитаяДля черных стран не верящих в восход.Вот я стою на торжищах ЕвропыВ руках озера, города, лесаИ слышу шум и конский топотГортанные и птичьи голоса.Коль славен наш Господь в СионеПриявший ночь и мглу и мутьДля стран умерших сотворивший чудоВдохнувший солнце убиенным в грудь.Нет, не люблю закат. Пойдемте дальше, Лида…
Нет, не люблю закат. Пойдемте дальше, Лида,В казарме умирает человекТы помнишь профиль нежный, голос лысыйИз перекошенных остекленелых губА на мосту теперь великолепная прохладаПоскрипывает ветр и дышит Летний садА мне в Дерябинку вернуться надо.Отдернул кисть и выслушал часы.Отшельником живу, Екатерининский канал 105…
Отшельником живу, Екатерининский канал 105.За окнами растет ромашка, клевер дикий,Из-за разбитых каменных воротЯ слышу Грузии, Азербайджана крики.Из кукурузы хлеб, прогорклая вода.Телесный храм разрушили.В степях поет орда,За красным знаменем летит она послушная.Мне делать нечего пойду и помолюсьИ кипарисный крестик поцелуюСегодня ты смердишь напропалую РусьВ Кремле твой Магомет по ступеням восходитИ на Кремле восходит Магомет Ульян:«Иль иль Али, иль иль Али Рахман!»И строятся полки, и снова вскачьЗовут Китай поднять лихой кумач.Мне ничего не надо: молод яИ горд своей душою неспокойной.И вот смотрю закат, в котором жизнь моя,Империи Великой и Просторной.VII
Ты помнишь круглый дом и шорох экипажей?.
Ты помнишь круглый дом и шорох экипажей?Усни мой дом, усни…Не задрожит рояль и путь иной указанИ белый голубь плавает над ним.Среди домов щербатых кузов от рояляСредь снежных гор неизреченный светИ Гефсиманских бед мерцают снова пальмы,Усни мой дом, усни на много лет.И все же я простой как дуб среди Помпеи…
И все же я простой как дуб среди ПомпеиПриди влюбленный с девушкой своейВозьми кувшин с соленым, терпким зельемИ медленно глотками пейИ встанет мерный дом над черною водоюИ утро сизое на ступенях церквейИ ты поймешь мою тоску и шелестСреди чужих и Гефсиманских днейУсталость в теле бродит плоскостями…
Усталость в теле бродит плоскостями,На каждой плоскости упавшая звезда.Мой вырождающийся друг, двухпалый Митя,Нас не омоет Новый Иордан.И вспомнил Назарет и смуглого Исуса,Кусок зари у Иудейских гор.И пальцы круглые тяжелые как бусыИ твой обвернутый вкруг подбородка взор.Мои слегка потрескивают ноги,Звенят глаза браслетами в ночи,И весь иду здоровый и убогий,Где ломаные млеют кирпичи.Погладил камень и сказал спокойно:Спи, брат, не млей, к тщете не вожделей.Творить себе кумир из человека недостойно,Расти травой тысячелетних дней.И все ж я не живой под кущей Аполлона…
И все ж я не живой под кущей АполлонаГде лавры тернием вошли в двадцатилетний лобПод бури гул, под чудный говор садаПрикован я к Лирической скале.Шумит ли горизонт иль ветр цветной приноситК ногам моим осколки кораблейЛиняет кенарь золотая осеньСедой старик прикован ко скале.И голый я стою среди снегов…
И голый я стою среди снегов,В пустых ветвях не бродит сок зеленыйА там лежит, исполненный тревогМой город мерный, звонкий и влюбленныйИ так же ходит муза по ночамСтаруха в капоте с своей глухою лиройИ млеют юноши до пустоты плечаО девушке нагой, тугой и милой.Да быки крутолобые тонкорунные козы…
Да быки крутолобые тонкорунные козыЖенщин разных не надо, Лиду я позабыл.Знаю в Дельфах пророчили гибель ЭлладыМожет Эллада погибла, но я не погибЮноши в кольцах пришли звали на пир в ЭритреюЛидой меня соблазняли плачет, тоскует она…Что же, пусть плачет найдет старика и забудетЯ молодой – крашеных жен не люблю.Вера неси виноград, но зачем христианское имя?Лучше Алкменою будь мы покорились судьбе.Слышишь ликует Олимп, веселятся добрые БогиЗевс Небожитель ссорится с Герой опять.Слава тебе Аполлон, слава!.
Слава тебе Аполлон, слава!Сердце мое великой любовью полноВот я сижу молодой и рокочут дубравыЗреют плоды наливные и день голосит!Жизнь полюбил не страшны мне вино и отравыДень отойдет вечер спокойно стучит.Слабым я был но теперь сильнее быка молодогоДевушка добрая тут, что же мне надо еще!Пусть на хладных брегах взвизгах сырого закатаГород погибнет где был старцем беспомощным яСнял я браслеты и кольца, не крашу больше ланитыПо вечерам слушаю пение муз.Слава, тебе Аполлон слава!Тот распятый теперь не придетЕсли придет вынесу хлеба и сыраСлабый такой пусть подкрепится дружок.Под рожью спит спокойно лампа Аладина
Под рожью спит спокойно лампа Аладина.Пусть спит в земле спокойно старый мир.Прошла неумолимая с косою длиннойСейчас наверно около восьми.Костер горит. Узлы я грею пальцев.Сезам! Пусти обратно в старый мир,Немного побродить в его высоком залеИ пересыпать вновь его лари.Осины лист дрожит в лазуриИ Соломонов Храм под морем синим спит.Бредет осел корнями гор понурый,Изба на курьих ножках жалобно скрипит.В руке моей осколок римской башни,В кармане горсть песка монастырей.И ветер рядом ласково покашливает,И входим мы в отворенную дверь.Плывут в тарелке оттоманские фелюги…
Плывут в тарелке оттоманские фелюгиИ по углам лари стоят.И девушка над Баха фугойЖивет сто лет тому назад.О, этот дом и я любил когда-тоИ знал ее и руки целовал,Смотрел сентиментальные закатыИ моря синего полуовал.О, заверни в конфектную бумажку…
О, заверни в конфектную бумажкуХрам Соломона с светом желтых свеч.Пусть ест его чиновник важноИ девушка с возлюбленным в траве.Крылами сердце ударяет в клетке,Спокойней, милое, довольно ныть,Смотри, вот мальчик бродит с сеткой,Смотри, вот девушка наполнена весны.Я снял сапог и променял на звезды…
Я снял сапог и променял на звезды,А звезды променял на ситцевый халат,Как глуп и прост и беден путь Господний,Я променял на перец шоколад.Мой друг ушел и спит с осколком лиры,Он все еще Эллады ловит вздох.И чудится ему, что у истоков милых,Склоняя лавр, возлюбленная ждет.Сидит она торгуя на дороге…
Сидит она торгуя на дороге,Пройдет плевок, раскачивая котелком,Я закурю махру, потряхивая ноги,Глаза вздымая золотой волной.
