Он вошел в одно из окон, и иллюзия рухнула. За стеклом был не сад, а круглый туннель, резко загибавшийся кверху. В нескольких шагах позади он все еще видел Алистру, несмотря на то, что сам он не был ей виден. Она, нисколько не колеблясь, секундой позже оказалась в проходе рядом с ним. Пол под их ногами медленно начал ползти вперед, словно жаждал вести их к цели. Они сделали несколько шагов, пока их скорость не стала такой большой, что дальнейшие усилия были бы напрасны.

Коридор все еще клонился вверх и на тридцати метрах изогнулся под прямым углом. Но это можно было постигнуть лишь логикой; для всех чувств ощущение соответствовало быстрой ходьбе по совершенно прямому коридору. То, что на деле они двигались прямо вверх в вертикальной шахте глубиной в сотни метров, не создавало у них никакого опасения: отказ поляризующего поля был непредставим.

Теперь коридор снова начал наклоняться «вниз» до тех пор, пока снова не согнулся под прямым углом. Бег пола неощутимо замедлялся и, наконец, остановился в длинном зале, увешанном зеркалами. Элвин знал, что здесь торопить Алистру бессмысленно. Дело было не только в том, что определенные женские черты остались неизменными со времен Евы; перед очарованием этого места не удержался бы никто. Насколько знал Элвин, нигде в Диаспаре не было ничего подобного. По прихоти художника только некоторые из зеркал отражали обстановку, какой она была в действительности — и даже они изменяли свое расположение, как был уверен в том Элвин. Прочие же, конечно, отражали что-то, но видеть себя расхаживающим среди вечно изменчивого, совершенно воображаемого окружения было несколько ошарашивающе.

Иногда в мире за зеркалом были бродящие туда-сюда люди, и не раз Элвину попадались знакомые лица. Впрочем, он хорошо понимал, что видит не известных ему в этом существовании друзей. Сквозь сознание неизвестного мастера он смотрел в прошлое, наблюдая предыдущие воплощения людей, существующих в сегодняшнем мире. Напоминая о собственной уникальности, его огорчала мысль, что сколько бы он не ждал перед этими меняющимися видами, он никогда не встретит древнее эхо себя самого.

— Знаешь ли ты, где мы находимся? — спросил Элвин у Алистры, когда она завершила обход зеркал. Алистра покачала головой.

— Где-то у края города, я полагаю, — ответила она беззаботно. — Мы, видно, проделали большой путь, но я не представляю, насколько мы удалились.

— Мы в Башне Лоранна, — пояснил Элвин. — Это одна из высочайших точек Диаспара. Пойдем, я покажу тебе…

Он взял Алистру за руку и повел ее из зала. Здесь не было заметных глазу выходов, но в некоторых местах узор на полу указывал на боковые коридоры. При подходе к зеркалам в этих точках отражения как бы расплывались в светящуюся арку, через которую можно было ступить в другой коридор.

Алистра окончательно потеряла счет всем изгибам и поворотам, когда они наконец вышли в длинный, совершенно прямой туннель, продуваемый холодным постоянным ветром. Он простирался горизонтально на сотню метров в обе стороны, и у его дальних концов виднелись крошечные круги света.

— Мне здесь не нравится, — пожаловалась Алистра. — Холодно.

Вероятно, она никогда не испытывала настоящего холода в своей жизни. Элвин почувствовал себя виноватым. Ему следовало предупредить, чтобы она взяла с собой плащ — и хороший, ибо вся одежда в Диаспаре служила чистым украшением и как защита от холода никуда не годилась. Поскольку ее дискомфорт был полностью его виной, он протянул ей свой плащ, не сказав ни слова. В этом не было и следа галантности: равенство полов было полным слишком долго для того, чтобы выжили подобные условности. Будь ситуация обратной, Алистра отдала бы свой плащ Элвину, и он машинально принял бы его.

Идти вдоль потока ветра было не столь уж неприятно, и они быстро достигли края туннеля. Изящная каменная решетка с широкими прорезями не давала пройти дальше, да это и не было нужно: они стояли у края пропасти. Огромный воздухопровод выходил на отвесный край башни, и под ними был вертикальный обрыв метров в четыреста. Они были высоко над внешними обводами города, и немногие в этом мире имели возможность так видеть простиравшийся перед ними Диаспар.

Вид был обратный тому, что Элвин наблюдал из центра парка. Внизу простирались концентрические волны камня и металла, опускавшиеся километровыми шагами к сердцевине города. Вдалеке, частично скрытые башнями, виднелись поля, деревья, вечно текущая по кругу река. А еще дальше вновь громоздились, поднимаясь к небу, бастионы Диаспара.

Стоя рядом с ним, Алистра рассматривала панораму с удовольствием, но без особого удивления. Она видела город бессчетное число раз с других, почти столь же выгодно расположенных точек — и со значительно большим комфортом.

— Вот наш мир, весь, целиком, — сказал Элвин. — Теперь я хочу показать тебе кое-что еще.

Отойдя от решетки, он направился к удаленному световому кругу в дальнем конце туннеля. Ветер обдавал холодом его легко одетое тело, но Элвин едва замечал это неудобство, продираясь через поток воздуха.

Он прошел лишь немного и понял, что Алистра даже не пытается идти за ним. Она стояла и смотрела ему вслед. Ее позаимствованный плащ бился на ветру, одна рука слегка прикрывала лицо. Элвин увидел, как дрогнули ее губы, но слова не долетали до него. Сперва он оглянулся с изумлением, затем с нетерпением, смешанным с жалостью. То, что говорил Джезерак, было правдой. Она не могла последовать за ним. Она поняла смысл этого удаленного светового пятна, сквозь которое в Диаспар врывался ветер. Позади Алистры был знакомый мир, полный чудес, но свободный от неожиданностей, плывущий по реке времени, подобно сверкающему, но плотно закрытому пузырьку. Впереди, отстоя от нее не более чем на несколько шагов, была голая пустыня — необитаемый мир — мир Пришельцев.

Элвин вернулся к ней и с удивлением обнаружил, что она вся дрожит.

— Чего ты боишься? — спросил он. — Мы по-прежнему в Диаспаре, в полной безопасности. Ты же выглянула из того окна позади нас, — значит, можешь выглянуть и из этого тоже!

Алистра уставилась на него, словно он был неким монстром. В сущности, по ее меркам он был им.

— Я не могу этого сделать, — сказала она наконец. — Даже при одной мысли об этом мне становится холоднее, чем от ветра. Не ходи дальше, Элвин!

— В этом нет никакой логики! — безжалостно настаивал Элвин. — Ну чем тебе повредит, если ты дойдешь до конца этого коридора и посмотришь наружу? Там необычно и одиноко, но ничего страшного нет. Наоборот, чем дольше я смотрю, тем более прекрасным мне…

Алистра не дослушала его. Она повернулась на каблуках и бросилась вниз по тому скату, что доставил их в этот туннель. Элвин не пытался остановить ее. Навязывать другому свою волю было плохим тоном. Убеждения же, как он видел, были совершенно бесполезны. Он знал, что Алистра не остановится, пока не вернется к своим друзьям. Ей не грозила опасность затеряться в лабиринтах города: она без труда могла найти обратный путь. Инстинктивное умение выпутываться из самых мудреных закоулков было лишь одним из многих достижений Человека, начавшего жить в городах. Давно исчезнувшие крысы вынуждены были приобрести подобные же навыки, когда покинув поля, связали свою судьбу с человечеством.

Элвин помедлил секунду, словно в надежде на возвращение Алистры. Он не был удивлен ее реакцией — но лишь проявившейся неистовостью и иррациональностью. Искренне сожалея о ее бегстве, он, однако, предпочел бы, чтоб она не позабыла при этом оставить плащ. Дело было не только в холоде. Непросто было пробиваться сквозь ветер, вдыхаемый легкими города. Элвин боролся и с потоком воздуха, и с той силой, что поддерживала его движение. Лишь достигнув каменной решетки и вцепившись в нее руками, он позволил себе расслабиться. Места едва хватало, чтобы просунуть голову в отверстие, и даже при этом поле зрения несколько ограничивалось, так как вход в туннель был несколько углублен в городскую стену.

И все же он видел достаточно. В сотнях метров под ним солнечный свет покидал пустыню. Лучи почти горизонтально пронизывали решетку, покрывая стены туннеля причудливой картиной из золотых бликов и теней. Прикрыв глаза от солнечного блеска, Элвин пристально рассматривал страну, где уже бесконечно многие века не ступала нога человека. Он смотрел как бы на вечно застывшее море. Уходя на запад, километр за километром змеились песчаные дюны. Косое освещение резко выделяло их очертания. Тут и там капризы ветра выдули в песке причудливые водовороты и овражки. Иногда трудно было поверить, что эти скульптуры не созданы разумом. На очень большом расстоянии, так далеко, что его нельзя было даже оценить, виднелась гряда плавных, округлых холмов. Они разочаровали Элвина: он бы многое дал, чтобы воочию увидеть поднимающиеся ввысь горы старинных записей и собственных грез. Солнце опустилось к краю холмов. Его покрасневший свет был смягчен пройденными в атмосфере сотнями километров. На его диске были видны два огромных черных пятна. Элвин знал из своих изысканий о существовании подобного явления, но был удивлен тем, что столь легко может наблюдать их. Они выглядели словно пара глаз, уставившихся на него, согнувшегося в своей смотровой щели, а ветер беспрестанно свистел в ушах.

Сумерек не было. С заходом солнца озера тени, лежавшие среди песчаных дюн, стремительно слились в одно громадное море тьмы. Цвета покидали небо; теплые красные и золотые тона вытекли прочь, оставив антарктически-синий, постепенно сгустившийся в ночь. Задержав дыхание, Элвин ждал момента, ведомого из всего человечества лишь ему — момента, когда оживет и затрепещет первая звезда.

С тех пор как он последний раз побывал в этом месте, прошло много недель, и он знал, что картина ночного небосвода должна была измениться. Но он не был готов впервые увидеть Семь Солнц.

Они не могли называться иначе: непрошенная фраза сама сорвалась с его губ. На последних следах закатного сияния они составляли крошечную, тесную и поразительно симметричную группу. Шесть из них были расположены в виде слегка сплющенного эллипса, который, как был уверен Элвин, на деле был точным кругом, слегка наклоненным к лучу зрения. Каждая из звезд имела свой цвет: он различил красную, голубую, золотую и зеленую, прочие оттенки ускользали от глаза. Точно в центре этого построения покоился одинокий белый гигант — ярчайшая звезда на всем доступном взору небе. Вся группа выглядела в точности как ювелирное изделие. Казалось невероятным, выходившим за все пределы законов случайности, чтобы природа могла измыслить столь идеальный образ.

Когда его глаза постепенно освоились с темнотой, Элвин различил огромную туманную вуаль, некогда именовавшуюся Млечным Путем. Она простиралась от зенита до горизонта, и ее складки окутывали Семь Солнц. Теперь, бросая им вызов, появились и другие звезды, но их случайные группировки только подчеркивали загадку этой идеальной симметрии. Как будто некая сила, сознательно противопоставив себя беспорядку природной Вселенной, поместила свой знак среди звезд.

Не более десяти раз Галактика обернулась вокруг своей оси с тех пор, как Человек впервые прошел по Земле. По ее собственным меркам это был лишь миг. Но за этот краткий период она изменилась полностью — изменилась намного больше, чем должна была бы при следовании естественному ходу событий. Грандиозные солнца, некогда пылавшие в расцвете молодости столь яростно, теперь чадили, доживая свою судьбу. Но Элвин никогда не видел небеса в их древней славе и не подозревал об утерянном.

Холод, пронизывающий до костей, погнал его обратно в город. Он оторвался от решетки и потер руки, разминаясь. Впереди, снизу туннеля, исходящий от Диаспара свет был столь ярок, что на секунду он был вынужден отвести взгляд. За пределами города были такие вещи, как день и ночь, — внутри же царил лишь вечный день. Когда Солнце покидало небосклон над Диаспаром, город заливал свет, так что никто даже не замечал исчезновения естественного освещения. Еще до того, как люди потеряли нужду во сне, они изгоняли тьму из своих городов. Единственной ночью, приходившей иногда в Диаспар, была редкая и непредсказуемая тьма, иногда опускавшаяся на парк и превращавшая его в место загадок и тайн.

Элвин медленно возвращался через зеркальный зал, разум его все еще был полон ночью и звездами. Он чувствовал воодушевление и подавленность одновременно. Казалось, нет способа когда-нибудь ускользнуть в эту огромную пустоту — и нет также рациональной причины сделать это. Джезерак заявил, что человек в пустыне скоро погибнет, и Элвин вполне мог верить ему. Возможно, однажды он и найдет путь покинуть Диаспар, но если он это и сделает, то заранее будет знать о скором возвращении. Достигнуть пустыни было бы замечательным развлечением, не более. Эту забаву ему не с кем было разделить, и она никуда бы его не привела. Но это, по крайней мере, стоило совершить, чтобы утолить душевную тоску.

Словно в нежелании возвращаться в обычный мир, Элвин задержался среди отражений прошлого. Стоя перед одним из огромных зеркал, он наблюдал за сценами, появлявшимися и исчезавшими в его глубинах. Какой бы механизм ни создавал эти образы, он управлялся его присутствием и, до некоторой степени, и его мыслями. Когда он впервые входил в помещение, зеркала всегда были пусты, но стоило пройтись перед ними, как они заполнялись действием.

Он будто бы стоял посреди широкой открытой площади, которую он в действительности никогда не видел, но, вероятно, существовавшей где-то в Диаспаре. Она была необычно людной; происходило что-то вроде митинга. Двое мужчин на приподнятой платформе вежливо дискутировали, а их сторонники стояли вокруг, вмешиваясь время от времени. Полное молчание добавляло очарования происходящему, ибо воображение немедленно вступало в работу, снабжая сцену соответствующими звуками. Что они обсуждали? Элвин замечтался. Возможно, это была не реальная сцена из прошлого, а чисто придуманный эпизод. Тщательно выверенное расположение фигур, их слегка церемонные жесты делали ее чуть-чуть слишком изящной для обычной действительности.

Он рассматривал лица в толпе, разыскивая кого-нибудь знакомого. Здесь не было никого из его друзей, но, может быть, он смотрел на товарищей, которых встретит лишь в будущих веках. Как много возможных вариантов человеческого облика вообще могло существовать? Число было огромным, но все же конечным, особенно если исключить все неэстетичные комбинации. Люди в зеркале продолжали свои давно позабытые дебаты, игнорируя изображение Элвина, стоявшего среди них неподвижно. Моментами было очень трудно отделаться от мысли, что он и сам является частью сцены — настолько безупречной была иллюзия. Когда кто-нибудь из призраков в зеркале проходил за Элвином, то исчезал из виду в точности как настоящий; если же кто-либо заходил вперед, то в свою очередь закрывал Элвина.

Он уже собрался уходить, когда заметил необычно одетого человека, стоящего чуть поодаль от основной группы. Его поведение, одежда, словом, все в нем выглядело несколько не на своем месте в этом собрании. Он искажал картину: как и Элвин, он был анахронизмом.

Он представлял из себя, однако, нечто гораздо большее. Он был реален и с несколько загадочной усмешкой смотрел на Элвина.

Глава 5

За свою короткую жизнь Элвин повстречал лишь ничтожную часть обитателей Диаспара. Поэтому он не был удивлен, увидев перед собой незнакомца. Удивился же он скорее самой возможности столкнуться с кем-либо реальным в этой покинутой башне, у самой границы неведомого.

Он повернулся спиной к зеркалу и уставился на человека, нарушившего его уединение. Опередив его, тот сам обратился к нему:

— Ты, я полагаю, Элвин. Обнаружив, что кто-то приходит сюда, я сразу должен был сообразить, что это ты.

Этими словами он явно не собирался обидеть Элвина: он просто констатировал факт, и Элвин правильно понял его. Элвин не удивился и тому, что его узнали: нравилось это ему или нет, но его особенность и связанные с ней нераскрытые потенции сделали его известным всему городу.

— Я Хедрон, — продолжал незнакомец, словно это все объясняло. — Меня называют Шутом.

Элвин выглядел смущенно, и Хедрон пожал плечами в притворном огорчении.

— Ах, вот она, слава! Впрочем, ты молод, и за время твоей жизни шуток не происходило. Твое невежество простительно.

В Хедроне было нечто живительно необычное. Элвин покопался в памяти, стараясь прояснить смысл странного слова «Шут». Оно пробуждало какие-то отдаленные и малопонятные ассоциации. В сложной социальной структуре города было много подобных титулов, и чтобы изучить их, понадобилась бы целая жизнь.

— А ты часто приходишь сюда? — ревниво спросил Элвин.

Он привык рассматривать Башню Лоранна как свою личную собственность и слегка досадовал, что ее чудеса известны кому-то еще. Интересно знать, однако, смотрел ли Хедрон хоть раз на пустыню, видел ли тонущие на Западе звезды?

— Нет, — сказал Хедрон, словно отвечая на его невысказанные вслух мысли. — Я никогда раньше здесь не был. Но узнавать о необычных происшествиях в городе — мое развлечение, а с тех пор, как Башню Лоранна посещали в последний раз, прошло уже очень много времени.

Элвина слегка удивило, каким образом Хедрон узнал о его прежних визитах. Но он тут же перестал думать об этом. Диаспар был полон глаз, ушей и других, более тонких органов чувств, информировавших город обо всем происходящем в нем самом. Кто угодно, проявив достаточную заинтересованность, мог без труда найти способ подключиться к этим каналам.

— Если даже в самом деле войти сюда — это необычный поступок, — сказал Элвин, продолжая словесную пикировку, — почему ты должен этим интересоваться?

— Потому что в Диаспаре, — ответил Хедрон, — необычное является моей прерогативой. Я давно выделил тебя; я знал, что мы однажды встретимся. Я тоже уникален: в своем роде. О нет, не так как ты: это не первая моя жизнь. Тысячи раз я выходил из Зала Творения. Но где-то там, в начале, я был избран Шутом, а в Диаспаре бывает не более одного Шута. Впрочем, большинство людей находит, что и одного много.

В речах Хедрона была ирония, по-прежнему вызывавшая у Элвина растерянность. Задавать в упор вопросы личного характера не считалось признаком хорошего тона, но ведь Хедрон, в конце концов, сам затронул эту тему.

— Я сожалею о своем невежестве, — сказал Элвин. — Но кто такой Шут, и что он делает?

— Ты спрашиваешь «что», — ответил Хедрон, — поэтому я начну с того, что расскажу тебе — «зачем». Это длинная история, но, думаю, тебе будет интересно.

— Мне все интересно, — сказал Элвин сущую правду.

— Очень хорошо. Люди — если только это были люди, в чем я иногда сомневаюсь, — задумавшие Диаспар, должны были разрешить невероятно сложную проблему. Диаспар — это не просто машина; как тебе известно, это живой и к тому же бессмертный организм. Мы так пообвыклись в нашем обществе, что не можем осознать, насколько странным оно представлялось нашим первым предкам. Мы видим здесь крошечный, замкнутый мир, неизменный во всем, кроме мелочей, — и тем не менее век за веком он сохраняет идеальную стабильность. Время его существования, вероятно, превысило длительность всей прежней истории человечества. Однако в той истории были — по крайней мере так принято считать — многие тысячи самостоятельных культур и цивилизаций, продержавшихся какое-то время, а затем исчезнувших. Как Диаспар достиг свой необычайной стабильности?

Элвин был озадачен тем, что можно спрашивать о таких элементарных вещах, и его надежда узнать что-то новое начала таять.

— С помощью Банков Памяти, естественно, — ответил он. — Диаспар всегда состоит из одних и тех же людей, пусть даже состав населения меняется, когда их тела конструируются или разрушаются.

Хедрон покачал головой.

— Это ничтожно малая часть истины. Из тех же самых людей можно построить много разнообразных видов общества. Я не могу этого доказать или привести прямые свидетельства, но я убежден в этом. Творцы города не просто ограничили численность его населения; они ограничили также законы, управляющие поведением людей. Мы редко осознаем существование этих законов, но подчиняемся им. Диаспар — это замороженная культура, способная изменяться лишь в узких пределах. Банки Памяти хранят, помимо наших тел и личностей, еще много других вещей. Они хранят образ самого города, удерживая на своем месте каждый атом, оберегая его от перемен, вносимых временем. Взгляни на эту мостовую: она уложена миллионы лет назад, и по ней прошло бессчетное множество ног. Видишь ли ты хоть малейший признак износа? Незащищенное вещество, хотя бы и алмазной твердости, уже давным-давно было бы истерто в пыль. Но пока будет доставать энергии на работу Банков Памяти, пока содержащиеся в них матрицы будут контролировать образ города, физическая структура Диаспара не изменится.

— Но ведь какие-то изменения были, — запротестовал Элвин. — Многие здания со времен постройки города были разобраны, вместо них воздвигнуты новые.

— Конечно. Но только путем сброса информации, хранящейся в Банках Памяти, и установки затем новых образов. В общем, я упомянул обо всем этом только для того, чтобы продемонстрировать, как город сохраняет себя физически. Вся суть в том, что в Диаспаре есть аналогичные машины, сохраняющие нашу социальную структуру. Они следят за всеми изменениями и корректируют их прежде, чем те станут слишком заметными. Как они это делают? Я не знаю. Может быть, они отбирают тех, кто появляется из Зала Творения. Может быть, они подправляют образы наших личностей: мы-то думаем, что обладаем свободой воли, но как можно быть в этом уверенным? Так или иначе, проблема была решена. Диаспар выжил и невредимым прошел сквозь века, подобно огромному кораблю, несущему в качестве груза все, что уцелело от человеческого рода. Это — грандиозный успех социальной инженерии. Другой вопрос — стоило ли все это затевать? Но одной стабильности недостаточно. Она слишком легко ведет к застою, а затем и к упадку. Конструкторы города предприняли тщательно рассчитанные шаги, чтобы избежать этого. Правда, опустевшие дома вокруг нас указывают, что они преуспели не полностью. Я, Шут Хедрон, есть часть этого плана. Возможно, лишь крошечная часть. Мне нравится думать иначе, но удостовериться в обоснованности своей мечты я никогда не смогу.

— И что собой представляет твоя часть? — спросил Элвин, все еще не до конца понимая собеседника и начиная слегка раздражаться.

— Ну, скажем, я вношу в город рассчитанное количество беспорядка. Если б я попытался объяснить свои действия, то разрушил бы всю их эффективность. Суди по мне по моим деяниям, хотя бы и немногим, а не по моим словам, хотя бы и многим.

Элвин никогда не встречался с кем-либо, напоминавшим Хедрона. Шут был настоящей личностью — человеком действия, на голову превосходящим уровень общего единообразия, типичный для Диаспара. И хотя надежда разобраться, в чем именно заключались его обязанности и как он их выполнял, рассеялась, это было не столь важно. Главное заключалось в том, почувствовал Элвин, что появился кто-то, с кем он может поговорить (когда тот сделает перерыв в монологе), и кто способен дать ответы на самые насущные, давно назревшие вопросы.

Они вместе направились обратно по коридорам Башни Лоранна и вышли наружу близ опустевшей движущейся дороги. Только теперь Элвин сообразил, что Хедрон ни разу не поинтересовался: что же он делал там, на краю неизвестности. Он подозревал, что Хедрон уже знал это и был заинтригован, но не удивлен. Интуиция подсказала Элвину, что удивить Хедрона будет очень непросто.

Они обменялись индексами, чтобы иметь возможность при желании связаться друг с другом. Элвин в нетерпении ожидал новой встречи с Шутом, одновременно слегка опасаясь, что его общество окажется утомительным при слишком длительном контакте. К тому же он хотел предварительно узнать, что могут рассказать о Хедроне его друзья и, в частности, Джезерак.

— До следующей встречи, — сказал Хедрон и попросту исчез.

Элвин был несколько обескуражен. Встречаясь с кем-либо не во плоти, а в виде спроецированного изображения, житель Диаспара, следуя правилам хорошего тона, предупреждал собеседника об этом с самого начала — иначе тот, ничего не подозревая, мог попасть в весьма невыгодное положение. Вероятно, Хедрон все время спокойно сидел дома — где бы его дом ни находился. Номер, который он дал Элвину, гарантировал лишь, что все сообщения достигнут его, но не содержал информации о его местожительстве. Это, по крайней мере, соответствовало обычаям. С индексными номерами можно было вести себя достаточно свободно; фактический же адрес открывали лишь самым близким друзьям.

Возвращаясь в город, Элвин раздумывал над всем услышанным от Хедрона о Диаспаре и его социальном устройстве. Примечательно, что он никогда не встречал недовольных своим образом жизни. Диаспар и его обитатели были задуманы как части единого генерального плана; они составляли идеальный симбиоз. На протяжении своих долгих жизней диаспарцы никогда не скучали. Хотя их город был по меркам прежних веков очень мал, его сложность превосходила всякую меру, а количество сокровищ и всяких диковин было беспредельным. Здесь Человек собрал все плоды своего гения, все, что удалось спасти из руин прошлого. Говорили, что все некогда существовавшие города сыграли свою роль в становлении Диаспара; до появления Пришельцев его название уже было известно во всех мирах, утерянных позднее человеком. В строительство Диаспара был вложен весь опыт, все искусство Империи. Когда же великие дни подошли к концу, гении прошлого реформировали город и поручили его машинам, сделав Диаспар бессмертным. Если даже все уйдет в небытие — Диаспар будет жить и нести потомков Человека невредимыми по течению времени.

Люди в Диаспаре не достигли ничего, кроме возможности выжить, и были удовлетворены. Они могли заняться миллионом вещей, чтобы заполнить промежуток времени от момента выхода почти взрослых тел из Зала Творения, до часа возвращения лишь слегка постаревших организмов в Банки Памяти города. В мире, где все мужчины и женщины обладали разумом, некогда осенявшим лишь гениев, не было опасности заскучать. Наслаждений, доставляемых беседой и аргументацией, тончайших формальностей в области социальных контактов — этого уже было достаточно, чтобы занять немалую часть жизни. А помимо этого, бывали еще большие формальные дебаты, когда весь город зачарованно внимал проницательнейшим умам, сталкивавшимся в поединке или дерзавшим штурмовать такие вершины философии, которые никогда не покорятся, но и вызов, брошенный ими, никогда не потускнеет.

Не было мужчины или женщины без какого-нибудь всепоглощающего интеллектуального занятия. Эристон, к примеру, проводил немалую часть времени в длительных диалогах с Центральным Компьютером. Последний, фактически управляя городом, имел тем не менее досуг для десятков одновременных дискуссий со всеми осмелившимися померяться с ним разумом. Уже триста лет Эристон пытался построить логический парадокс, который машина не смогла бы разрешить. Впрочем, на серьезный прогресс в этом занятии он рассчитывал только спустя несколько жизней.

Интересы Этании были скорее эстетического рода. Она сперва набрасывала, а затем с помощью организаторов материи конструировала трехмерные переплетенные фигуры такой красоты и сложности, что они представляли собой, в сущности, исключительно серьезные топологические проблемы. Ее работы можно было видеть по всему Диаспару, а некоторые из них были вделаны в пол больших хореографических залов и использовались в качестве основы для создания новых балетных произведений и танцевальных мотивов.

Человеку, лишенному интеллекта, достаточного для постижения всех тонкостей подобного времяпрепровождения, оно показалось бы сухим и бесплодным. Но в Диаспаре любой был способен понять хотя бы что-нибудь из того, что пытались делать Эристон и Этания; более того — любой житель Диаспара имел собственное, столь же увлекательное и всепоглощающее занятие. Атлетика и разнообразные другие виды спорта, включая те, что появились после овладения гравитацией, украшали жизнь молодежи в течение первых столетий. В сфере приключений и тренировки воображения все, чего только можно было пожелать, обеспечивали саги. Они были неизбежным финалом той борьбы за реалистичность, которая началась в пору, когда люди стали воспроизводить движущиеся картинки и записывать звуки, а затем использовать эти методы для воплощения сцен из подлинной или выдуманной жизни. Безупречная иллюзия в сагах достигалась тем, что все чувственные впечатления поступали непосредственно в сознание, а любые противоречившие им ощущения отбрасывались. Погрузившись в транс, зритель на все время приключения абстрагировался от действительности; поистине он жил во сне, будучи убежден, что бодрствует.

В мире порядка и стабильности, в мире, основные черты которого оставались неизменными миллиард лет, неудивителен был, наверное, всепоглощающий интерес к играм, основанным на случайности. Издавна человечество было зачаровано тайной падающих костей, раскладки карт, вращения рулетки. В своей низшей стадии интерес этот основывался на чистой алчности; в мире же, где каждый мог располагать всем, чувство алчности, конечно же, абсолютно отсутствовало. Но даже без этого случайность сохранила чисто интеллектуальное очарование, служа успокоением для самых изощренных умов. Машины, ведущие себя совершенно случайным образом, события, результат которых никогда нельзя предсказать независимо от объема имеющейся информации — от всего этого философ и игрок получали равное наслаждение.

И, наконец, для всех людей оставались еще объединенные вместе миры любви и искусства. Объединенные — ибо любовь без искусства есть просто утоление желания, а искусством нельзя наслаждаться, если подходить к нему без любви. Люди искали красоту во многих формах — в последовательностях звуков, в линиях на бумаге, в поверхностях камня, в движениях человеческого тела, в оттенках, размещенных в пространстве. В Диаспаре продолжали жить все эти средства, равно как и другие, добавившиеся к ним за века. Но кто бы мог знать с уверенностью — открыты ли уже все возможности искусства? Имеет ли оно какой-нибудь смысл вне человеческого сознания?

И то же было справедливо для любви.

Глава 6

Джезерак неподвижно сидел, окруженный хороводом цифр.

Первая тысяча простых чисел в двоичной системе, используемой для арифметических вычислений со времени изобретения электронных компьютеров, по порядку проходила перед ним. Проползали бесконечные шеренги нулей и единиц, разворачивая перед глазами Джезерака полный набор всех чисел, не имевших других делителей, кроме единицы и их самих. В простых числах была тайна, вечно привлекавшая Человека, и они недаром удерживали его внимание.

Джезерак не был математиком, хотя иногда ему хотелось верить в обратное. Все, что он мог делать — это отыскивать в бесконечной веренице простых чисел особые связи и правила, которые усилиями более одаренных людей могли быть потом обращены в общие законы. Он мог подметить, как именно ведут себя числа, но был не в состоянии объяснить — почему. Продираться через арифметические джунгли было для него развлечением, и иногда ему удавалось обнаружить занятные подробности, ускользнувшие от более опытных исследователей. Он составил матрицу всех возможных целых и пустил свой компьютер нанизывать на ее поверхность простые числа, подобно бусинкам в узлах сети. Джезерак делал это уже сотни раз и ничего нового пока не извлек. Но ему нравилось смотреть, как изучаемые им числа разлетаются по всему спектру целых, не подчиняясь каким-либо видимым закономерностям. Он знал все уже открытые законы их распределения, но постоянно надеялся обнаружить новые… Ему не стоило жаловаться, что его отвлекли. Для того, чтоб этого не случилось, достаточно было соответствующим образом настроить оповеститель. В его ушах послышался нежный звон, стена чисел задрожала, цифры слились вместе, и Джезерак вернулся в мир грубой действительности. Он сразу же узнал Хедрона и не был особенно рад ему. Джезерак не хотел отвлекаться от своего размеренного образа жизни, а Хедрон являлся олицетворением непредсказуемости. Тем не менее Джезерак достаточно вежливо приветствовал гостя, стараясь не выказывать некоторой обеспокоенности. В Диаспаре, при первой встрече — или даже при сотой — прежде чем перейти к делу, полагалось час или около того провести в обмене любезностями. Хедрон несколько расстроил Джезерака, проскочив эти формальности минут за пятнадцать, а затем заявил прямо, без обиняков:

— Я хотел бы поговорить с тобой об Элвине. Ты был его наставником, я полагаю.

— Совершенно верно, — ответил Джезерак. — Я еще встречаюсь с ним несколько раз в неделю — так часто, как он сам этого желает.

— Можешь ли ты утверждать, что он был способным учеником?

Джезерак тщательно обдумал этот непростой вопрос.

Взаимосвязь «учитель — ученик» была исключительно важной и являлась, в сущности, одной из фундаментальных основ диаспарской жизни. Каждый год в городе появлялось в среднем десять тысяч новых сознаний. Их прежние воспоминания были скрыты, и в течение первых двадцати лет все вокруг было для них новым и непонятным. Их следовало обучить правилам обращения с множеством машин и устройств, служивших опорой в повседневной жизни. И они должны были ясно представить свое место в наиболее сложно устроенном обществе из всех, когда-либо созданных Человеком.

Частично обучение осуществлялось парами, избранными в качестве родителей новых граждан. Отбор был случайным, а обязанности — не слишком обременительными. Эристон и Этания посвятили воспитанию Элвина не более трети своего времени, сделав все, что от них ожидали.

Обязанности Джезерака состояли в воспитании Элвина в более формальном смысле. Считалось, что родители обучат его, как вести себя в обществе и введут в непрестанно расширяющийся круг друзей; они были ответственны за характер Элвина, тогда как Джезерак — за его разум.

— Я нахожу, что ответить на твой вопрос весьма трудно, — произнес Джезерак. — В интеллекте Элвина, конечно, нет каких-либо недостатков, но ему безразлично многое из того, что, вообще говоря, должно было бы его интересовать. С другой стороны, он проявляет болезненное любопытство по отношению к темам, которых мы обычно не обсуждаем.

— К миру вне Диаспара, например?

— Да, но откуда ты знаешь об этом?

Хедрон секунду колебался, раздумывая, насколько он может доверять Джезераку. Он знал, что Джезерак добр и благонамерен, но знал также, что он связан общими для всех жителей Диаспара запретами — один лишь Элвин был от них свободен.

— Я догадался, — сказал он наконец.

Джезерак устроился поудобнее в глубинах только что созданного им кресла. Ситуация становилась интересной, и он хотел проанализировать ее по возможности полнее. Но вряд ли он сможет многое узнать, если только Хедрон не проявит желания сотрудничать.

Он должен был предвидеть, что Элвин когда-нибудь повстречает Шута — и последствия этой встречи будут непредсказуемыми. Шут был единственным человеком в городе, которого тоже можно было назвать эксцентричным — но даже его эксцентричность была запланирована творцами Диаспара. Очень давно было обнаружено, что без некоторой доли преступлений или беспорядков Утопия скоро сделается невыносимо унылой. Преступность, однако, по самой природе вещей не могла гарантированно сохраняться на оптимальном уровне, требуемом социальным равновесием. Если она разрешалась и регулировалась, то переставала быть преступностью.

Должность Шута и была решением, — на первый взгляд наивным, на деле же глубоко утонченным — найденным создателями города. Во всей истории Диаспара не нашлось и двухсот человек, наследственность которых делала их подходящими для этой необычной роли. Они имели определенные привилегии, защищавшие их от последствий их же деяний. Правда, были Шуты, переступившие черту и понесшие единственное наказание, которое Диаспар мог наложить — быть изгнанными в будущее еще до конца их текущего воплощения.

Изредка Шут неожиданно переворачивал весь город кверху дном какой-нибудь шалостью, которая могла быть не просто тщательно спланированной шуткой, но рассчитанной атакой на какие-либо общепринятые в данное время взгляды или образ жизни. С учетом всего этого, прозвище «Шут» казалось наиболее подходящим. В дни, когда еще существовали короли и дворы, при них состояли люди с очень похожими обязанностями, действовавшие в условиях подобной же безнаказанности.

— Будет лучше, — сказал Джезерак, — если мы будем откровенны друг с другом. Мы оба знаем, что Элвин — Единственный, что он никогда прежде не жил в Диаспаре. Возможно, ты лучше меня понимаешь, что под этим кроется. Я сомневаюсь, что в городе может произойти что-либо незапланированное, так что в его появлении должна быть некая цель. Достигнет ли он этой цели — в чем бы она ни заключалась — я не знаю. Не знаю я также, хороша она или плоха. Я не могу догадаться о ее сути.

— Предположим, что она касается чего-то вне города.