Помоги проекту - поделись книгой:
Каким-то образом его клиент знал и об этом. Перебросив за плечо «ХМ8», Гретнер разложил на полу нейлоновую сеть и вместе с одним из боевиков поднял и перенес на нее ковчег.
— Все, уходим, — скомандовал Конти.
Через брешь в стене они вернулись назад, в мечеть. Прежде чем подняться по лестнице, Конти забрал у всех респираторы и засунул в рюкзак.
Выбравшись на эспланаду, он внимательно осмотрелся и убедился, что оставленные им часовые на своих местах, в густой тени. Конти сделал им знак рукой, и оба рванулись вперед.
В это время на эспланаду подтянулись остальные бойцы.
Несколькими мгновениями позже силуэты часовых мелькнули в пролете Мавританских ворот и тут же откатились назад под автоматным огнем с открытой площадки, расположенной ниже.
Мгновение тишины.
Отдаленные крики, затем — снова стрельба.
Жестом приказав всем оставаться на местах, Конти подбежал к воротам, упал и на локтях подполз к проему. Вглядевшись вперед, он увидел невдалеке множество израильских солдат и полицейских, отрезающих все пути вниз, к площади Западной стены. Видимо, кто-то либо обнаружил двух убитых солдат СБИ, либо услышал взрыв.
Израильтяне затаились, выжидая, когда они начнут движение. К Храмовой горе были и другие пути, и Конти быстро просчитал вероятность иного варианта отхода, но он не сомневался, что СБИ направит подкрепления и туда. Прочесать плато не займет у них много времени.
Еще он понял, что взятый напрокат автофургон, припаркованный в долине Кидрон, использовать нельзя. Повернувшись назад, он махнул часовым, чтобы они возвращались к группе.
Подбегая к мечети Аль-Акса, Конти сдернул с пояса воки-токи.
— Альфа-один, ответьте! Прием.
В ответ — лишь шум и помехи.
Он отошел от стены мечети, полагая, что она препятствует нормальному приему.
— Альфа-один?
Сквозь треск едва слышалось прерывистое бормотание. Конти вновь нажал на кнопку передатчика:
— Если вы меня слышите, план меняется. Мы под обстрелом. — Повысив голос, он тщательно проговорил следующую команду. — Подберете нас на юго-западном углу эспланады Храмовой горы, у мечети Аль-Акса. Прием!
Пауза.
Треск разрядов, затем слабый хриплый голос:
— Принято. Уже в пути. Конец связи.
Конти подавил вздох облегчения. Прямо над зазубренными вершинами горного хребта, к югу, на фоне темного неба он разглядел черную тень.
Вертолет быстро приближался.
Конти перещелкнул режим стрельбы «ХМ8» на автоматический, активизировав гранатомет, остальные боевики сделали то же самое. Он знал, что израильтяне только в крайнем случае откроют по ним плотный огонь, опасаясь нанести разрушения этому священному месту. Однако его люди не проявят ответной любезности.
— Этих парней надо отбросить, чтобы расчистить путь отхода, — скомандовал Конти, и по его сигналу наемники компактной группой бросились к воротам с винтовками наперевес.
Стрекот лопастей вертолета привлек внимание израильтян, большинство из них задрали головы к небу, глядя на черную тень, быстро скользящую к Храмовой горе на малой высоте.
Из укрытия на полуразрушенной стене Конти и его люди открыли плотный огонь по солдатам. В считанные секунды восемь из них были уничтожены. Остальные израильтяне заметались по площади в поисках укрытия, но по лабиринту узких улочек из прилегающих Мусульманского и Еврейского кварталов к месту перестрелки уже подходили подкрепления.
Над юго-восточной оконечностью крепостного вала показался «блэк хоук» ВВС Израиля — фюзеляж, окрашенный в камуфляжные цвета пустыни, на мгновение смутил солдат СБИ. Но Конти также видел и группу людей, пытающихся занять более выигрышную позицию у юго-западного угла вала. Внезапно справа от него англичанин Дуг Уилкинсон, боевик из Манчестера, резко дернулся назад, выронив «ХМ8», и схватился за плечо.
Прижав указательный палец ко второму спусковому крючку винтовки, Конти сосредоточил внимание на скоплении солдат внизу и выстрелил. Граната вылетела из подствольника, дымом и оранжевыми искрами прочертила в воздухе дугу и взорвалась, взметнув в воздух осколки камня. Огненный вал, скрежет обломков и визг шрапнели обратили израильских солдат в паническое бегство.
Лопасти вертолета свистели уже над самыми головами боевиков, поднимая тучи пыли. Наконец «блэк хоук» коснулся земли.
— Все туда! — заорал Конти, махнув рукой в сторону вертолета. — Груз на борт!
Отступая от ворот, он заметил на другой стороне Храмовой горы, между кипарисами еще одну группу солдат СБИ, быстро приближающихся и охватывающих территорию вокруг Купола Скалы.
«Вот-вот отрежут!» — промелькнуло в голове.
Ковчег мгновенно погрузили, следом на борт забрались его люди. Пробегая под винтом, чтобы запрыгнуть в вертолет, Конти пригнул голову.
Под плотным обстрелом «блэк хоук» оторвался от земли и стал быстро удаляться от Храмовой горы. Пройдя на бреющем полете над долиной Ха-Эла, он понесся над бесплодным простором пустыни Негев, взяв курс на юго-запад. Машина двигалась намного ниже «уровня зрения» радаров, но даже на больших высотах, благодаря потрясающему искусству пилота и великолепной маскировке, засечь вертолет было бы практически невозможно.
Через несколько минут показались огни палестинских поселений вдоль сектора Газа, но вскоре пляжи Газы быстро сменились темным простором Средиземного моря.
В восьмидесяти километрах от израильского побережья на волнах покачивалась двадцатидвухметровая моторная яхта «Хинкли», построенная по спецзаказу, ее точные координаты были занесены в память бортового компьютера вертолета. Снизившись, «блэк хоук» завис над палубой.
Экипаж «Хинкли» бережно принял с вертолета ковчег, затем на яхту по тросу спустилась команда Конти. Уилкинсон крепко прижимал к боку раненую руку, когда Конти пристегивал его к карабину троса. Судя по всему, рана была неопасной. Когда Уилкинсон очутился на палубе, Конти завершил переход команды на корабль.
Установив автопилот на режим неподвижного зависания в воздухе, пилот — человек Конти — покинул кабину, переступив через тела двух израильских летчиков. Эти люди сегодня вечером вылетели с базы Сдэ-Дов в обычный разведывательный полет вдоль египетской границы, ничего не зная о вооруженных людях, затаившихся в хвостовой части машины.
Благополучно приняв на борт груз и пассажиров, «Хинкли» взревела двигателями и стала медленно набирать скорость. Конти зарядил гранатой подствольник и поднял голову — вертолет был в пятидесяти метрах позади. Мгновением позже новейший образец американской военной техники разлетелся на куски, озарив ночное небо огненным шаром взрыва.
Яхта уже набрала крейсерскую скорость в двадцать два узла, держа курс на северо-запад.
На сегодняшний вечер боевые операции закончены. Как и предвидел Конти, израильтяне оказались абсолютно не готовы к организованному скрытному нападению. А беспорядочная стрельба и серьезные потери — всего лишь уместный повод увеличить его вознаграждение.
Понедельник
Три дня спустя
Как только капитан лайнера компании «Эль аль» объявил о начале снижения на подлете к аэропорту Бен Гурион, Разак бен Ахмед аль-Тахини повернулся к иллюминатору и увидел, что синь Средиземного моря под лазурным, без единого облачка небом сменилась серо-желтым ландшафтом пустыни.
Вчера у него состоялся тревожный телефонный разговор. Без каких-либо подробностей, просто срочный вызов. ВАКФ — мусульманский совет, выступавший в качестве хранителя-куратора и попечителя Храмовой горы, — требовал его немедленного вылета в Иерусалим по чрезвычайно важному делу.
— Сэр… — Приятный голос вывел его из задумчивости.
Разак отвернулся от иллюминатора и встретился взглядом с молодой бортпроводницей в темно-синем костюме и белой блузке. Внимание Разака привлек значок «Эль аль» на ее лацкане — звезда Давида с крылышками. «Эль аль» в переводе с иврита означало «ввысь», «к небу». Еще одно напоминание о том, что Израиль контролирует не только сушу.
— Пожалуйста, приведите спинку кресла в вертикальное положение, — вежливо попросила стюардесса. — Через двадцать минут мы совершим посадку.
Разак вырос в большой и очень дружной семье в Дамаске и был старшим из восьми детей. Он часто помогал матери по хозяйству, поскольку отец его, занимавший должность посла в Сирии, постоянно находился в разъездах. С помощью отца Разак начал свою политическую карьеру как посредник между соперничающими группировками суннитов и шиитов на территории Сирии, а затем и по всему арабскому региону. Позже он получил политическое образование в Лондоне, после чего вернулся на Ближний Восток, где круг его обязанностей расширился, вобрав в себя дипломатические миссии в ООН и посредничество между арабскими и европейскими бизнес-партнерами.
Вот уже почти десять лет Разак вплотную занимался наиболее серьезными проблемами исламского мира, поневоле становясь все более влиятельной политической фигурой. Ежедневно сталкиваясь с радикальным фанатизмом, террористическими актами и оголтелыми атаками на глобализацию, он отлично понимал, что сохранять святость ислама в современном мире делается все труднее. И хотя Разак стремился сосредоточить основное внимание на религиозных аспектах ислама, он очень быстро понял, что на сегодняшний день политика неотделима от веры.
Ответственная и весьма нелегкая работа сказалась на его внешности. Пряди ранней седины серебрили виски, пробиваясь сквозь густые волосы, а во взгляде темных глаз светилась непреходящая печаль. Будучи среднего роста и обычного телосложения, Разак не привлекал восхищенных взглядов, хотя во многих кругах его искусство дипломата производило сильное впечатление.
Тяжелая личная потеря стремительно трансформировала его юношеский идеализм в сдержанный цинизм. Он постоянно напоминал себе мудрые слова, услышанные в детстве от отца: «Мир — невероятно сложная штука, Разак, разобраться в которой ох как непросто. Но чтобы выжить в нем, — отец показал рукой куда-то вдаль, очерчивая невидимое пространство, — никогда нельзя идти на компромисс со своей душой. Это самый ценный дар Аллаха… и то, как ты им распорядишься, будет твоим даром Ему».
Пока «Боинг-767» снижался, мысли Разака переключились на загадочную стычку в Старом городе Иерусалима, произошедшую три дня назад. В мировых СМИ циркулировали сообщения об ожесточенной перестрелке, имевшей место в пятницу у Храмовой горы. Подробностей о характере столкновения было не много, однако все источники утверждали, что в перестрелке с неизвестным противником пали тринадцать солдат вооруженных сил Израиля.
Разак был уверен, что его вызов имеет прямое отношение к инциденту.
Когда он снимал чемодан с ленты багажного транспортера, запищал будильник наручных часов. Разак запрограммировал его на подачу сигнала пять раз в день пятью особыми мелодиями.
Половина третьего.
Выйдя из туалета, куда он по обыкновению заходил сполоснуть лицо, шею и руки, Разак отыскал свободное место в зале ожидания и опустил чемодан на пол. Взглянув на часы, он сверился с показаниями миниатюрного цифрового датчика GPS. Крохотная стрелка на экране указывала направление на Мекку.
Воздев руки, он дважды проговорил: «Аллах акбар», затем сложил ладони на груди и приступил к одной из пяти ежедневных молитв, обязательных для мусульман.
— Нет Бога, кроме Аллаха, — тихо проговорил он, опускаясь на колени и сгибаясь в покорном поклоне.
В молитве Разак обретал уединение, мир вокруг словно расступался, унося суету и шум, и это помогало ему изобретать компромиссы, которые он должен был найти во имя ислама.
Глубоко погрузившись в раздумья, Разак не обращал внимания на группу западных туристов, не сводивших с него глаз. Для многих в наше время благоговейная преданность молитве — понятие чуждое. И его совсем не удивляло, что вид араба в деловом костюме, преклонившего колени перед невидимым оком Божьим, так легко вызвал любопытство у людей немусульманской веры. Разак давным-давно смирился с фактом, что набожность не всегда приносит в душу покой или утешение.
Завершив молитву, он встал и застегнул верхнюю пуговицу светло-коричневого пиджака.
Два израильских солдата с презрительной усмешкой наблюдали, как он пробирался к выходу, приглядываясь к его чемодану так, будто там лежал плутоний. Это было признаком повышенной напряженности, характерной для израильского аэропорта, и Разак проигнорировал их пристальное внимание.
На выходе из здания международного терминала его встречал представитель ВАКФ — высокий и смуглолицый молодой человек, который подвел его к «Мерседесу-500».
— Ассалам алейкум.
— Ва алейкум ассалам, — ответил Разак. — Твоя семья в добром здравии, Экил?
— Благодарю вас, да. Большая честь снова видеть вас здесь.
Экил взял у него чемодан и открыл заднюю дверь автомобиля. Разак нырнул в кондиционированную прохладу салона, молодой араб сел за руль.
— Примерно через час будем в Иерусалиме.
Подъехав к высокой древней стене из известнякового камня, окружавшей Старый Иерусалим, водитель свернул на стоянку и включил счетчик на зарезервированном парковочном месте. Машину придется оставить здесь и дальше отправиться пешком, поскольку в Старый город с его узкими улочками автотранспорту въезд запрещен.
Перед Яффскими воротами Разак и водитель попали в длинную очередь, состоящую из вооруженных до зубов солдат СБИ. Ближе к проему ворот их подвергли личному досмотру, а чемодан Разака обыскали и исследовали портативным сканером. Затем последовала тщательная проверка удостоверений личности. Наконец оба поочередно прошли через детектор металла, и все это время за ними велся постоянный контроль посредством целой системы камер наблюдения, смонтированных на ближайшем столбе.
— Такого еще не было, — тихонько сказал Экил Разаку, вновь беря у него чемодан. — Скоро нас всех под замок посадят.
Они прошли через узкий, в форме буквы «L» туннель — сотни лет назад он был задуман, чтобы замедлить продвижение врагов, атакующих город, — и очутились в шумном Христианском квартале. Поднимаясь по мощенным булыжником проулкам в Мусульманский квартал, Разак все острее ощущал сложную смесь ароматов раскинувшегося неподалеку базара: свежего хлеба, мяса с пряностями, тамаринда, древесного угля и мяты. Им понадобилось пятнадцать минут, чтобы добраться до высокой лестницы на Виа Долороса, поднимавшейся к расположенным выше Северным воротам. Там на втором посту СБИ их вновь остановили и проверили, но, пожалуй, не так придирчиво, как первый раз.
Пока Экил вел его через широкую эспланаду, Разак слышал беспорядочные выкрики манифестантов, доносящиеся откуда-то снизу, с площади Западной стены. По опыту он знал, что крупные силы полиции округа Иерусалим и подкреплений из СБИ уже прибыли туда и сдерживают толпу на безопасном расстоянии. Сосредоточив внимание на захватывающей панораме, открывшейся с высоты Храмовой горы, Разак попытался абстрагироваться от тревожного шума.
— Где назначена встреча? — спросил он у Экила.
— На втором этаже здания медресе.
Разак забрал свой чемодан, поблагодарил Экила и, оставив его у отдельно стоящей арки, зашагал к приземистому широкому двухэтажному зданию, расположившемуся между священным Куполом Скалы и мечетью Аль-Акса.
Войдя в северную дверь, он поднялся на один пролет ступеней и прошел по узкому коридору к служебному помещению, откуда доносились голоса поджидавших его руководителей ВАКФ.
Вокруг массивного стола из тикового дерева сидели девять арабов средних лет и старше. Некоторые были в традиционных куфиях и деловых костюмах, остальные — в чалмах и ярких дишдашах.[6] Когда вошел Разак, разговоры в комнате резко стихли.
Сидевший во главе стола высокий араб с бородой в белом головном уборе встал и приветственно поднял руку. Пробираясь к нему, Разак тоже вскинул руку:
— Ассалам алейкум!
— Ва алейкум ассалам, — с улыбкой ответил мужчина.
Фарух бен Алим Абд аль-Рахман аль-Джамир был человеком представительным. Хотя истинный возраст его оставался неизвестным, на вид многие дали бы ему лет шестьдесят пять. Ясные серые глаза скрывали множество секретов и почти ничего не говорили о своем хозяине. Левую щеку перечеркивал широкий шрам, и Фарух гордился им как напоминанием о днях, проведенных на поле боя. Его зубы казались неестественно ровными и белыми и были, скорее всего, вставными.
С тех пор как в тринадцатом веке мусульмане вернули себе Храмовую гору, ВАКФ осуществлял контроль над этой святыней, а в качестве ее главного смотрителя назначался особый хранитель. Должность хранителя, в обязанности которого входило решение всех вопросов, касающихся неприкосновенности священного объекта, сейчас занимал Фарух.
Как только они уселись, Фарух представил Разака сидевшим за столом мужчинам и сразу же вернулся к теме собрания.
— Не стану извиняться за то, что вызвал вас сюда так поспешно. — Фарух обвел взглядом присутствующих, постукивая шариковой ручкой по полированной тиковой столешнице. — Все вы, конечно, в курсе того, что случилось в минувшую пятницу.
У плеча Разака склонился официант, предлагая чашку арабского кофе с пряностями — кахвы.
— Событие катастрофическое, — продолжал Фарух. — Поздно вечером группа неизвестных пробралась в мечеть Марвани. Используя взрывчатку, они проникли в потайную комнату за задней стеной.
То, что преступление имело место в пятницу, когда все мусульмане Иерусалима собираются на Храмовой горе для молитвы, особенно беспокоило Разака. Не исключено, что злоумышленники хотели запугать мусульманскую диаспору. Он поудобнее устроился на стуле, мысленно пытаясь оценить степень дерзости нападавших, которые осмелились осквернить святыню.
— С какой целью? — Он неторопливо отпил кофе, наслаждаясь запахом кардамона, наполнявшим ноздри.
— Похоже, они похитили артефакт.
— Что за артефакт? — Разак предпочитал прямые ответы.
— К этому мы вернемся чуть позже, — торопливо проговорил Фарух.
Разаку уже не в первый раз пришла в голову мысль о чрезмерной осторожности хранителя.
— Выходит, работали профессионалы?
— Именно так.
— Взрывы повредили мечеть?
— К счастью, нет. Мы сразу же связались со специалистами. По предварительной информации, повреждена только стена.
Поделиться книгой: