Газета Завтра 830 (94 2009)

Вовке мать вообще ничего не дала на обед. Сама придет "грабить", принесёт.

Вот высшая радость бытия! Дорога через деревню поднимается вверх. Прицел в самое солнце. Белое. Серебряное. Новорожденное.

На перегибе - конюшня. В усадьбе раскулаченного. Какая-то тайна окружала это строение. Детская душу чувствовала что-то недоброе в ауре дома. С приближением к нему охватывала безотчетная настороженность.

Тогда - просто колхозная конюшня. А теперь скажу об этом строении: комплекс. Составьте пять домино углами в виде латинской "S"- такая архитектура. Площадью более тысячи квадратных метров. В два этажа. То есть - умножьте еще на два.

Но тогда даже не задумывался о бывших хозяевах. Тогда меня Воронуха интересовала больше всего. Хомут ее, именной "на спице" - деревянном штыре в стене. Седёлко. Оброть. Волоку все это сладко пахнущее лошадью, к дровням. А с уздечкой в руках - во двор. Там - по щиколотку навоз с конской мочой. Пол давно изгнил. Лошади стояли в яме, полной их собственных испражнений.

Мне сейчас говорят - вы счастливый. В такой жидкости побродить - на всю жизнь защита от ревматизма. Грязевые ванны первый класс! И вправду, до сих пор не знаю, что такое ломота в ногах. Спасибо, кони, за профилактику. Здоровья мне прибавили, сами зимой вмерзая в эту жижу, задыхаясь в собственных нечистотах, захлебывались…

В то время, когда Титов готовился к полету в космос, я как раз и пытался охомутать несчастную Воронуху. Она морду вскидывает, а у меня росту - метр с кепкой. Не достать. На то есть хитрость. Отламываю от своей "пайки" кусок - кобыла за ним хоть в петлю. Голодуха! За кусок хлеба и морду в хомут сунет, и взнуздать позволит, и попятится в оглобли. Останется только дугу в гужи заложить, супонь стянуть через колено да чересседельником всю упряжь вверх подбить, чтобы холку хомутом не намять.

Всё, как во времена Рюрика.

Вицу на березе сломить. Забраться на кобылу. И - "давай, космонавт, потихонечку трогай!" Проехать рысью мимо двадцати заброшенных домов. Мимо их пустых глазниц, заколоченных окон. Провалившихся крыш. Земляных воронок вместо колодцев, словно туда бомбы попали.

В этом 1961 году из тридцати домов деревни образца 1930 года жилыми оставались только пять. Остальное - памятники, надгробья без крестов.

А теперь даже этих надгробий не осталось.

Топливом для ракет представляются мне теперь и эти избы, и моя смирная Воронуха, и косильщик Санко, трое из четырех его, уже давно сгинувших сыновей, и еще много, много моих безымянных деревенских земляков, проживших унылую жизнь, и вконец добитых "реформами"…

Да появится ли, наконец, у нас на Руси опять такой правитель, который, приняв страну, полную коренных жителей в русских деревнях, оставит ее, эту благословенную страну, хотя бы с тем же числом жителей в тех же самых деревнях?

Евгений Головин ПТИЦЫ БОДЛЕРА

Андромаха, я думаю о вас! Так начинается стихотворение Бодлера под названием "Лебедь". Ни Андромаха, ни лебедь не являются центрами стихотворения - о них упоминается, о них рассказываются грустные истории, но таковые можно поведать… о чем угодно. О лебеде мы знаем кое-что, очень немного: довольно большая, очень белая, очень красивая птица с длинной, изящно изогнутой шеей, что способствует её неповторимой позе на поверхности воды. Не будучи охотником или орнитологом, трудно сказать что-либо вразумительное о нравах и повадках этой птицы. Не будучи магом или ведьмой, раскрыть её разум, её эмоциональные симпатии и антипатии, её подлинное отношение к миру, секрет её метамофоз равно не представляется возможным. Только в пространствах мифов и легенд (Саге о Нибелунгах, сказании о Леде и лебеде и т. д.) или в сказках Андерсена можно отыскать более или менее антропологизированный образ лебедя. Но лебедь - современная птица, близкий нам объект, с разных точек зрения можно о нём рассуждать. Андромаха - иное дело. Она - женщина, человек и в любом случае ближе лебедя нашему восприятию. Но, с другой стороны, она бесконечно, неизмеримо далека. Бодлер не может думать о ней конкретно, она - мифический персонаж "Илиады" Гомера. И поэма, и автор сомнительны для историков, они расплылись в многотысячелетнем тумане. "Илиада" много волнующего говорит душе читателя, но ничего или почти ничего - его рациональному духу. Согласно диктату последнего, данный эпос обязаны прочесть все грамотные белые люди ради так называемой "общей культуры" (что это такое - не очень понятно), и Бодлер, высококультурный поэт, просто неизбежно прочел "Илиаду" и не только прочёл, но и великолепно знал перипетии поэмы. Если для "общей культуры" Андромаха, вдова Гектора, убитого Ахиллом, - второстепенный персонаж, то для Бодлера она - волнующее душу побуждение мучительных размышлений. Но прежде о ситуации стихотворения.

В середине XIX века Париж начал радикально перестраиваться. Менялись улицы, повсюду планировались новые кварталы, строились новые огромные здания, театры, увеселительные заведения, разбивались парки и скверы, словом, прогресс входил в свою силу. И, соответственно, разор был необыкновенный: всюду попадались старые внушительные постройки в строительных лесах, аккуратно сложенные в кубы массы новых обтесанных камней, горы старых кирпичей; там и сям высился хаос капителей, колонн, башен, зияли бездны подвалов, валялись не лишенные живописности обломки старинных статуй и фигурных водостоков - и промежутки между всем этим заполняли груды щебня, сломанные бочки, ржавые колеса, оси, обода, ржавчина во всех видах…

"Старого Парижа более нет (форма города меняется, увы, быстрей, нежели сердце смертного)", - меланхолически рассуждает поэт, ибо развалины и уцелевшие районы столицы наполняют его сердце глубокой меланхолией. Несчастный. истерзанный новостройками Париж напоминает ему Трою, завоеванную ахейцами прогресса.

Бодлер мог прочесть о трагедии Андромахи у Гомера, Эврипида, Расина, что он, возможно, и сделал. Но Андромаха, о которой он думает - одна из героинь "Лебедя", - это несчастная, о ней напоминает хаотический город. Поэт проходит по "новому ипподрому" мимо лужи, "бледного и печального зеркала", в котором отражалось полное отчаянья лицо Андромахи, вернее, эта лужа напоминает поток в разрушенной Трое, что увеличился от безутешных слез "вдовы Гектора и жены Гелена". Нам не обязательно знать подробности об Андромахе - она только открывает трагическую, необъятную, безысходную меланхолию "Лебедя".

"Здесь когда-то располагался зверинец. Здесь я как-то видел в ранний час, когда под ясными и холодными небесами Работа ураганом гонит угрюмые толпы, здесь я видел лебедя, который вырвался из своей клетки; перепончатые лапы тащили белое оперенье по булыжной мостовой. Возле пересохшего ручья птица раскрыла клюв". "В сердце лебедя отражались воды прекрасного родного озера. И он хрипел, купая крылья в пыли: "Вода, вода, когда ты изольешься дождем? Когда сверкнет молния, когда загремишь ты, гром!" "Я видел этого несчастного, миф странный и фатальный".

"Подобно человеку Овидия, он рвется к какому-то небу,

К небу ироническому и жестоко голубому,

Его конвульсивная шея вытянула жадную голову,

Чтобы обратиться к Богу со своими жалобами!"

"Париж изменился. Но моя меланхолия неизменна.

Новые дворцы, пирамиды кирпича, незнакомые кварталы,

Старые предместья… всё это для меня только аллегория,

И мои воспоминания для меня тяжелей прибрежных скал".

Для Бодлера перестроенный Париж не только аллегория эпохи, но и новых людей вообще - Андромаха и лебедь номинально "имеют значение" только для специалистов и любителей животных: они способны вызвать мимолетную жалость у этих субъектов, которые, с минуту поохав над их неудачами, заспешат по "насущным" делам. Бодлер стал современником торжества рационального духа, технического прогресса и одним из последних защитников души. Имеется в виду не "душа" христианской догмы, которую надобно спасать, соблюдая заповеди Божьи, и которой, прежде всего, необходимо "любить Бога и своих ближних", а душа в понимании философов-досократиков.

Это - субтильное, протяженное, невидимое тело, более прозрачное, нежели расходящийся туман над озером, более неосязаемое, нежели осенняя паутинка. Без такой души нет человека в полном смысле слова. Она умеет сжиматься в иголочное острие и расширяться до континента. Ее чувствительность не имеет выраженных органов чувств, она - воплощенная чувствительность. Ее нельзя разумно характеризовать, ее лучше сравнить со строками французского сюрреалиста Ивана Голла:

"Падение одного листа наполняет ужасом

Темное сердце леса".

И когда Бодлер продолжает:

"Перед этим Лувром один образ меня угнетает:

Я думаю о моем лебеде. Его безумные жесты

Напоминают изгнанников - жалких и величавых,

Терзаемых неистовым желанием. И еще,

Андромаха, я думаю о вас…"

…это не значит, что Андромаха и лебедь - два композиционных центра стихотворения. Подобных центров - легион. Душа поэта чувствует любое отчаянье, любую безнадежность, любое несчастье. Если "протяженность" Декарта есть внешний мир, заполненный мириадами различных или более или менее сходных объектов, но мир изолированный, где "дух", тщательно выбирающий, позволяет "телу" ориентироваться и превращать "объекты" в полезные инструменты, в прирученных животных и вообще в массу выгодных вещей, позволяет считать и прогнозировать, разделять причину и следствие, рекомендует относиться к миру, как к своей вотчине, - то "протяженность души" совсем иного рода. Для нее не существует чуждого "внешнего мира", где всякий "объект" отграничен от другого, где необходимо осваивать, присваивать, уничтожать. Она чувствительна в каждой своей точке, ее атмосфера - симпатия и любовь. Она объемлет всё и понимает всё. Она не сочувствует только лишь красивым несчастным женщинам и птицам.

"Я думаю о негритянке, исхудалой от туберкулеза,

Хромающей в грязи, ищущей изможденными глазами

Кокосовые пальмы роскошной Африки

Там, за плотной стеной тумана".

"О том, кто навеки потерял и не найдет

Никогда, никогда! О тех, кто утоляет жажду слезами

И сосет отчаянье, как добрую волчицу,

О сиротах, увядших как цветы".

"В лесу, где блуждает мой изгнанный дух,

Старое Воспоминание пронзительно, словно охотничий рог!

Я думаю о матросах, забытых на неведомом острове,

О пленных, о побежденных!.. и о скольких других!"

Дух поэта отказывается следовать Декарту. Вместо того, чтобы конструировать, планировать, изобретать, изощряться в поисках максимально рациональных решений насущных проблем, словом, вместо того, чтобы играть главную роль в человеческой композиции, он предпочитает "блуждать в лесу" и слушать старое Воспоминание, потерянное в пространствах протяженности досократической памяти. Бодлер неоднократно повторяет: я думаю о тех-то и о тех-то. Но "думать" не синоним сострадания и сочувствия. Можно ли упрекнуть его в отсутствии гуманизма? Но.

Во-первых, стихотворение написано в духе легенды об Андромахе - ни один историк не скажет правдива она или нет. Во времена Андромахи и позже, во времена создания теории досократической души, древние греки понятия не имели о гуманизме, а если б даже имели, сочли бы оный гуманизм нонсенсом. Миром правят боги, титаны и другие высшие существа, не говоря уж о судьбе, роке, ананке и прочих непреодолимых силах. Допустим, Андромахе нельзя помочь. А как же быть с другими несчастными? С лебедем, с туберкулезной негритянкой? Вызывать "скорую помощь"? Сейчас это легче сделать, нежели в эпоху Бодлера. Но несмотря на "развитый" гуманизм, количество несчастных только возрастает, несмотря на прогрессивную медицину, количество больных только возрастает. Смешно, скажут нам, если бы Бодлер написал стихотворение о защите животных или о сердобольных врачах. Верно и, тем не менее, поэт не мог не думать о вечной человеческой жестокости и об изначальном ужасе бытия.

Что заставляет "людей экипажа" (в не менее знаменитом стихотворении "Альбатрос") дразнить и мучить эту вольную птицу, случайно попавшую на палубу корабля?

"Едва его располагают на палубных досках,

Этот король лазури являет удивительно комичное зрелище:

Его огромные белые крылья, совершенно никчемные,

Тащатся по обеим сторонам, словно весла по ухабам".

Великолепное развлечение предоставляет матросам крылатый путешественник. К юмору скучающих матросов примешана изрядная доля жестокости. Души большинства людей отнюдь не гибко протяженны в досократическом смысле. В сферу их сочувствия едва попадают несколько друзей, любимых животных и вещей. Ко всему остальному они относятся настороженно и подозрительно. Разумеется, они радуются тяжкому положению птицы могучей и обычно недоступной. Альбатрос, еще недавно столь прекрасный, ныне безобразен и нелеп в своей неуклюжей безвредности: "Один тычет ему в клюв зажженную трубку, другой притворяется калекой, что изо всех сил хочет взлететь".

С каждым веком увеличивается деловая активность, с каждым веком возрастает уровень банальности, пошлости, скуки и равнодушия. Люди, у которых подобные качества преобладают, могут расчитывать на безбедную и довольно длительную жизнь. Но зачем им поэты? Сочинители шансонеток и куплетисты с лихвой удовлетворят их "эстетическую потребность". Когда-то, после казни английского короля Карла I, Кромвеля решили развлечь - так на сцене явился клоун - пародия на короля. Замечательная шутка! В стихотворении Бодлера не играет ли альбатрос подобной роли? В заключительных строках Бодлер конкретно сравнивает поэта с пленным альбатросом:

"Поэт напоминает властелина облаков.

Он одержим ураганом и смеется над молнией,

Но когда он изгнан в толпу, среди гогота и шиканья,

Он не знает куда девать свои гигантские крылья".

Он может стать игрушкой собственных, слишком человеческих эмоций, игнорировать или презирать толпу. Но, в отличие от лебедя, он не будет уповать на Бога. Он знает, что отверженность и несчастье - его судьба, и что он взыскан этой великой судьбой.

Анастасия Белокурова ОСТОРОЖНО, ДЕТИ!

"Дело N39" (Case 39, США-Канада, 2008, режиссёр - Кристиан Алверт, в ролях - Рене Зеллвегер, Джодель Ферланд, Иэн МакШейн, Каллум Кейт, Кристал Лоу, Джорджия Крэйг).

Одинокая и сердобольная сотрудница органов по опёке Эмили (Рене Зеллвегер) обнаружила на своём столе очередное дело. На этот раз речь шла о странной семейке, в которой отношения между родителями и девочкой Лилит (Джодель Ферланд) были выдержаны в стиле фильмов Руджеро Деодато. Вместо заботы и ласки папа и мама пытались сжечь своё чадо в гигантской духовке. И только оперативное вмешательство идеалистки Эмили спасло ребёнка от участи рождественской индейки.

Милая девочка Лилит попросила Эмили взять её к себе. После недолгих раздумий женщина добилась у комиссии разрешения опекать пострадавшую до того момента, как ей будет найдена новая семья. Идиллия продолжалась недолго. Постепенно Эмили стала понимать, что у психопатов-родителей были для неординарного поступка существенные причины. И совы совсем не те, кем они кажутся.

"Дело N39" стало голливудским дебютом немецкого режиссёра Кристиана Альварта ("Антитела"), который поражает своей работоспособностью. Всего через пару-тройку недель в прокат выходит ещё один любопытный фантастический фильм Альварта - "Пандороум" с Беном Фостером и Деннисом Куэйдом.

Нельзя сказать, что в "Деле N39" мы сталкиваемся с чем-то оригинальным. Всё это мы видели в кино и не раз. Интересно другое. В последнее время новости пестрят сообщениями об ужасах родительского воспитания: то кто-нибудь забывает младенца на заднем сидении автомобиля в жуткую жару, то избивает до полусмерти приёмного ребёнка. Или, например, сильные мира сего не могут поделить отпрыска (сойтись в цене) и выносят сор из избы на всю страну. Тема отношений между детьми и взрослыми сегодня как никогда актуальна. Одинокая женщина поддаётся слабости и берёт опеку над ребёнком. Он оказывается монстром, и его требуется убить. Чуток поколебавшись, она принимает решение. Моральные аспекты давно уже стёрты.

В 1976 году на экраны вышел испанский фильм "Кто может убить ребёнка?" режиссёра Нарцизо Ибаньеса Серрадора. Титры картины проходят на фоне военных хроник, на которых запечатлены дети. Демонстрируются ужасы концлагерей, действия американских солдат во Вьетнаме, а так же брошенные на произвол умирать от голода нигерийские малыши. Испокон веков, вольно или невольно взрослые убивают детей. Серрадор задаётся вопросом: что будет, если ребятки "включат ответку"?

Главные герои ленты - семейная пара прекрасно проводит отпуск на островах. Но в атмосферу самобытной экзотики постепенно вкрадывается тревога. Как это часто бывает в триллерах, герои предпочитают делать вид, что всё в порядке и плывут на соседний остров. Там они обнаруживают пустую деревню - такое ощущение, что люди совсем недавно покинули свои дома - лишь стайки детей беспечно проносятся по улицам. Постепенно герои понимают, что детишки убили своих родителей и теперь намерены разобраться и с ними. Постулат "Ребёнок не ведает, что творит" уже неактуален. Главный психологический момент - сможет ли взрослый человек нарушить табу современного общества и убить ребёнка?

В основу сценария "Кто может убить ребёнка?" лёг роман Хуана Хосе Планса "Детская игра", написанный в 1976 году. Годом позже Стивен Кинг выпустил "Детей кукурузы" - очередной бунт детей против взрослых. Там на юных жителей местечка Гатлин воздействовал кровожадный дух кукурузы Тот, Кто Обходит Ряды. Насильственная смерть ждала не только взрослых, но и приверженцев культа, которые согласно законам природы достигали 19 лет.

Еще раньше, в 1974 году в Штатах вышел стильный ужастик режиссёров Шона МакГрегора и Дэвида Шелдона "Дьявол, умноженный на пять"("Devil Times Five", 1974"), где происходили несколько иные события. Выжившие после аварии на заснеженной дороге пятеро психически больных ребятишек попадают на виллу к криминальному авторитету. Пока взрослые решают свои проблемы, детки начинают свои жестокие игры. Количество трупов множится. Но сможет ли взрослый человек нарушить табу и убить ребёнка?

Но раньше всех этой темой увлёкся замечательный писатель Джон Уиндем, написавший в 1957 году роман "Кукушки Мидвича". Книга была экранизирована дважды (в 1960 и 1995 годах) под названием "Деревня проклятых". Однако в случае с детьми английского городка Мидвич, как и с Лилит из "Дела N39", не говоря уже об "Омене", речь идёт не о человеческой природе. Взрослый пытается уничтожить зло, спрятавшееся за невинной внешностью очаровательного малютки. Наши же кинематографисты ещё сохраняют приличия - в нашумевшем трэш-хорроре "Юленька" герой Марата Башарова лишается позвоночника, но не нарушает нравственный закон. Чего не скажешь о японской "Королевской битве", где взрослые так устали от подросткового произвола, что заставили юных созданий безжалостно убивать друг друга. Впрочем, на этом, независимом от возраста свойстве человеческих существ, ещё в 1954 году, в "Повелителе мух" убийственно точно расставил акценты Уильям Голдинг.

Возвращаясь к "Делу N39", хочется обратить внимание на главное. После пережитого кошмара героиня Рене Зеллвегер никогда больше не рискнёт завести ребёнка. Ни своего, ни приёмного, ни рождённого из звёзд. Как не совершат этого и герои недавнего американо-канадского хоррора "Дитя тьмы", усыновившие девочку из России и впоследствии горько пожалевшие об этом. К пущей радости чайлдфри - сообщества добровольных бездетных - рождаемость сходит на нет. И это уже не тенденция. Это - руководство к действию.

Сергей Угольников АПОСТРОФ

Дмитрий Пучков. "Мужские разговоры за жизнь". - Спб.: Крылов, 2009. - 448 с.

Как говаривал в одном сериале персонаж Харви Кейтеля, "в наше время в людях ценили ум, а после Кеннеди - все захотели стать личностями". Что характерно - сериал переводил не Гоблин, но эту фразу можно было бы взять эпиграфом к его (точнее - переводчика Дмитрия Пучкова) книге. Ведь и феномен Goblin»a возник не на пустом месте, а стал реакцией на мутный период "демократических преобразований". В Советском Союзе иерархия переводчиков фильмов была выстроена очень чётко. Монополией на дубляж обладали работники "Мосфильма", а массив, которому не суждено было попасть на широкий экран, озвучивали отпрыски номенклатуры. Слом советской системы проката и экспорт латиноамериканских сериалов привёл к тому, что кинопродукцию, дублированную профессиональными актёрами, стало невозможно смотреть: из-за "эффекта наложения" зрители слышали интонации "Санта-Барбары" в любом импортном блокбастере. Обращение продавцов фильмов к "гундению" перестроечных видеосалонов ситуации не меняло, звуки прошлого воспринимались через образ деформированных "личностей", которые в недобрый час засветили свой способ мышления в телевизоре.

В немалой степени именно поэтому большими слоями населения стали востребованы фильмы с переводами, которые делал "тупой советский мент" по просьбе знакомых и друзей. Но, конечно, эта реакция не была бы столь яркой, если бы не возможность последующего расширения сферы деятельности. Новое время потребовало людей, относящихся к своей персоне с достаточной самоиронией, улыбаясь. Новый голос без пафоса начал наполнять фильмы другими смыслами, и постепенно стал изменять сами фильмы. Действительно, поделка про похождения благородных отморозков в фильме "Бумер" могла тронуть только чувствительные сердца инфантильных бройлеров. "Правильный перевод" Гоблина познакомил с актёрами, занятыми в гангстерской мелодраме, более вменяемую аудиторию, превратив попутно трагедию заблудшего криминала - в комедию о параллельном мышлении, без толпы неликвидной гильдии кинокритиков.

Нашёл своё место Гоблин и на просторах интернета. Организованный им сайт, на которые вывешивались правильные авторские переводы, превратился в самостоятельную дискуссионную площадку, по мотивам бесед на которой и стали появляться литературно обработанные сочинения. Конечно, книга, изданная на основе общения с посетителями интернет-форума, имеет понятные недостатки, но и они могут быть отражением исторического процесса. Например, ещё год назад во всех сетях была традиция обращаться с оппонентом на "ты" и матом, ничего личного, такой стиль. Теперь же (вероятно, из-за солидарной нелюбви к реформаторам русского языка) считается уместным делать замечания по поводу обращения на "Вы" с маленькой буквы. Книга Дмитрия Пучкова, как понятно, была сдана в набор до судьбоносных решений министерства образования, но и в таком, неполиткорректном виде, помогает восстановлению качеств, утерянных обществом за годы обработки "личностями" массового сознания. Гоблин, в принципе, не занимается воспитанием или убеждением посетителей сайта, и ведёт его исключительно для своего удовольствия, но для кого-то и простое просматривание сообщений и комментариев может стать стимулом прочесть что-то ещё. К примеру, учебник по логике, или историческую литературу, отличающуюся от помоев Сванидзе.

Конечно, нет ничего нового в афоризмах типа: "организованная преступность не имеет национальности, но организованные преступные кланы об этом не знают", но иногда и повтор не помешает; можно снизойти до интеллектуальных возможностей посетителей, убеждённых в том, что все проблемы сегодняшней РФ - могут решить короткоствол и американские законы. Иногда книга Пучкова создаёт впечатление перевода высказываний марионеток "из ящика" (которые являются образами фантазии) на ясные и доступные понятия, вполне по Шопенгауэру. И "советскому менту" это сделать проще, чем "одухотворённым гражданам". Как минимум, из-за знания, что стоит за пропагандистскими штампами и "идущими от сердца" обращениями писателей-фантастов. Процесс отчуждения от бреда про "общечеловеческие ценности" и прочих гуманистических соплей, забавным образом, становится в мутные времена возвращения на ТВ Кашпировского, не только более востребованным, но и необходимым. "Психотерапеуты" и сопли - это симптомы болезни, в одном случае - социальной, во втором - инфекционной. И от разносчиков заразы желательно отгородиться, всегда имея при себе носовой платок и средства гигиены. Конечно, было бы гораздо проще: надеть на телевизор марлевую повязку, или выпускать в эфир новости с одновременным закадровым переводом, но это уже слишком радужные мечты, с которыми на форум Дмитрия Пучкова лучше не заходить.

Андрей Смирнов ОТВЯЗ ПО АРМИИ ИСКУССТВ

Ляпис Трубецкой. "Культпросвет" ("Союз"), 2009.

Паровоз построить мало -

накрутил колес и утёк.

Если песнь не громит вокзала,

то к чему переменный ток?

Владимир Маяковский

Не прошло и года с выхода "Манифеста", а главная белорусская группа дала залп свежим альбомом. Сергей Михалок сотоварищи не дают расслабиться и давят на уши (и мозги) аудитории с хорошим постоянством. В год столетия манифеста футуризма "Ляпис Трубецкой" выпустил пластинку, которая продолжает линию, уверенно заявленную на альбоме "Капитал".

"Культпросвет" - дюжина крепко сбитых, остроумных боевиков; длительность пластинки - 35 минут, многими музыкантами признаётся за идеальный рок-формат. Хватает времени на полновесное высказывание, и альбом слушается на одном дыхании.