Среднерусские истории

Козленков стал месить лежащее тело ногами. Юля обхватила лейтенанта сзади, пытаясь оттащить. На площадь вынеслась черная машина, притормозила, опасливо обогнула по широкой дуге увиденный беспорядок и подкатила к дверям мэрии. Распахнулась задняя дверца, и мэр удивительно проворно для своей комплекции юркнул в здание. Машина тут же умчалась, а вместо нее на площади появился Юлин сожитель Василий. Увидев вцепившуюся в Козленкова Юлю, он взревел: «Ты еще и с ментом поганым?!» – и на рысях устремился к ним. Юля этот крик услышала, обернулась и успела от Козленкова отскочить. А вот милиционер ничего не услышал, так как в этот момент у него опять заверещала рация – майор требовал отчета: что там за беспорядки, на которые жалуется мэр? И Козленков уже начал что-то сумбурно ему отвечать, когда на него с тыла налетел Василий. С разгона, не останавливаясь, он отвесил милиционеру такого сокрушительного пенделя, что тщедушный Козленков взмыл серым вороном над площадью, перелетел через окровавленного незнакомца, кувыркнулся и врезался в асфальт сначала фуражкой, а потом и головой. А Василий, в миг осознав, чтó натворил и во что это может для него вылиться, поспешно повернулся и в том же темпе покинул площадь. По пути, правда, успев подбить Юле и второй глаз – для фиксации еще одного ее прегрешения, ну и для симметрии тоже.

И вновь на площади остались четверо: по-прежнему пылко устремленный к ресторации памятник; Козленков, который, очнувшись минут через десять, ничего не сможет вспомнить и лишь тупо посмотрит на зажатый в кулаке обрывок казенной бумаги, после чего его отбросит и обхватит пострадавшую голову; бесчувственно лежащий незнакомец и опустившаяся рядом с ним на корточки Юля. Которая, тихо бормоча и всхлипывая, начала осторожными, ласковыми движениями вытирать платочком с его лица кровь.

– Ну что же ты?.. Зачем?.. Нашел с кем… Слышишь, а?.. Как тебя?.. Больно?.. Ну не молчи ты… – бормотала она и косилась опасливо хоть и саднящим, но еще не заплывшим пока правым глазом на валявшегося неподалеку серым мешком Козленкова.

Незнакомец не стонал, не шевелился, и непонятно было вообще – жив он или нет.

Зато у Козленкова стала подергиваться нога.

Юля встала, с беспомощным видом огляделась, вновь присела, кое-как ухватила верхнюю часть незнакомца, поднатужилась, приподняла и, волоча ногами, потащила к зарослям бурьяна, обступившим площадь с нехоженых сторон.

Когда до бурьяна оставалось еще метров десять, у Козленкова стала подергиваться и другая нога, да и веки его мелко задрожали, свидетельствуя о беспорядочном движении глаз. Но Юля видеть это уже не могла – и далековато было, и силы все уходили на волочение незнакомца, и мир к этому времени, благодаря увесистому знаку внимания Василия, она могла воспринимать лишь через две узкие щелочки.

Затащив, наконец, незнакомца в бурьян, Юля обессилено упала рядом, уткнулась лицом в землю и заплакала. И не видела она, ни как очнулся и приподнялся Козленков, ни как подъехала к нему машина с высланным нарядом, ни как повезли пострадавшего от неведомых преступных элементов (а то и террористов!) сослуживца в больницу, оставив на площади сержанта Босыгина, который, едва машина скрылась, тут же на всякий случай переместился к дверям мэрии, откуда и стал охранять место преступления, готовый, если что, сразу укрыться в здании. На отчетливый след волочения, ведущий к краю площади, внимания почему-то никто не обратил. И вскоре его заретушировал поднявшийся ветер.

А когда Юля пришла немного в себя и практически на ощупь стала искать незнакомца, то и его рядом не оказалось… Исчез, будто и не было.

Конечно, потом было много всяких разговоров и предположений о том, что же такое на площади случилось и от кого именно и за что пострадал Козленков. Многообещающая версия терроризма никаких фактических подкреплений не получила: ни оружия не осталось никаких следов, ни взрывчатки, на худой момент хоть какого-нибудь топора или дубины отметин – и тех не было, да и мэр, к огорчению многих, ничуть не пострадал, хотя и считает себя с тех пор жертвой несостоявшегося покушения и без пяти минут мучеником. Версия с бандитским нападением тоже не прокатила: бандиты – публика серьезная, одним пенделем они не ограничиваются. А никаких других повреждений, кроме сотрясения, ушиба макушки и мягких частей тела в районе копчика, врачи на Козленкове не обнаружили. И кровь на месте происшествия оказалась исключительно преступной. И никаких следов сообщницы-шахидки, которую вроде как видел шофер мэра, тоже не осталось. А больше шофер толком ничего и не увидел. И потерпевший, как назло, ничего вспомнить не мог, весь находясь в ретроградной амнезии.

Еще за несколько дней до происшествия из дурки в соседнем районе сбежал больной Гречихин, который два года назад случайно убил из ружья свою беременную жену, после чего и обезумел, – тоже возможный вариант, тем более что на убийство тогда выезжали двое, в том числе и Козленков, – да вот только больного на следующий день у своего дома нашли, где он сидел и рыдал, – а это концы хоть и обозримые, но весьма неблизкие, и больной должен был резвым конем скакать, чтобы всюду успеть.

А воссоединившиеся вновь Юля и Василий, естественно, молчали – очень им надо, чтоб их к этому делу припахивали!

И следствие, как говорится, зашло в тупик. Там мы его и оставим.

Однако странный какой-то человек с тех пор, по слухам, стал появляться в самых разных уголках нашей по-прежнему не малой страны. Кривоватый, лысый, незнамо как одетый. И где бы он ни появился – всегда почему-то в итоге оказывался бит. Чего уж он там кому показывал или говорил – неизвестно, но били его многие. Били милиционеры, на которых он действовал, как красное знамя на быка, охранники били и телохранители, откровенные бандиты и начинающие хулиганы, представители всяких молодежных группировок – начиная от скинхедов и футбольных фанатов и заканчивая новыми комсомолистами, защищающими власть непонятно от кого, но понятно – за что, развлекающиеся отморозки били и рыночные торговцы, бойкие менеджеры и спивающиеся крестьяне, вездесущие чиновники и гуляющие студенты, старослужащие разных родов войск при молчаливом одобрении, а то и участии офицеров, хозяева и хозяйчики, шоферы и врачи, бомжи и домовладельцы, решительные женщины разного достатка его поколачивали, воинственные старухи и старики, разного толка сектанты и даже трое крепких священнослужителей, которым он препятствовал погрузиться в собственный «Мерседес», чтобы отправиться на освящение не то нового торгово-развлекательного центра, не то поля для гольфа, не то казино. В общем, многим он как-то сразу становился поперек горла, многих чем-то так сильно раздражал, что они совершенно не могли с собой совладать. И всякий раз при этом вроде бы находилась добрая душа из прохожих или проезжавших, которая останавливалась, присаживалась рядом, отирала кровь, утишала боль, оттаскивала в безопасное место или помогала встать и вела к ближайшей лавочке, в больницу либо даже к себе домой. И тоже это были самые разные люди – молодые и не очень, менеджеры и крестьяне, военнослужащие и шоферы, врачи и студенты, даже милиционеры среди них встречались, правда, в цивильное на момент такого поступка одетые, без формы. Но чаще всего это были все-таки просто женщины.

И вот что еще в долетающих слухах прослеживается: били его частенько целыми группами и компаниями, а добрая душа всегда находилась одна. В крайнем случае – две. Не больше.

История третья, космическая,

затеялась ровно в тот момент, когда Елена Петровна Горбоносова по прозвищу Трещотка, выйдя утром по нужде на двор, обнаружила там мужа Егора с железным ведром на голове. Муж стоял неподвижно, даже руками не шевелил. Словно его давно уже обездвижили с какими-то нехорошими целями. Естественно, Елена Петровна сразу заподозрила самое худшее.

– Караул, грабят! – прошептала она и со страхом огляделась.

Кроме нее и мужа, во дворе никого не было. Вот только дверь в сарай была подозрительно распахнута.

– Это ты, что ль? – гулко спросил из ведра Егор.

– Да я, я, – зашипела Елена Петровна, не сводя глаз с темного нутра сарая, в котором, чудилось, не то кто-то воровато движется, не то никто уже не движется, потому что ничего уже там и нет. – Кто это тебя так?

– Как? – не понял Егор.

– Ну ведром?

– Дура! – сказал Егор. – Это не ведро, это типа шлем.

– Какой такой шлем?

– Космический. – Егор выпростал наконец из емкости голову и со вздохом добавил: – М-да, неудобно…

– Чего неудобно? – догадавшись, что ведро мужу на голову нацепили никакие не разбойники, чтоб вдосталь пограбить, а, похоже, он сам, уже в голос спросила Елена Петровна.

– Да все неудобно! – в сердцах произнес Егор. – Дырки, что ли, попробовать проковырять…

– Какие дырки в новом ведре?! – воскликнула Елена Петровна, хотя уж кому-кому, а мужу ее было известно, что ведро далеко не новое, но, правда, целое. – Ты чего, рехнулся?!

– Сама ты… – привычно ответил супруг и добавил: – Проверить надо кое-что.

– Чего проверить? – начала заводиться Елена Петровна. – Влезает башка твоя идиотская или нет?

– Дура! – еще раз сказал Егор. – И о тебе ж забочусь.

– Обо мне?! – чуть не задохнулась Елена Петровна. – Ты хочешь мне ведро на башку?! И в колодец?.. Ой, люди, убивают!

– Ну все, раскудахталась, – отвернулся от нее супруг и хотел было уже направиться в сарай прорезать в ведре дырки, но тут над забором нарисовалась верхняя часть соседа – доктора Сергеева, который с полчаса назад вернулся из больницы и как раз собирался лечь поспать.

– Не рановато ли разорались? – ласково спросил он. – Я тут с дежурства, между прочим…

– А я что – это она вон разоряется, – пожал плечами Егор.

– Да он совсем уже трёхнулся! – обрадовалась свидетелю Елена Петровна. – Убить меня хочет… ведром!

– Тебя убьешь, как же, – с досадой сказал Егор.

– О, слышал, слышал? – Елена Петровна на всякий случай переместилась поближе к соседу. – Сам признался.

Но сосед драматизмом момента проникаться явно не желал. Да и вообще на ее взгляд вел себя как-то не по-соседски. Вместо того чтобы проявить интерес и сочувствие, он широко зевнул и произнес:

– Вы бы потише между собой разбирались, а?

Елена Петровна прямо закручинилась от такой черствости.

– Интересно, – обиженно сказала она, – меня здесь убивать собираются, а я, значит, и не шуми, да?

– Да надо мне тебя убивать, трещотку, – подал голос супруг. – Сама как-нибудь помрешь.

– А ты только и дожидаешься, – окончательно утвердилась в своих подозрениях Елена Петровна и пригрозила: – Да я на тебя заявление сейчас напишу!

– Пиши, – разрешил ей Егор. – Хоть десять…

– Нет, я, как дура, за него тут пугалась, когда он с ведром на башке посередь двора, прямо сердцем зашлась, а он вон чего удумал… Прямо сейчас и напишу… – уже без прежнего пыла посулила Елена Петровна.

– Ну все, договорились? – с надеждой спросил Сергеев. – Я могу поспать?

– А ты свидетелем будешь! – указала ему Елена Петровна.

– Свидетелем чего?

– Того!.. Этого всего! Чего было…

– А чего было-то? – с тоской произнес доктор, понимая, что вязнет уже в этом бессмысленном разговоре, как муха в варенье.

– А то, что стоял он с ведром на башке и мне грозил!

– Как рыцарь, что ли? – спросил первое пришедшее на ум Сергеев, пытаясь внести хоть какую-то ясность во всю эту дичь. – На поединок вызывал?

– Да нет, ну какой рыцарь… – Елена Петровна закатила глаза и замолчала, не зная, как можно еще объяснить вроде бы неглупому человеку такие простые вещи. В которых, по правде сказать, она уже и сама в процессе беседы несколько подзапуталась.

– Да не слушай ты ее, Юрич, – дождался своей минуты Егор. – Городит невесть что.

– Да я б вас никого не слышал! – мрачно сказал доктор.

– Вот и не слушай, – кивнул Егор. – Иди спи. Я только тут чуть пошумлю в сарае – и все, мешать не буду…

На этом первая часть этой истории благополучно закончилась. Могла бы запросто закончиться и вся история, и ни супруга, ни сосед, ни впоследствии весь городок с некоторыми ближними окрестностями так бы и не узнали никогда об осенившей Егора идее. Потому что идеи всякие осеняли его часто, чуть не каждый час. Но потом обычно приходила ему в голову следующая интересная мысль и начисто смывала все воспоминания о предыдущей. Лишь некоторые технические свои задумки ему удавалось порой воплотить в материале, за что он и был когда-то ценим в качестве самородка-рационализатора на родном заводике по ремонту сельскохозяйственных машин. По поводу же своих идей более общего порядка Егор, говоря современным языком, долго не парился, так что все бы скорее всего тихо рассосалось, ограничившись порчей ведра путем прорубания в нем дырок, если бы не его супруга. Заело ее! И чувство обиды заело, а пуще того – ощущение какой-то незавершенности. Да и перед соседом неудобно было, что ничего так и не смогла ему объяснить. Плюс опаска никак не желала проходить – чего же такое муж удумал, и не страшно ли теперь будет с ним жить? Посему и решила она вернуться к самому началу истории, из-за чего тут же и состоялась ее вторая часть.

– Нет, погодь! – воскликнула Елена Петровна. – Ты с ведром на башке здесь стоял?

– Ну стоял, – не стал отпираться супруг.

– Зачем?

– Да, зачем? – проявил интерес и доктор.

– Проверить хотел кой-чего, – туманно сказал Егор и после паузы добавил: – Каково в бандуре такой жить…

– Вот видишь, видишь! – с удовлетворенным видом обратилась к соседу Елена Петровна. – А ты говоришь: ничего не было. Было!

– Вижу, – задумчиво глядя на Егора, сказал доктор. – А зачем тебе в этом жить?

– Да так… Думаю, нам всем придется…

– Ага, – кивнул доктор и, вспомнив о рационализаторском прошлом соседа, спросил: – Решил от радиации так спасаться?

– Может, и от радиации тоже… космической…

– Ах, космической… Понятно…

На лице доктора все больше и больше утверждалось то самое выражение, с которым он обычно, глядя на явно нездорового человека, решал: сразу его в больницу забрать или еще чуток обождать, дать организму возможность одуматься. Поэтому и вопрос его последующий прозвучал с откровенной надеждой.

– Ты вчера много выпил? – спросил он.

– Да, много?! – с напором подключилась Елена Петровна, но тут же осеклась и сама же ответила: – Вообще-то он вчера не пил… И позавчера вроде… я б унюхала.

Доктор молча кивнул. Уж в чем-чем, а в феноменальном нюхе соседки он не сомневался. Состояние идущего домой супруга она могла распознать за две улицы. Еще его и не видя, она уже знала – выпивши он идет или нет! Да что супруга – она и дружков его выпивших и к нему идущих, чтобы вместе продолжить, безошибочно носом чуяла – и часто успевала на дальних подступах перехватить, пристыдить добрым скандальным словом и отправить назад. Уж как она умудрялась идущее к ним амбре отличить от всех прочих, двигающихся изобильно в иных направлениях, – уму непостижимо.

– А что, – вкрадчиво спросил у Егора доктор, – тебя именно космическая радиация сильно беспокоит? И давно?

– Юрич, ты думаешь: я с ума съехал, да? – задал вопрос в лоб Егор.

– Ну почему… – уклончиво начал доктор, но Елена Петровна его решительно перебила:

– Еще как съехал!

– Ладно, – сказал Егор, – пойдемте в дом, расскажу…

Он поставил наконец на землю ведро, которое так и держал в руках, и, не оглядываясь, направился к дому. Доктор и Елена Петровна с озабоченным видом посмотрели друг на друга.

– Ты меня не бросай, – шепотом попросила соседа Елена Петровна. – Я чего-то боюсь…

Когда они вошли в комнату, Егор, скрестив на груди руки, уже сидел за столом. Доктор сел напротив, а Елена Петровна, как бы поправляя что-то такое мелкое по хозяйству, на всякий случай осталась у двери.

– Вот ты мне скажи, вот ты доктор, да, вот как ты думаешь, – обратился к соседу Егор, – вот все это, чего у нас делают… столько лет – это не вредительство?

– Ты о чем?

– Да обо всем! – Егор начал перечислять, загибая пальцы: – Сначала все растащили и распродали, теперь заново все перерастаскивают и перепродают, сами воруют – нам кукиш, кормимся непонятно как, лечимся непонятно чем, все, что еще при советской власти было построено, рушится – ничего не чинят. А из нового только себе особняки строят, банки, будь они неладны, да магазины… Чего еще?.. А, денег у людей нет, а они там чего-то копят, копят, и все так это понимают, что копят для того, чтоб потом быстренько все разворовать, распихать по своим. Ведь так?

– Ну так, – сразу заскучал доктор, который давно дал себе зарок не говорить о политике. И даже не думать о ней. Все равно же те, кому это очень надо, сделают все так, как только им надо, а вовсе не так, как надо всем остальным. И чего, спрашивается, зря воздух сотрясать и нервы себе портить по поводу того, что от тебя никак не зависит? Он и на выборы ходить перестал, раз и навсегда для себя сформулировав, что нормальный человек должен выбирать между хорошим и плохим, а не между плохим, совсем плохим и тем, что еще хуже. И именно что выбирать, а не поддерживать своим формальным визитом уже сделанный кем-то за него выбор. Последнее, считал он, – удел людей с рабской психологией, а к таковым он себя не относил. И хотя перед прошлым волеизъявлением главврач всячески его понуждал не портить единодушную больничную явку, уже запланированную где-то в верхах, а потом и пригрозил в противном случае уволить, Сергеев упорно стоял на своем. Уволить его, конечно, не уволили, потому что население местное кто-то все же должен лечить, иначе явка совсем упадет и руководить некем станет. Да и врачом он был хорошим, даже очень хорошим, а начальство – оно тоже от болезней не застраховано и, когда припрет, предпочитает идти не к тому доктору, который на каждом углу готов заполошно петь, как ему хорошо живется под нынешней руководящей и направляющей дланью, – пусть он и при должности, и при регалиях, и однопартиец испытанный, – а к тому, который лечить умеет. А это почему-то всегда разные люди. Так что увольнять его себе дороже было, а вот финансово наказать и держать «в черном теле», спихивая все самые неприятные дежурства и требуя строго отчетности за каждый чих, – это запросто. Все равно ведь никуда не денется, будет и так лечить, потому что совестливый, а значит, по нынешним понятиям, лох и дурак.

Словом, даже телевизор Сергеев давно не смотрел – он без всякого дела в углу пылился с той поры, когда и новостные программы по степени своей бесстыжести сравнялись со всем остальным, превратившись в один бесконечный, уже знакомый по брежневским временам сериал под названием «Все о нем и немного о погоде», – и газет не читал, кроме нашей местной сплетницы, так что более неподходящую кандидатуру для подобного рода разговора трудно себе представить. И сосед это знал. И тем не менее…

– Ну разве это не вредительство? – повторил свой вопрос Егор.

– Может, и вредительство, – пожал плечами доктор. – А может, просто недостаток ума при избытке глупой хитрости.

– А вот и нет! – обрадовался непонятно чему Егор. – Нет!

– Ну и слава Богу! – разделила от двери его радость супруга. – Говорят же, что вот-вот и лучше будет. Даже где-то есть, говорят.

– Это план такой специальный, – не обращая на нее внимания, продолжил Егор. – Я понял. Разгадал.

– Да? – вяло удивился доктор. – И какой? – И все же не удержался, добавил: – Чтоб мы вымерли все поскорее?

– Нет, готовят нас.

– К чему?

– А к тому… Ты про потепление это… мировое слыхал?

– Ну да… говорят.