Вариации на тему: Избранные стихотворения и поэмы

Андрей Юрьевич Грицман

Вариации на тему: Избранные стихотворения и поэмы

К читателю

В эту книгу вошли стихотворения и поэмы, написанные за последние пятнадцать-двадцать лет. Большинство включённых в сборник вещей было опубликовано в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Арион», «Вестник Европы», «Новая Юность», «Зарубежные записки», «Сибирские огни», «Новый журнал» и многих других. Некоторые из этих стихов вошли в антологии. Большинство стихотворений последних лет и циклов публикуется в книжном варианте впервые.

Когда-то я начал писать стихи – во-первых, потому что не мог не писать, но также из-за того, что в своё время, в юности, не очень-то умел логическим образом высказать свою правду более «умным» или образованным приятелям и собеседникам. Со временем мне это стало удаваться образным путём, когда в свободном полёте метафоры то тут, то там сверкнёт истина, чтобы потом, исчезнув, оставить дуновение памяти.

Меня иногда спрашивают – где же твой дом? Конечно, родина – это Москва: мартовские ручьи на 2-й Мещанской; быстрины на Истре; серебряные сугробы на Кропоткинской по дороге от Дома учёных к метро у хлорированного котлована на месте храма Христа Спасителя; футбол в дворовой «сетке» у стадиона «Локомотив» и «Солнцедар» в подъезде у «Преображенки». Эти образы, каждый из которых имеет особый смысл и открывает дверь в своё «зазеркалье», можно выстроить в некий знаковый ряд, по нему ощутить вехи жизни.

Но дом образовался в конце концов и здесь, в Америке, и, подобно стране под названием «Москва», мы обрели новую страну – «Нью-Йорк», где тоже «каждый камень знает». Здесь выросли дети, вспыхивала любовь и настаивалась горечь. В двух километрах от места, где я сейчас пишу эти строки, покоится прах моей матери – в зелёном холме американского кладбища, больше похожего на ухоженный парк, в отличие от старых российских кладбищ, напоминающих мелколесье или садовые участки с заросшими малинниками. Когда-то я писал, что получаешь право на землю, когда в неё ложатся твои близкие…

В Нью-Йорке возникает чувство, что ты на месте, дома, всё открыто – и выход в Атлантику, а там и в Средиземноморье. И чем-то близкий новоанглийский хвойный север. Нью-Йорк – город перемещённых лиц, портовый город, пересадка, большой вокзал, с которого мы почему-то не поехали дальше, а остались, достали жареную курицу, выстроились в очередь за кипятком, – вот это и стало домом.

В моей книге нет социальных, политических или культурологических оценок. Но есть отражение развития sensibility (культурно-эмоционального внутреннего портрета героя), рассказ «о времени и о себе»: эмигрантское привыкание, обживание местности, любви и разлуки, восприятие культурного ландшафта многих мест, периодов жизни и судьбоносных событий, павших на последние почти тридцать лет. Это – Вашингтон и Нью-Йорк, Техас, Майами, Атлантическое побережье, 11 сентября, трагедия Нового Орлеана, Луизиана, множество переездов и расставаний, ностальгия по потерянному дому и привыкание к новому.

После первых пяти лет жизни в Америке ностальгия по утраченному дому стихла, и возникло чувство новорожденной бездомности, как бы второго рождения с генетической памятью прошлой жизни.

Мне пришлось долго ждать своего голоса. Но я дождался – и начал «говорить стихи» со своей собственной интонацией, и по-русски, и по-английски. Я почувствовал, что получил право голоса, и голос мой загрубел, «сел» и «сломался» в процессе коренного перелома, переселения и потери всего, что было домом… Поэзия – прежде всего отражение судьбы, исповедь. Это – глоссолалия души, попытка понять философию жизни (и смерти) при помощи созданного самим собой инструмента сенсорного, метафорического познания, посредством улавливания подспудного ритма как внутреннего, так и окружающей жизни. Улавливание этого ритма, периодичности, видимо, и является эмпирическим, субъективным поиском связи со Всевышним.

Более внимательный читатель заметит в текстах стихотворений исторические вехи в жизни Америки и культурно-географические «горячие точки». Этот несколько отстранённый подход, с одной стороны – инсайдера и активного участника здешней жизни, а с другой – внимательного лазутчика. Это позволяет рассказать русскому читателю о новом мире на его родном языке и на знакомом понятийном уровне.

И ещё: мой опыт стихотворчества на английском (мир, в который я залетел случайно двадцать лет назад) открыл для меня надъязыковый, «примордиальный» импульс поэзии, который выливается в речь. Сущест вует он как ритмически-звуковая эмоциальная прозрачная структура в горном воздухе поэзии до «оформления» стихотворения, на том языке, на котором душе естественнее рассказывать о своём житие. Лирическая поэзия – ностальгия по времени, сжатому в кристалле стиха. У нашего поколения переселенцев ностальгическая нота не обязательно имеет отношение к стране, к земле и т. п., а скорее к прустовскому «утраченному времени», ощущаемому «перемещённой душой», прошедшей таможню и улетевшей вместе с «перемещённым лицом» к другим берегам и далее – вверх по долине реки, к ничейной земле, в заповедник шумящих, безъязыких лесов.

Автор

Стихотворения

* * *

1

Декабрь по Фаренгейту. Леденеетлес. Сосед спешит за пивомв угловой. Вернее, в супермаркет.Головой я понимаю путаность момента.Закрыв глаза, все тридцать лет я вижу,как в медленном повторе на экране,в последнюю минуту, угловой.Пора расслабиться. Подумать:будь что будет, писать хайку.Так наворочено всего, что не понять —никто не виноват. Судьбав одно касание живёт с другой,потом летит. Лишь изредка,когда будильник будит,из сна плывут прозрачные слова.Вернее, даже не слова, а следвоздушный, словно в небесверхзвуковое дежавю.А ночью некому сказать: мне душно.Накрыться с головой и слушать.Я знаю сам: жалею, не зову.Так оказалось, что опустошеньенесимметрично по своей природе.Как зов без отзыва, как смертьбез отраженья, враждебноесгущенье одиночества, опущенногов быт, как в натюрморт,вернее, в этот стих о возвращенье:

2

«Паденье. Замороженный рассвет.Движенье, остановленное в фильме.В разреженном пространстве – струнный свет,застывший на завесе пыли.Пыль памяти. Июня бормотанье,что худшее в разлуке – возвращеньек тому, что не случится, потому,что не сбылось, но продолжаетжить воспоминаньем.Забытое осело слоем пыли.Лишь отголоски запаха сиренида в зеркалах мелькающие тенидавно пропавших лиц.На тёмных полках книгивидят сны о лесе.Ты изредка дотянешься до них,оставив пустоту в качающемся кресле.В тот час виднa слюда прозрачных лун,оттенки покаянья в сонных окнах.Пробравшись сквозь окрестные сады,прошелестев в пустом закрытом доме,где по углам воспоминанья глохнут,ты видишь прошлого безлиственные купы.Орешник свет струитна изумрудный купол,висящий меж прудом и старою скамьёй,где ты порой сидел устало.Дождь напевает песню птиц,ту, что давно молчаньем стала».

3

Я это знал десятого апреля,взойдя на хладный трап «Аэрофлота».Я думал, что мне больше не видатьеё лесов, полей и рек мазутных, её озёрглухопохмельных утром,где самый крепкий в мире коли-титр.Я думал, может быть, я и сойдуна лётное обугленное полетуристом в ярко-клетчатых штанах —обычный идиот-американец.И перепутав Третьяковку с Русским,и побродив по набережной Мойки,родных могил, конечно, не найду.Пройду по Пироговке, упадуна тот асфальт, где мы в футбол играли.Теперь там мрачный Фрейда институту той пельменной, где психоанализпрактиковали мы на девках наших.Они, крутя динамо, не давали, не понимая,что нас лучше нет.Теперь, три с половиной жизни после,сижу в кафе на ряженом Арбате,и слушаю Охотный звукоряд,и думаю: зачем я здесь сижу?Я знал: это ошибка – возвращатьсяк засохшим сотам восковой фигурой,храня в глазах потусторонний дым.А подойдёшь поближе – он густеети, постепенно превращаясь в слепок,становится глазницами у сфинкса,что навсегда притягивают взгляд.Наверное, долги за детство платят,в который раз бессмертно выходяв московское заснеженное поле,и каждый раз на сквере превращаясьв седого купидона-пионера(с комком у бледно-гипсового горла),сжимающего вместо горна лук.Я ждал тебя в условленном метро(что означало разрушенье дома)под циферблатом с ликом Фаренгейта,навечно перепутав города.О, только бы дождаться, ждать до лета,чтобы потом нам вместе затерятьсяхоть в Аризоне, в Юте, навсегда.Но поздно, холодно. Да и рукой податьдо той зимы: декабрь по Фаренгейту,озноб по Цельсию, заботы по-английски,советы доброхотов – лепет детский,а в снах – чудесных слов не разобрать.

* * *

Услышав голос тихий и глухой,остановлюсь с протянутой рукой,сжимая прошлогоднюю газету.Снег падает по направленью к летуи замирает где-то за рекой.Гудок оттуда хриплый и глухойвсё тянется без эха, без ответа.Я в сумерках ищу источник светаза городской невидимой чертой,давно уже от стаи той отсталый.Слетает незаметно снег усталый.Его ловлю я ртом,и, застегнув пальто,гляжу в незамерзающие лужи,гордясь лишь мне заметной красотой,и радуюсь:могло бы быть и хуже.И странно, что оставлена былаза рубежом осеннего стекларукой рассеяннойполоска этой суши.

Москва

Это я ни к кому.Закрываю глаза и плывув Карфаген моих зим,где посыпаны солью дворы,где татары живутс незапамятно-мутной порыи где в пять пополуднидавно уж не видно ни зги.Жёлтый булочной светна сугроба холодной муке,и в кромешности трубблеск летит по незримой реке.Там вглухую игралиу сытных парных кабаков.А теперь ты стоишьу трамвайных бессмертных кругов.Ты стоишь у прудов,на закраинах дуг голубых,на старинном снегу.Говоришь ты, но голос твой тих.Я тебя не встречални с друзьями, ни в школьных дворах.Лишь порой на семейныхобрамленных фото,что стоят на комодахв теперь опустевших домах.Там, где шарят впотьмахзвёзды, фары машинв тишине и при ясной погоде.Я тебя узнаю. Закрываю глаза и плыву,абонент всех сетей,по бездомной теперь Божедомке.Ты меня не ищини по спискам, ни в ликах витрин.Я живу далеко,у какой-то невидимой кромки.

Родная речь

И снова я ушёл в родную речь:«Сыр», «Хлеб», «Оргтехника»,Кинотеатр «Керчь».Туда, где жизнь свернулась на краю,там, где конечная,где я тебя люблю.Где я стою на ветреном углус брюнеткой ветреной,товароведом Женей,что ведает неведомый товар,с романом Шелдона.Короче говоря, другая эра.Странные картинызастыли в павильонах февраля.Чужие имена, дойдя до половины,вдруг замерзают.Гулкая земля звенит.И ржавая имперская зарятрепещет вымпеломнад очередью длинной.Но сделай шаг,и наполняет грудьгарь честности на пушкинских снегах,что светятся по далям околотка,и пригородный лес рисунком лёгкимплывёт в окне автобусной зимы.Грохочет дверь. Закончена посадка,и глохнущие близких голосаедва ли различимы, далеки.Родная речь из тьмы и тьмы, и тьмыза слюдяным стеклом в утробно-донном льду,где тщетное тепло моей рукиуже не оставляет отпечатка.

Непереводимое

Ждут, чифирят, канают, доят,стебают, пробуют на зуб,за зоб, мозги друг другу моют,жалеют, плачут и зовут.Базлают, льют, лабают, бдят,ждут, осаждают дверь лабаза,берут на понт, живьём едят,честят, зелёнкой жгут заразу.Ждут на перронах, мразь жуют,морочат, прочат – жив покуда,дымят, смолят, раза дают,ждут керосина, лета, чуда.Тончают, ждут, рука руку моет,на уши вешают лапшу,прут, заправляют, пьют и кроют,рвут антифризом, стригут паршу.Закосят, заметут и ждут,снуют, кусают, выжирают,дают потянуть, шкуру дерут,отлив, дрочат возле сарая.Сыреют, греют, ждут и жгут,подмётки режут и балдеют,потом годят и ни гугу,потом жалеют о содеян —ном. Тепло. Висит осенний свет,и стылый пласт листвы и тленазастыл в саду. И ты, присевна полусгнившее полено,вдруг вспомнишь,как прекраснее азалииждала нас жизньс цветами на вокзале.

Анатомия любви

Вен венок, «Медуза горгона»,arbor vitae, борозд корона,древовидная вязь мозжечка.По височной кости читая,за преградой, за чудным барьером,в веществе горделиво-серомдве мечты лежат, как чета.Сухожилий бережны пяльца,и нанизаны нежно пальцы,и затопленный сердца склеп,шеи ствол с кольцеваньем лет.Помнишь, в детстве покои мумий,сто костей известковых в сумме,где солей сероватый след.Сочащиеся грозди почек,средоточие мочеточникови седалищный разворот,перистальтики юркий крот.Замечательно ниспадая,лабиринты переплетаетв глубине слоистых пород.Кровяная сизая окись,слизистый купорос и пасынок волос,в темноте отсидевший срок.Фавна витиеватый рог,замерший, как усталый мальчик,всё бегущий во сне на даче:голенаст и членистоног.И змеящийся эпителий,пока тело лежит в постели,неустанно шуршит в ночи.Только тень на стене молчит.И кто знает, что с нею будет,когда шум случайный разбудити душа во сне закричит.

Конец столетия

Всё ярче листва на закате столетья, и странно,по-прежнему время вращать времена не устало,как карусель в цепенеющем парке перед закрытьемв час, когда тени сдувает с холодных скамеекбезжалостный ветер.Костры разожгли на углах, пешеходы подходят,и незнакомцы глядят в тебя пустыми глазами,как боги в музее.К счастью, пивные открыты,а в глуши не закрыты ларьки, далеко посевная,и три одичавших души согревает бутылка.Поют пролетарии песни последнего боя,но пива навалом, свалило начальство,и спорить уж не о чем больше.С праздником! Нас пригласили,отметь этот день, дорогая.Может быть, это последняя встреча.Кто знает?

Двойник

Я жизнь свою провёл в борьбе с тобойс тех пор, когда стоял на мостовойв морозном паре у родных парадных.Теперь опять с повинной головойя слушаю, что шепчет соглядатай.Но, Боже мой, на то ответа нет.И только сон, когда плывёт рассвет,мне уши затыкает мёртвой ватой.Прости меня, я не желаю зла.Но тычется дурная головав пустые руки, что не держат книгу.И, падая во тьму, воздушные слова,как блики, в никуда бегут по свету.И мой ровесник, собеседник мой,сидит передо мной, задумчиво-седой,молчит и курит, старый неврастеник.Хранит посулы телефон немой.Там был и третий, безупречный, нои мной, и им остался незамечени ускользнул полупрозрачной тенью.

Июнь в Москве

Пока ещё хоть местность узнаётвечнолетящим пухом.Да анонимно поезд позовётзнакомо-донным гудом.И это даже и не тот же звук,а слепок того звука, сгусток.Знакомо дышит предвечерний луг.Всё остальное пусто.Так зверь на память запаха идёт,не напрягая слуха.Я позабыл, как звонок небосвод,когда так тихо, сухо.Почти неузнаваем ближний лес:оскалы вилл средь сосен, но —суглинок, супесьи электрички дробный гон в ущельябезымянных улиц,где глаз не узнаёт проулков стык.Мёртв низких окон фосфор.И всё это исчезло за год, вмиг.Почти неразличимый материк,где только пух да запахдачных сосен.

* * *

Ситуация грустная, моя дорогая.Воздух распадается на хладные глыбы.Мы в них живём, оберегая —каждый своё, я, например – губы.Сколько лет я шепчу, прошу слова.Мы с жизнью всю жизнь говорим о разном.Я не прихожусь ко двору и каждый раз сноваищу полосу жизни, за которой – бездна.Но и к бездне глаз привыкает устало.Там что-то знакомое движется и мерцает:мешки, головные уборы, без конца и краятоска-пересадка, толчея вокзала.

* * *

По поводу ситуации, моя дорогая.Она, по-прежнему, грустная,по меньшей мере.Теряешь одну,приходит другая.Но каждый сам, в одиночку,боится своей потери.Что такое потеря?Поиски дома, пустое местов груди субъекта.Правоверные за менясправляют субботу,где угодно, а я, молодея,ношу по гостям грудную клетку.Как стареет женщина?Память о боли,крик: Филипп! – в окно,в горящую бездну.Забота о пыли.Мужчина стареет, как волк в диком поле,ища реку родную.Потом на пределе —видит душу свою, как маяк в тумане,плывущий, зримый, недостижимый.Корабль жизни проходит мимов мерцающем караване,и на борту неразборчиво имя.Что же остаётся?Глоток свободы. Приятие неизбежного счёта,счета, заботы, вечерняя почта.О чём, Всевышний? Дожить до субботы,До Рош Хашана, до Эрец —и там залечь ночью.Камень стынет медленно.Звёзды хрупки. Пахнетгорящим вереском, мусоромот Рамаллы, сухой кровью.Лежу один, поднимая к лунеозябшие руки, своему покою не веря.И на меня, тихо старея,глядят удивлённомасличные деревья,так и не узнав, что они деревья.

Сверстники

Что нас связывало?Трудно сейчас сказать.Наверное, некуда было деться.Под ногами плыл и дымился июльский асфальт.Уезжая, я так и не сумел проститься.Кто он был: школьный друг, собутыльник,соперник?Помню какой-то горчичный районный клуб,пыльный ветер, сдувавший пивную пенус потрескавшихся лихорадящих губ.Где он теперь, постоялец дурного сна?Когда рассветает – остывает моя тревога.Ещё была неизбежная, незабываемая – она —на дне моего високосного года.Говорили: нас трое! Распутицы жизнисплели и разъяли прозрачные узы.Весть обо мне потеряна на середине,да и они растаялив переименованных городахнесуществующего Союза.И вот я гляжу сквозь веки и прошу: усни.Только там до утра и возможны встречи.Когда клочья полицейской сиренывисят во сне на ветке сирени у истока ночи.

Возвращение

В этом городе бесполезны слова —всё там названо.Вспять привычно направленная река,свет её газовый.На промокшей извёстке граффити дворов,вонь подъезда.Без названья бездонного счастья покров,где мы вместе.Это маятник жизни, двуствольность судьбы,зазеркальность.Вот и нам навсегда суждено полюбитьнереальностьи несбыточность возвращенья в фантомную,чудную, чадную боль без возвратау трамвайных путей, у вокзальных ларьков,где двукратнопокидаю себя, на вагонном окне повисаюхимерой,под глоток, перестук, под гарь полосы,под Глиэра.Это место такое, что если глотнёшьвоздух встречный,он сочится потом всю жизнь из душиречью.

Ботанический сад

И снег, скользящий по листам агавы,и дрожь мимоз, и мыслящий тростникещё не рождены, и до весны —Москва на выдохе.В плену прозрачной лавыстаринный сад. У дальних парниковв снегу зимуют очертанья лилий.Сеть проводов на высоте легка,и бабочки ещё не появились.Растений чудных перечень течётиз рукавичной кутанности ранней.Тропических цветов зияют раны.Антуриума ярко-красный ротвсё тянется к аглаонеме нежной,коснувшись алламанды на лету,но тоньше всех дендробиум прелестный,и чист простой пафиопедилюм.А обоюдоострых лелий стеблис пятиконечниками розоватых тайнобручены с бегонией Беттина,Беттина Ротшильд, не «semperflorens».Я вижу, как выходит в тихий садмисс Томпсон бросить взгляд на клеродендрон,давно уже политый дядей Томом,с росой, крупнеющей на глянцевитом лбу.В то время как (лишь пушка зоревая), полковникУилксв хрустящем белом шлемевнизу акалифу ласкает жёлтым пальцем.Мы прятались в тропических лесахховеи Бельмора, вдыхаябезумный женский ароматгоффмании двуцветной.Акокантера пышная, пилея,фиттония серебряножильчатая,пиррейма Лоддигеза,эониум, элизиум, Эол.Кончалось всё агавой, бересклетом,японским садом с ярко-синим небом,эхмеей Вайлбаха и строгим молочаем.Вот перечень цветов. Фонарь и ночь.Шагает он, диктующий с листа.Она – у «ундервуда» с папиросой.Мороз, косые тени, полусон.Снег тянется на свет и липнет.В заснеженной, простуженной Москвелатинский перечень торжественных имёни запах эвкалипта.

Иерусалим

Колючий полдень.Преющий базар.И облако на бреющем полётенад городом —как талисман галута.Автобусный вокзал —разбухший лазаретвремён осады Яффы.Пыль. Гумилёва лик,мираж в жаре растаял,жить устав.Росою к ночи бисер на холмах.У входа в город – смена караула.На кедах – двух тысячелетний прах.Провалы дышатсыростью и гулом.Непоправимы образы и вечны.В известняке – квадрат окна:там юный мой отецв Йешиве вечеромодин застылнад книгой до утра.За каждой дверью —дремлющая бездна,прикрытая восточным покрывалом.Как декорация —всё бесконечно близко:Крым, Иордания, горизонтальный месяц.Я вышел из кафе, из-под навеса,но бабушки лицо в толпе пропало.

* * *

Так и болтаешься между TV и компьютером:Хоть шаром покати, хоть Шароном.С полуночи знаешь, что случится утром.Вчерашний вечер прошёл бескровно.Только солнце село в пустыню сухой крови.Мёртвое море спокойно, как в провинции «Лебединое озеро».Тени, как патрули, тают по двое.И вся земля – это точка зеро.Расстегни ворот, загори, помолодей, умойся.Прохладны холмы Иерусалима утром.Там сквозные, резкие, быстрые грозыобмоют красные черепичные крыши и без тебя обойдутся.Кому там нужны твои карма и сутра?К вечеру маятник ужаса застынет в стекле безразличия.Заботы затоном затягивают под надкостницу.Жизнь-то одна, и она – неизбежная.Вот она, жизнь твоя – места имение личное.Только крики чужих детей висят гроздью на переносице.

Пересадка

Фото: взорванный Франкфурт на фоне аквариума пивной,чёрно-белое фото на новом могильном камне.Сегодня небо – остановленное дно,но без В-52 в зоне разорванного заката.Я здесь – только тень. Случайная остановка.Пересадка на пути из прошлого в послезавтра.От семейного древа остались тольколистья писем, стены без тенейда заросшая лавка.Послезавтра сулит покойную волю.Tолько я не верю в его посулы.Здесь всё ещё дышит дымное поле.Тут небо обычно – облачный бархат.Мы здесь были недолго.Чёрной точкой на белом.Чёрно-белое фото: взорванный Франкфурт.

Рождественские стихи

От Вифлеема к лазаретуконвой прошёл до поселенья.Погас кремнистый путь. Вдалигорит звезда Давида.Безводным инеем наутросоль на поверхности земли.В долине – дым. Мангал горит.Радар с ракетой говорит.Гниение на дне пещеры,там сера адская дымит.И шпиль в бездомности безмернойстоит столпом, как символ веры.Подходит праздник. Пёстр базар.Поп раздувает самовар.Кто обнимает тротуар,кто из кувшина винотянет. Мерцает жёлтая звезда,и не смолкает никогдаструна в божественном диване.Под слоем вечной маеты:менял и клерков, пестроты,соборов, гомона и звонав туманной гавани кострывсю ночь горят. Из пустотыгудит норд-ост. Потом с утрадымятся башни Вавилона.

Утром

В тихой заводи получасачуть плеснуло судьбы весло.В полусонном глазу небесномстынет медленный самолёт.Пограничное пробуждение,скрытый сумрачный перелёт.Если свыкнуться с полусветом,слышно – кто-то тебя зовёт.Утро белое или серое,словно известь родильных палат.Незнакомая женщина Вератихим голосом говорит.Отвечает Надежда, а может,Руфь вздыхает, на миг ожив.С фотографии чёрно-белойулыбается Суламифь.

* * *

Близкое небо Вермонта.Тучи, идущие низко,за линию горизонта,за ледяные карнизы,за тонущие вершиныв остановившейся дали.Фермы, часовни, лощины,плотины в синеющей стали.День, погасая стынет.Тянется тень сегодня.Снег на ладони сына,тающий дар Господний.31 декабря 1993

Дорога номер один

Складская, слободская и пакгаузная,фабрично-выморочная,мазутно-газолиновая,обызвествленная артерияот ржавых Аппалачейсквозь бифуркацию тоскив бескровный тлен пустых мотелейи далее везде: в зелёный водоёмбегущих крон,ночных радиоволнуснувшей Атлантиды,где в обмороке улиц – фосфорбессонницы, невидимых и днёмперемещённых лиц.

Январь в Нью-Йорке

Ветер стих. Зайди за угол, передохни.Отпускает в груди. Вверху загорается уголь.Боль стихает. Всё одно, куда ни гляди.На закате: Луга, Бостон, Барт, Анн-Арбор, Калуга.Дым ложится в затихший окопный Гудзон,скрывая конечную сущность парома.Запретить бы совсем, сейчас как пойдут по низам…Все теперь мастера в ремесле покидания дома.Размозжи мою мысль, мою речь, эту грустьна волокна, частицы, впусти в этот город, как влажность.В общем шуме не слышно, кого назовут,да теперь и неважно.Лучше бы помолчать, когда нету и слов,слушать тающий шопот угасания пепла.Когда смотришь подолгу, Свобода подъемлет веслои Манхэттен плывёт в пионерское лето.Всё смешалось, разъято, позволено, разрешено.И ползёт, как безвкусный озон, безопасная зона.Все в прострелах мосты под ничейной луной,и дичает ландшафт без тени на полгоризонта.

Уездные заметки

Это такое время,когда видишь своё дыханье.Время, когда незаметновечернее освещеньепадает в тёмную нишуна платформу с часами,ставшими в полшестого,когда прошлое слышно —выйти и подышать.Там гештальт пассажировне по Юнгу и Фрейду,химеры Перова и Босхана жжёном льду с мочевиной,и станционный штакетникнадвое режет пейзаж.Мы проходим по шпаламк чёрному ящику почтыи посылаем письмасилуэтам о снах.Псы у бездонной лужитерзают бессмертную кошку.Прогулка становится драмой,крестным путём к киоску.Вечна тоска уезда.Холодновато, гулко.Отсвет Москвы за лесомот нас уплывает утром.

* * *

Летопись вздоха —глухой разговор:вяжется незаметный узор,зреет неизмеримое зренье.Мягко шуршит оседающий кров.Спящею кошкой прошлое дышит.Если прислушаешься – услышишьтихий янтарь застывающих слов.

* * *

Телефонный звонок из зиянья забвенья,где всё по-прежнему: трубка, чёрно-белое фото, обрезки ногтей,недочитанных книг вереница театром теней.Те же стены, с другими обоями, —обман зренья и света.Номера на обоях – коридорная азбука детства,чужого ремонта жирный розовый след.Блики лампы, гранит пресс-папье,твой бессмертный янтарь, Грин и Диккенс на полке,и кастрюля укутана в клетчатый плед.Я из школы пришёл, левая ноет рука —потерялась перчатка. В конце имени скачет «й».Зазвонил телефон – но и звук превращается в лёд.

Фото

Пейзаж живёт на дне пейзажа.Как ожидание – внутри.Ты точно ларчик отвори.Оттуда вылетает дваждыих отражением в окневдруг увеличенная в трираза – птичка, как надежда,(на дне мерцающем Куинджи)запечатлённая внутри.

Подводное плавание

Я значительно усовершенствовал техникуи научился нырять глубже.Теперь я могу достигать днаи проводить больше временис его обитателями.Я чувствую рассеянные холодные прикосновениябеспозвоночных. Большие рыбымедленно подплывают и заглядывают мне в глаза.Мне страшно и подумать,что там, за этим взглядом.Кончается кислород,и мне становится одиноко.Солнечные лучи растворяютсяв водных сумерках, и только донный натюрморт:раздавленная пивная банка,использованный презерватив,стреляная гильза —напоминают мне о доме.Я отталкиваюсь и плыву наверх,возвращаясь в сон.

* * *

Брожу по местам преступленияи, как Ходасевич, дышу:свободно, весенне-осенне.И как сумасшедший всё жду,что что-нибудь да случится.Летящая, словно взор,случайно-прекрасная птицапрокаркает свой приговор —до боли знакомого неба.Объявит, и я побредуот мест, где любили, налево,к заливу, к закатному льду.

* * *

Дальнее дыхание весны,облака невидимый полёт.Ночью электронный лёт звездыищет свой эфирный антипод.И пока молчанье долготыотражает падающий снег,площади полночные пусты:треск реле да блеск ночных планет.Некогда в воронежских лесахя один лежал – гуд проводовв нищем поле говорил судьбой.В сумрачных низинах таял страх.И теперь, когда седой глаголвыдаёт, как шубы, реквизит,воздух, пролетевший дальний луг,тихо из отверстия сквозит.Бессловесен мертвенный экран.Отсветы мерцают стороной.Но, как довоенная, с утра —сукровица снежная весной.

Селище-уголь

Селище-Уголь – это городок,верней, посёлок городского типа.Как все они – глухая слободаили курган надежды пятилеток.Урочище когтистое в лесах,торжок среди речных маршрутов,отрезанный от мира на треть года.С тридцатых – корпуса в три этажа,уборная на всех без переборок,остатки толя, жесть и остов псау края мокрой известковой ямы.Прилавки рынка, выцветший кумачфабрично-слободского изолятав дремучем логове калининских лесов.Там с бабушкой и дедом я провёлсвоё восьмое памятное лето —рождённый недалёко чужеземецсреди туземных северных племён.Как хорошо, спокойно и беспечно,поужинав втроём картошкой с луком,спуститься тихо одному к рекеи молотком рубить в карьере мелкомподатливый, слоистый известняк.Закат ложился в берендеев лес,погасшая река дышала с намиальвеолами тысячи озёр,не ведая начала и конца.Мой дед сидел у керосинки в кухне,глядел в закат и был смиренен,а впрочем, что тогда им оставалось? —трофейный подстаканник, Киплинг, трубка.Вокруг была вода, плотина, рыба,уже почти безжизненная шахта,здравпункт, контора в церкви и кино,откуда рокот «Сталинградской битвы»,по воскресеньям сотрясавший воздух,бесшумно падал на надречный холм,на дот, где надпись «RAUCHEN VERBOTEN»[1]предупреждала белок и вальдшнепови лешего, оглохшего от шумавремени, что в секторе КZзапрещено дышать эрзацным дымом.Мы собирали ягоды, грибывнутри кругов смертельной обороны,и топь доисторического лесахранила сталь всех сверхурочных смен.Мне снился мост с разрывами и дымом,и дед мой, окружённый в сером домена дальнем берегу, и бабушка зовёт,и он дошёл до нас и просит чаю.Мы снова были вместе, и теперья знаю: всё уже неважно.А прожитое после – отвлеченьеот главного: сидения на кухнев чудесном ожиданье у окна —когда закат зажжёт через минутупрохладную чернеющую бездну.Ещё я помню наш отъезд, рабочиху бора в ожидании трёхтонки.До станции примерно три часа.В последний раз я видел эту водучешуйчатых озёр и в тёмном небетекучий конус дальних диких уток,ушедших безвозвратно тенью судебв бездонное отверстие луны.

* * *

Л. Г.Бытиё – тихий люкс нежилого отелянад скелетом вокзала.Долгий транзит у голландской, индейской реки.То, что сегодня не досказала, долетит —продолженьем руки,указаньем на временный выходиз безумья, квадратного ночью.Я вот всё думал, что это лишь выдох.А это – жизнь, как и есть она, впрочем,где всё по крошкам: табак, хлеб и мелочь —на безличной поверхности быта.Как ни прикидывай – не получилось.Но выясняется: ты не убита.Ты лежишь на краю тёплой бездны,названной – одиночеством ночью.Или покоем? Судить бесполезно.Каждый себя доживает заочно.Так вот и я; оживая помалу,впрок берегу затвердевшую данность.Мёртво губами шепчу все условияи прижимаю к себе одеяло.

Прогулка по родному городу

Я засыпал под угасанье гимна,когда окно в глубоководном, зимнем,начертанном свеченье фонарятонуло в завихренье февраля,и за Кольцом остывшая зарянедвижимо плыла в вокзальном дыме.У трёх вокзалов, у трамвайных линийкоростой покрывал чернильный инейу тени Косарева грудь и козырёк,лахудру пьяную и Ленина висок,суконного прохожего мешок,транзитного, из Харькова в Калинин.Свечение вечерних позолот,усталого стройбата дальний мат.Шальной таксист под мёртвым светофором.В его кабине фауна и флора,бычки и водка для ночного спора.Час ночи. Перекрытый переход.Охряный ряд казарменно – петровский:Лефортово, Девичье, Склифософский,на Сухаревской в будке – постовой,внизу под ним алкаш на мостовойс профузным матом, с болью грыжевойв снегу солёном ждёт транспортировкив кишащий сумрак городских больниц.Травмпункт, барокко, в голубях карниз,сортир прокуренный с обрывками «Вечерки»,где в душегубке хлорного угарасукровица ночного разговора,под гаснущие вопли рожениц.Гниющее нутро больших палат,безжизненный анабиозный сад,сугроб, прожжённый щелочным раствором,забросанный карбидом, беломором,у бани столб синеющего парависит, не в силах тронуться в полёт.Торжественная морга тишина!Соль, сахар, яйца, спирт, чаёк. Лунавзирает тускло в стрельчатость часовни,и бой часов застыл старинно-ровный.Здесь, в вековой листве, у самой кромкиложится тихо благодать на насс прозектором, бессмертным диагностом,лелеющим на цинковом подносестаринную кунсткамеру хвороб:испанка, шанкр, скрофула, аортшагреневость, рахит, сап, гумма, зоби мягкие, слоящиеся кости.Потом вдоль Самотёки в донных трубах:Цветной бульвар, палатка «Субпродукты»,по Сретенке – кинотеатр «Уран»,«Комиссионный», над Донским тяжёлый дым,трамвай, ломбард, тюрьма, «Узбекистан».Прогульщика божественное утро.Квадратная кирпичность старых школ.Сардельки, горн, фамилии на «Л»,и тригонометрическая пытка,гипотенуза, катет, тёмным утромсухие пальцы логики событий,бессмысленно ломающие мел.Ступеньки, уголь, школьный задний двор,сыр «Новость», «Старка», лето, комсомол,кусты, где отметелили Косогои где сломали целку Карасёвой,площадка с сеткой, где я как-то слевазабил через просвет свой лучший гол.Бездомный свет заброшенных квартир.Давно закрылась медленная дверь,ведущая в страну зеркал разбитых.Старуха с неводом, старик с её корытом.Всё пусто, гулко, настежь всё открытопод выцветшим плакатом «Миру – Мир!»

* * *

Мне хотелось узнать, почём треска,и хотелось узнать, почему тоска.А в ушах гудит: «Говорит Москва,и в судьбе твоей не видать ни зги».Так в тумане невидим нам мыс Трески.Мне хотелось узнать, почём коньяк,а внутренний голос говорит: «Мудак,пей коньяк, водяру ли, “Абсолют”вечерами, по барам ли, поутру —всё равно превратишься потом в золу».Я ему отвечаю: «Ты сам мудак,рыбой в небе летит судьба!И я знаю, что выхода не найти,так хоть с другом выпить нам по путии, простившись, надеть пальто и уйти».«Не уйдёшь далеко через редкий лес,где начало, там тебе и конец.Так нечистая сила ведёт в лесу,словно нас по Садовому по кольцу,и под рёбра толкает носатый бес».Там, я вижу, повсюду горят огни,по сугробам текут голубые днии вдали, у палатки, стоит она.И мы с ней остаёмся совсем одни,то есть я один и она одна.

* * *

На чужом полуострове сердце спокойнее дышит.Там лежишь, как на дне, и себя только слышишь.День проходит, как пасынок ночи,как боль по погоде.Ты приходишь, стоишь, словно звук Пастернакана мёрзлом пороге.Не понять, не остыть, нe оставить:откуда всё это берётся?Это сердце, напившись прибоя, медлительно бьётся.Память вьётся плющом по чужому фронтону,по фронтону голландско-кирпичного дома,тщетно в мире ища очертания дома.Слышен шорох плавней Каролины,дыханье прибоя.Постоишь на пороге и сновасливаешься с морем.С морем в зоне воронки,опасно напрягшeйся ливнем.Ожиданье напрасно, но жизнь —oжиданье, и в нёмнарастает загадочный гуд,как в детской трубе водосточной.Так прощаются с детством всю жизнь.Но и это – заочно.

Сентябрь в Нью-Йорке

Опадают пепельные лицаoсенью в Нью-Йорке.Асбестовое солнце не гаснетни днём, ни ночью.Многоглазая рыба на суше —взорванный остров.Крыш чешуязарастает цветами.В гуде сирен —безответное небо.Сумерек астма —в аспидном кратере порта.Люди бредут на пожар.Рыбы плывут – где поглубже.Парки пусты на рассвете,и только колеблемо ветромнежное полепроросших под утро сердец.2001

Шереметьево

Так широка страна моя родная,что залегла тревога в сердце мглистом,транзитна, многолика и легка.Тверская вспыхивает и погасает,такая разная – военная, морская —и истекает в мёрзлые поля.Там, где скелет немецкого мотоциклисталежит, как экспонат ВДНХ.За ним молчит ничейная земля,в аэродромной гари светят бары,печальных сёл огни, КамАЗов фары,плывущие по грани февраля,туда, где нас уж нет.И слава Богу. Пройдя рентген,я выпью на дорогус британским бизнесменом молодым.В последний раз взгляну на вечный дымнагого пограничного пейзажа,где к чёрно-белой утренней гуаширассвет уже подмешивает синь.

Дачное

Давай пройдёмся по садам надеждыЕлены, Ольги. Там, где были прежде.Туда, где ждёт в траве велосипед.Где даже тени тянутся на свет,опережая ветви.Где за малиной потный огородсам по себе загадочно растёт.Забытый мяч подслушивает сонно,как кто-то там топочет воспалённов смородине: Лариса не даёт.Где рыжий кот на жертвенную клумбунесёт души мышиной бренный прахпо вороху газет у гамакаи чуткой лапой трогает слегкав газетной рамке Патриса Лумумбу.Плывёт с небес похолодевший свет,предметам на лету давая форму.Электропоезд тянется в Москву,тревожа паутину и листвуосины праздной у пустой платформы.

Овощная база

Гниль овощехранилищ. Грузовикна чёрном льду нетронутой дороги.Солдат у крана просит закурить,недавно рассвело.Kомки ворон последнего призывазастыли на провисших проводах.Зима стоит на мёртвом поле в простом платкесреди кочнов капусты.Две колеи (в одной из них ботинок)ведут на свалку, в глинистый овраг.Вдоль длинного бетонного заборамеридиан электропередач гудит бездонно.Пар изо рта пролитым молокомвверх утекает, в полое пространство.Ноябрь.

В аптеку

Умирал сосед по дому:м. рождения – Даугавпилс,г. рождения – четвертый.Посылать за смертью «скорую»!Я бегу в аптеку – вниз.Кислородная подушка,запах камфоры и свечи.«Может, что-то съел на ужин?»«У кого-нибудь есть спички?!»Гимн заканчивает вечер.За окном слезам не верят,только снегу. Материкнедвижим, от пепла серый.Или от небесной пыли.И одна звезда горит.Станция метро закрыта.С непокрытой головой,в форме статуя у входа,невзирая на погоду,шлёт колонны на убой.Там по мокрой мостовой,по Кольцу вели когда-тонемцев пленных поутрув глинистый, бездонный кратерстроить дом, где ПТУ,где дежурная аптекапахнет йодом и судьбой,где в апреле пахнет снегом,и на перекрёстке веказамерзает постовой.

* * *

Смеркается. Совсем стемнело.Долина жизни как пейзаж Куинджи.Луна покрыла местность чёрным мелом.Не видно флоры, фауны не слышно.Рыбки уснули в саду, птички заснули в пруду.Страшно без джина и тоникагрешникам в скучном аду.A четырём алкоголикам —славно в Нескучном саду.Я и сам в таком же положении.Скушно, девушки!Где же вы, светлые?Детства слепое телодвижениеперетекает в забвение нежное,с давнего Севера в сторону южную.Там вечерами течёт чаепитие.Я уже шаг этот сделал последний.Это такие места, где пришельцы,прошелестев сквозь пальцы событий,из-за стола исчезают бесследно.

* * *

Я – пейзаж после битвыв стране, оставленной утром,где проходят войскав пыли пяти континентов.Стекленеет листва.На ветвях – воздушные змеи и ленты.Воздушные замки – в снегудо второго пришествия лета.Я – судьба пересохших ручьев, подлесков,бездонных оврагов,поселений, где ходят к могилам врагов.Чёрный ветер полуночишелестит улетевшей бумагойнеотправленных писем.Светлый ветер забвенья играет травоюна стыках железных дорогв глуши городов.Пахнет гарью, сиренью, железом и солидолом.Безногий посыльный за пазухой греет письмо.Я смотрю на карту метро, как антропологблизоруко и долгоглядит на скелет в берлоге лаборатории,не слыша посыльного, что стучит третий векв слюдяное окно.Здесь темнеет к утру,и я наконец засыпаю.Снится женской души сквознаялетящая ткань.Я – пейзаж после битвы в стране,где снег выпадает лишь к маюи где на воскресеньевыпадает последний наш день.

Долина Дуная

По этим городам проходит полосане отчуждения, но отреченья.Разреженная гарь в осеннем небеза медленной рекой плывёт на север.Темнеет рано, и октябрь бесшумносжигает виноградники в долине,где торжествует осень Нибелунгов.Под лёгкой пеной плещущей сонатысмертельно тлеет слой пивного сусла.Осела гарь, невидима и вечна.Гнилые зубы одиноких башеноскалом возвещают о победе,и тени смотрят из сырых провалов.А мы, как соглядатаи, следимиз маленькой таверны, что напротив,за толпами туристов из центральных,холодных, аккуратных, чистых штатов,что в клетчатых штанах бредут по замкам,торчащим, как значки на крупной картепо радиальной зоне разворотагвардейских дымных танковых дивизий,рассеянной по городам и весям,давно бездомнойЮжной группы войск.

Майами

Пластик пальм. Арт-деко тарелки неба.Зубчатый берег, расчерченный в перископе подлодки.Это – субтропики, волновое безумье прибоя.В белых штанах джентльмены удачи встречаются редко,всё больше на яхтах. Изжога курортного сброда,биваки ортодоксов у хлорной лагуны бассейна.Сколько уже поколений бредут из Египта?В прохладных стерильных коробках гнездятся колена.«Радио Марти» трубит в свои ржавые трубы,но ароматны «Кохиба», «Корона», вообще контрабанда.Татуированы торсы, проколоты губы,но вечерами в Майами, как на Мид-Весте, безлюдно.Всюду растут метастазы торговых империй,и доживают свой век хиппари и жертвы фашизма,голуби спида воркуют, потеют хасиды,спят на верандах с погасшей сигарой солдаты Батисты.Над Гуантанамо невероятна погода,там истекает голодным желаньем Гавана.А на Ки-Вест по-испански болтает команда.В этих искрящихся водах,в дали океанабез предупрежденьяогонь открываетбереговая охрана.

Северный Мэйн

За Бангором длятся перегоны,как радиоволны, за границу.А оттуда пахнет хвойным лесоми эспрессо, и «Наполеоном».Пробегают к гибели олени.Голубика виснет, словно Кольский.Все плывёт на фоне бледно-синем —ткань мазков глубоких, но не резких.Брошенные лесоразработки,домик Легиона в паутине.Шоферюги пьют, как в Мончегорске,у костров – и поджигают шины.Tлен. В ничьих садах дичают души,глубина амбаров пахнет гнилью.Сыпятся бобровые плотины,и грохочет лесовоз всё реже.«Дизель», «Субмарины» и «Оружье»,[2]перекрёсток, лавка и шлагбаум.Дальше от дороги гул всё глуше,тише будет в доме деревянном.Выйдешь: осень с выдохом морозным.Чудится, что Фростхрустит в лесу, бормочет.

Даллас

Это было в городе одного убийства.Там дороги дышат густым мазутом.Парусина неба над чахлым лесом.Духота, как слизь, даже ранним утром.Безымянных прерий безмерна зона,и прогоркла почва, но нефтеносна.Из низин выдувает память, новиснут дыма обрывки на ржавых соснах.Далеко до Багдада, и звёзд не видно.Но ночами ясно, что после жизнитак и будет. Угрюмо молчит Отчизна,и койоты рыщут по балкам гиблым.Только вдаль пролетят светляки на джипах,опалённые едким мескитным ветром.И зовёшь сам себя один до хрипа,но беззвучным криком на пару метров.Здесь оружье в чехлах готово к боюнезабвенным правом свободных гражданна защиту дома и утоленье жаждыи на небо, что нехотя служит кровом.Там я думал о дальнем, детском правена потерю дома, на запах дыма,на дыханье ночью той, что слева,вдруг сказавшей моё, засыпая, имя.

Футбольное

Валентину Бубукину,

бывшему капитану московского «Локомотива»

Осиротели поля в тишине удушающей лета.Кончились игры, и гулко оглохли трибуны.Всё исчезает: хот-доги, доходы, и славак Богу летит на боинга блещущих крыльях.Камеры гаснут, пустеют поля из асфальта.Кубок футбола наполнила страшная крепость.В ней Марадона растаял в клубах эфедрина.Как далеко его бросила ты, Аргентина!Помню, когда-то я, маленький (горло в ангине),жадно следил в Подмосковье за летом в Стокгольме.Ни о стокгольмской постели, ни о «Красной пустыне»я и не знал, да и не было их и в помине.Юный Пеле комком сухожилий и кровишведам грозил, никогда не прощая ошибки.Но и тогда по трофейному радио слепомы распознали рисунок его кольцеваний.Франц Бекенбауэр, Круиф и Чарльтон точнейший,мудрый Копа, Поркуян и тигр с Куры, Метревели.Ткань бытия истончается на заветном диване.Кончилось время игры, и экран в электронной метели.Что же мы здесь разорались на дальней окраине мира,в странной стране феминисток, стряпчих, бейсбола, —им не понять угловой и стремительный дриблинг.Имя твоё для них звучит полосканьем, Бубукин!Братья-болгары, вашу я стойкость восславлю.Не устоял перед вами железный германец.Сербы-коммандос стреляли по небу, покуда британеци галл смирно следили за ходом ристалищ.В этой стране мы – как орден, масонское братство.Что им молитва Ромарио после смертельного танца.А уж до конной милиции у стадиона «Динамо»им – как до лампочки в склепе родного подъезда.Помнишь, врывались с мячом мы со снежного полявыпить воды из-под крана, пьянея от тестостерона.Мы, повторяю, посланцы незримой державы.Кончилось время игры, и под рёв стадионаБаджио гордый упал в траву Пасадены!Чемпионат мира по футболу 1994 года

Письмо от Нэнси

Моя жизнь протекает как обычно:заботы, поддержание очага, борьба со стихией.Жуки поели настурции,которые я бережно растила из семян.Пришло время сбора нападавших яблок.Они лежат вперемешкус замёрзшими мышиными тушками,добычей нашего кота.Сколько ни сгребай листву,земля становится жёлто-бурой к утру,будто никто тут никогда и не жил.Последнее время ветры вносят полный хаос,газон усыпан сломанными ветвями и похожна перекопанное кладбище деревьев.Холодная ранняя осень нагрянула,и теперь кажется, что мы проведём остаток жизнина дне истлевающего лиственного моря.Однако отъезд и побег от домашних заботникакого покоя не сулят:одевать детей, наскоро естьв придорожных кафетериях, переругиватьсяс мужем в машине по поводу семейного бюджета,сдерживать мочевой пузырь до последнего,съезжать с шоссе в незнакомые городки,спрашивать дорогу у местных жителей,заглядывать в их глаза, жалеть ихза то, что у них такая жизнь,как и они, наверное, жалеют нас за нашу,лежать в ничьей постели в мотеленочью с открытыми глазами,сквозь наглухо закрытые окнаосязать запах стерильных поверхностей,мёртво-синего квадрата воды во дворе,слушать дыхание большой реки,несущей свои водысреди незримых тёмных холмовдо самого конца,туда, где начинается бесконечность,где океан сливается с небом,тлеет восход и где не надовставать утром и будить близких.

Ночь

Часа в четыре,когда уснули мысли о налогах,о подвигах, о доблестях, о сексе,возникнут в предрассветных городахи в отдалённых весяхи поплывут невидимые волны.Они пройдут по сумрачным хайвеям и разобьются,как школьниками битые бутылки,только бесшумно.Бомжи зашевелятсяи захрипят на рваных одеялах.Патруль очнётся в дремлющей машине,коснётся рации и кобуры.В «колониальном» доме, третьем с краю,постройки девятнадцатого годаона во сне вздохнёт и улыбнётся,протянет руку: три часа,а через три часа, когдаPink Floyd взорвёт эфирна середине длинного аккорда —она проснётся и подарит деньещё двум-трём привычным подопечным,озябшим за ночь.

* * *

Отчаяниеотходит слоями,кожурой печёного яблока.Вот тебе и семейная жизнь,оладьи, яблочный пирог,остывающий на скамье. Осеньшелестит жестью. Пространство,разрезанное хайвеем,заваливается в Нью-Хемпшир.Дартмут – холодный кристалл —застыл посредине.Дитя неизвестноесмотрит в свою жизньиз ниоткуда. А покаподайте алкашуна вечернее веселие.Верней, на заклание —подателю сего, того-сего,на трансатлантическом расстоянии.До первой метели,когда отчаяниезавалит его всего.

* * *

Я её знаю давно,ещё до первого выбора,до шапочного разбора.Родное, родина, родинка.Вот мой дом,вот моя родина:стрелка, развилка.Чай остывает.Моросит.Спаси, Господи,раба твоегоото всего.Ей-богу, это не я —это судьба,переодетая контролёромв вагоне. Следующая станция —Скоротово.