Газета День Литературы # 67 (2002 3)

Сообщаем авторам, представившим свои стихи и другие материалы в "День поэзии — 2001", что сборник будет издан, но по организационно-финансовым причинам с опозданием.

Составители и издатели

Виктор Топоров НЕСУЩЕСТВУЮЩИЙ ВОДОРАЗДЕЛ

С готовностью принимаю приглашение принять участие в дискуссии о русскости и русскоязычности в литературе, хотя и не думаю, что моя точка зрения окажется популярной. Впрочем, полной ясности здесь быть и не может. В дальнейшем я постараюсь показать, где кончается очевидное, пусть и превратно истолкованное (в том числе — застрельщиком спора, главным редактором "Дня литературы" Владимиром Бондаренко), и начинается, условно говоря, "мистическое". В мистике я не силен, да и непонятно, о какой мистике идет речь.

Различие между английской литературой и англоязычной, французской и франкоязычной (корректней выражение "франкофонной") и так далее действительно имеется, но у него совсем иной смысл. Англоязычной литературой называется вся совокупность созданного на английском языке независимо от государственной, национальной и духовной ориентации того или иного автора, то есть английская литература плюс американская, плюс австралийская и так далее. Точно так же обстоит дело с франко-, немецко-, испаноязычной и прочими литературами, имеющими распространение более чем в одной стране. Во всех остальных случаях (кроме универсализирующего, который рассмотрен выше) термин "икс-язычная литература" имеет не генеральное, а уточняющее значение. Здесь можно выделить два типа: литература на языке этнического меньшинства, скажем каталаноязычная литература Испании, и литература на одном из языков многоязычной страны, не имеющей языка титульного. Такова канадская литература, подразделяющаяся на франкофонную и англоязычную, или швейцарская, подразделяющаяся на немецко-, италоязычную и франкофонную. Чтобы термин "икс-язычная литература" оказался уместен, необходимо несовпадение именно с титульным, а не с государственным языком: так, в Финляндии два государственных языка — финский и шведский, — но литература подразделяется не на финноязычную и шведоязычную, а на финскую и финскую шведоязычную. То есть термин "…язычный" опять-таки носит не генеральный, а уточняющий характер.

Вообще же принадлежность писателя к той или иной литературе определяется не языком, а культурно-государственной устремленностью (скорее духовными факторами, чем вопросом о гражданстве), причем приоритетными являются являются самосознание и самооценка. Тот же Салман Рушди, упомянутый Бондаренко, никакой не "англоязычный", а пакистанский писатель, пишущий по-английски, точно так же, как нобелевский лауреат 2001 года Найпол — вест-индийский писатель, пишущий по-английски. В рамках, допустим, литературы США выделяется испаноязычная литература, а вовсе не творчество перешедших на английский выходцев из черной Африки или Восточной Европы, — и так далее. То есть международный стандарт (который, разумеется, тоже можно оспорить) подсказывает такое решение:

есть русскоязычная украинская литература (равно как белорусская, казахстанская и т.п.);

есть русскоязычная израильская литература;

а все остальное, включая литературные опыты новых эмигрантов в тех же США или Германии, следует безусловно отнести к литературе русской. Исключение для бывших республик СССР и для Израиля сделано потому, что там русскоязычная литература существует как дополнение к литературе на языке титульном. Исключение не сделано для США и Германии, потому что литература на русском и сам русский там характерны лишь для одного, максимум двух поколений, и не выходят за рамки культурного гетто.

Русская литература плюс все так или иначе помянутое выше образуют в совокупности литературу русскоязычную. Никакого другого научного смысла этот термин не имеет.

Отмечу еще один любопытный факт: каждая литература развивается центростремительно, тяготея к тем или иным духовным центрам. И в самих этих центрах с легкостью "адаптируют" или присваивают периферийных писателей. Скажем, классиком английской (а вовсе не англоязычной) литературы слывет австралиец Томас Гарди. Особенно показательна несомненно существующая австрийская литература: существовать-то она существует, вот только любого австрийского писателя, стоит ему прославиться, торопятся причислить к литературе немецкой.

Таким образом, международная практика свидетельствует против деления нашей литературы на русскую и русскоязычную в обозначенном Бондаренко полемическом аспекте. Да и тот факт, что среди сочинителей на титульном языке много инородцев и, в частности и в особенности, поразительно много этнических евреев, вовсе не является признаком русского своеобычая: так обстоит дело во всем христианском мире. Как, почему, с каких пор сложилось подобное положение вещей — все это выходит за рамки конкретно обозначенной проблемы. Полемический жупел "русскоязычия" игнорируется объектами насмешки как нечто и чересчур приблизительное, и откровенно беззубое: "Пилите, Шура, пилите!" В каждой литературе наряду с национально ориентированными имеются космополитически настроенные писатели, гуманисты соседствуют с человеконенавистниками, люди набожные — с атеистами и агностиками, представители коренного этноса — с инородцами и иммигрантами,— но все это в своей совокупности и является национальной литературой, нравится это кому-то или нет. И на мой взгляд, обозначенная в свое время Игорем Шафаревичем проблема русофобии куда актуальней, а главное, достоверней.

За рамками разговора я оставляю "мистическое", тем более "мистическое и авангардное" (Бондаренко). Здесь что-то есть, но увы… во-первых, нельзя же сводить всю русскую литературу к литературе православной (то есть, может, и можно, но пусть этим займется РПЦ, а не литературная критика и публицистика). А во-вторых, едва заговорив о "русскости" в литературе, мы попадаем в очередную ловушку — а кто, собственно, возьмется ее, русскость, определить? И по каким критериям? Я убежден, скажем, что Владимир Бондаренко считает Эдуарда Лимонова русским писателем, а Виктора Ерофеева — русскоязычным, но, собственно говоря, почему? Потому что ему так хочется. И тут уж вспоминается покойная Татьяна Глушкова, категорически обвинившая в недостатке именно русскости своих соратников по патриотическому лагерю. И вообще все это напоминает словесную эквилибристику давнишних лет: наши разведчики и их шпионы. В литературе и в литературной жизни существует много проблем, в том числе и та, что смутно и по возможности деликатно обозначена главным редактором "Дня литературы", вот только в рамках предложенной оппозиции она не решается.

Да и с точки зрения трудностей чисто фонетических — что русский, что русскоязычный, все едино. Смирись, гордый человек, или придумай что-нибудь похитрее.

Владимир Винников УМНОЖЕНИЕ НА НОЛЬ

"Пушкин отсчитывает от нуля к бесконечности…", "он для этого помещен в "нулевую точку"; вернее, он возник в этой точке, потому что именно этого требовала логика развития русской культуры…", "единственное это явление — именно потому, что находится как бы в исходной, "нулевой точке"…", "вернуться к тому "нулевому варианту", который предполагается при полной демифологизации Пушкина…", "это "всё", которое рождается из "ничего" и в нулевой точке означает "ничто"…", "не находите ли вы, что с этого "нуля"… вновь начнется накручивание мифов…", "опускаемся на нулевой уровень…"

Почти всю публицистику Льва Аннинского отличает сугубо игровое и даже провокативное (в точном смысле латинского выражения pro vocatio — "для волеизъявления") начало. Цитаты — из статьи ""Наше всё" — наше ничего?", опубликованной в первом выпуске "Дня литературы" за 2002 год. Где Лев Александрович с присущим ему мастерством и даже изяществом проводит "умножение на ноль" не кого-нибудь, но Александра Сергеевича Пушкина. В самом деле, какую бы величину, какое бы "наше всё" на ноль ни помножь — в итоге получится только ноль: круглый и пустой, как мячик. И Аннинский с видимым удовольствием образовавшимся кругляшом играет — чтобы, потешившись вволю, бросить его городу и миру: мол, делайте с ним, что хотите, а мое дело теперь сторона.

Но есть и второй участник игры, без которого она и состояться-то не могла. Им выступает обозначенный в качестве "мифоборца" Юрий Дружников со своей книгой "Русские мифы", где, помимо прочего, попытался, "отчистив Пушкина от мифологической мути", превратить Александра Сергеевича в сугубо отрицательную величину, "в бретера и забияку, похожего на всех бретеров и забияк своего времени и круга". Точные "пасы" Аннинского на Дружникова и "отскоки" от того в статье постоянны: "как выяснил Дружников…", "последнего прикола у Дружникова нет…" и, в качестве апофеоза, "не был, не видел, не знаю, у Дружникова прочитал…"

Разумеется, умножение поэта на ноль, предпринятое Львом Аннинским, может выглядеть оправданным и даже положительным действием лишь на таком, безусловно отрицательном и отрицающем Пушкина фоне. Да, если судить по знаку в линейной системе координат, в категориях "плюс-минус", подобный подход по-своему верен. А если посмотреть на ситуацию иначе? Скажем, по модулю, по абсолютной величине, безотносительно к знаку оценки? Тогда получится наоборот, и придется сказать, что Юрий Дружников считает Пушкина более значимой величиной, а следовательно — относится к нему, независимо от "знака", с большим внутренним почтением, чем Лев Аннинский. Однако тем самым истину о Пушкине — она же "золотая середина" — предлагалось бы "по умолчанию" искать где-то в диапазоне от нуля до "минус бесконечности" (или, может быть, "минус единицы"). Не скрою, здесь у меня было сильное искушение развить предложенную статьей методологию в духе Льва Толстого: представить Пушкина некоей неведомой величиной, которую авторам вольно умножать хоть на ноль, хоть на отрицательную или положительную дробь — что больше соответствует "магическому числу" их собственной души. Но как-то вовремя вспомнилось, что, во-первых, наши недостатки — продолжение наших достоинств, а потому далеко не всё следует продолжать и развивать; а во-вторых, что "не судите да не судимы будете".

Но дело в том, что Пушкин — не просто абстрактное, отвлеченное "наше всё". Он — вполне реальное "солнце русской поэзии", живущий в каждом из нас "мой Пушкин". Разве можно "умножать на ноль" солнце, или цветущий луг, или собственное сердце? Для всякого русского человека, с детства вошедшего в мир пушкинских сказок, "Руслана и Людмилы", а затем — его стихов и прозы, даже в голову не придет упрекать поэта за "тело длиной 160 сантиметров" или другие недостатки его земного бытия. Точно так же и былинного Илью Муромца народ наш любит и помнит вовсе не потому, что "при 165 сантиметрах" роста тот был, по словам Аннинского, "поперек себя шире, скроен по мерке русской печки, на которой пролежал тридцать лет". А потому, что побил в свое время всех врагов земли Русской: от Соловья-разбойника до Жидовина-богатыря.

"Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет" — это ведь про Пушкина было сказано, и сказано было от сердца, с любовью. А "от головы", рассудочно, Александра Сергеевича, конечно, придется трактовать иначе: хоть "нулевым", хоть "демифологизированным", хоть каким угодно еще. У одного из пушкинских персонажей, по-своему причастного к проблеме "гения и злодейства", тоже вначале было искреннее желание всего лишь "поверить алгеброй гармонию", а раз не получилось в случае с конкретным Моцартом (речь, разумеется, идет не о реальном венском композиторе, а о пушкинском образе) — тем хуже для всех…

Лев Аннинский пишет: "Перенесясь "под небо Шиллера и Гете", сходное ощущение неуловимого всетождества вызывает у меня фигура автора "Фауста"… Гете… равновелик "всей" немецкой культуре, а начнешь вытягивать по ниточке — вдруг исчезнет, как клубок". Следовательно, и Пушкина критик считает (и справедливо!) в какой-то мере "равновеликим" всей русской культуре. Не случайно ведь оговаривает в самом начале своей статьи: "…Дружников атакует миф как таковой. Пушкин в данном случае — …материал особой важности. Ибо пушкинский миф — один из базовых, основополагающих, системообразующих в русской культуре. Миф как таковой Дружников ненавидит". На мой взгляд, здесь необходимо уточнение — Дружников атакует и ненавидит вовсе не "миф как таковой", а именно "русский миф". Ведь ничего против "немецкого", "французского", "английского", "американского" или же любого иного мифа этот "профессор-славист" не написал и, наверное, никогда не напишет. Своя рубаха к телу ближе.

Однако Лев Аннинский такого уточнения почему-то не сделал. Видимо, для него и "мифотворчество", и "мифоборчество" — не более чем своеобразная интеллектуальная игра с равными шансами на выигрыш у соперничающих сторон. "Выражаясь по-гречески, мифомахия и мифомания друг без друга не живут. И хорошо знают друг друга. То есть знают, что и те, и другие "в какой-то мере правы"…". Но если понятия "мифомахии" и "мифоборчества" синонимичны, то "мифомании" и "мифотворчества" — нет. "Мифомания" — скорее, увлеченность, одержимость мифом, склонность, но уж никак не мифотворчество.

Да и социальные функции мифа совершенно иные. Понятие "мифа" вовсе не сводится к какой-то иллюзии, индивидуальной либо общественной. Напротив, миф выступает как системное и образное воплощение того уникального опыта, который присущ любой более-менее устойчивой и замкнутой общественной системе, от семьи до государства и народа. Миф, собственно, предназначен для "пересказа", "предания", трансляции этого социального опыта прежде всего. При этом образы, на которых строится миф, не обязательно должны относиться к сфере эстетического знания — они вполне могут быть и предметно-логическими, как большинство современных "научных" мифов. Но это уже, как говорится, совсем другая история.

Здесь важнее другое — разрушение одной мифологической системы неразрывно связано с утверждением другой. "Чистого" мифоборчества поэтому не бывает. Так что Юрий Дружников, ненавидя и атакуя "русские мифы", просто торит дорогу мифам нерусским. А уважаемый Лев Аннинский почему-то пытается увидеть в этом какой-то иной смысл, вопрошая: "Что же, так вот и верить во все те пошлости и глупости, которые писались о Пушкине в 1865-м, 1880-м, 1937-м, 1999-м? Это что, тоже правда?" А правда ли то, что в указанные, а равно и в неуказанные уважаемым критиком годы о Пушкине писались только пошлости и глупости? И если не только, то что мешало или мешает автору отделять зерна от плевел?

Но Аннинский — уже о другом: "Да. Это правда нашего (нашего? — В.В.) безумства, и это тоже мы. Это реальность нашей мифологии. Это наши ветряные мельницы. И потому внутри нашей насквозь мифологизированной реальности непременно должны появляться рыцари "очищенной истины", которые будут эти мифы крушить. Иными словами, в пушкинистике должно быть место Дружникову…" Кто спорит — конечно, "на свете места много всем". Другой вопрос, каково это место и как относиться к людям, его занимающим. Называть их рыцарями "очищенной истины", Дон Кихотами — или как-то иначе, более подходящими для дружниковых словами?

Петр Калитин О РУССКО-ЕВРЕЙСКОМ ТОЖДЕСТВЕ ИЛИ АБСУРДЕ

Вот уже более полугода прошло с момента появления на книжных прилавках России постоянно первенствующего интеллектуального бестселлера "Двести лет вместе" — число его продаж, судя по всему, давно превзошло пятидесятитысячную отметку и продолжает неуклонно увеличиваться каждый день. Уже одно это, пусть и маркетинговое, обстоятельство должно было бы вызвать самое пристальное внимание со стороны наших аналитиков, публицистов, а также специалистов по русской идее. Ведь что получается? — сегодняшняя образованная и, если хотите, интеллигентская Россия вдруг не менее дружно, чем во времена горбачевской перестройки, набрасывается и прочитывает буквально за день-два книгу, посвященную обстоятельному показу двухсотлетней совместной жизни русского и еврейского народов — почему? Почему именно такая тематика объединяет в феноменальном и неподдельном интересе к себе и левых, и правых, и центристов — всех, кому еще хочется остаться мыслящими россиянами??

Конечно, дело не в имени главного редактора этой книги А.И.Солженицына, вернее, не просто в нем. За последние годы единственный оставшийся в живых лауреат Нобелевской премии по литературе среди русских писателей достаточно отстранился от интеллигенции как несомненный классик, но главное — как вполне предсказуемый автор. И вдруг — "Двести лет вместе — неожиданное и добротное исследование, которое сразу же ввело в сердцевину, эпицентр интеллектуальных баталий сегодняшней России так называемый еврейский вопрос — вопрос, старательно загоняемый в подпольный, маргинально-зазорный кювет якобы в силу его заведомой, если не объективной крайности неполиткорректного и прочего фашистского толка. Но А.И.Солженицын продемонстрировал вполне шоссейный, торный, вполне цивилизованный, примирительный и просто законопослушный характер рассмотрения, я бы сказал, не еврейского, а русско-еврейского вопроса — в противном случае классика давно бы постаралась привлечь и по меньшей мере пошантажировать ст.282 УК ("Возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды"). Но даже при неуязвимой корректности анализируемой книги, ей-ей, остается впечатление от ее рыцарского, бесстрашного благородства — прежний, величественный, несокрушимый антикоммунист Солженицын вдруг возрожда— ется на другом, русско-еврейском ристалище, но тем примечательнее, тем драматичнее его принципиальный и неоднократно повторенный теперь отказ от, казалось бы, раз и навсегда апробированного оружия, "гулаговского", максималистского и, конечно, неполиткорректного калибра — оружия, принесшего писателю всемирную славу и, можно сказать, победу. Более того, А.И.Солженицын волей-неволей отмечает парадоксальную остроту русско-еврейской тематики при ее непредвзятом, примиряющем, диалогическом показе, при обилии в ней еврейских голосов. Он заранее предчувствует неудачу своей миротворческой, третейской миссии в споре двух народов, двух культур. "Я долго откладывал эту книгу и рад бы не брать на себя тяжесть ее писать, но сроки моей жизни на исчерпе, и приходится взяться",— пишет А.И.Солженицын во "Входе в тему", решаясь на подвиг современного Сизифа, причем в глубокой старости, как бы надеясь самой смертью оградиться, да, от парадоксально, но неизбежно ожидающих его упреков как с русской, так и еврейской стороны.

И все-таки успех книги — налицо, хотя и не в том миротворческом смысле, на какой рассчитывал его главный редактор. В первую очередь, сама личность А.И.Солженицына предстала почти в прежнем — непредсказуемом, как в конце 1960-х, — масштабе. И она вновь заворожила нас своим действительно классическим умением бросить открытый, пусть и не по-прежнему безоглядный вызов несравненно более серьезному, чем коммунизм, сопернику. Вызов, заключающийся уже в одном желании не сокрывать того, что было, а достигать согласия не на неправедном освещении истории русско-еврейских отношений. Вызов, не влекущий за собой провокационное и уголовно наказуемое деяние в угоду его противникам. Вызов, вполне легализовавший одну из острейших, если не самую острейшую проблему сегодняшней России — без до сих пор чуть ли не официозной обязаловки ее осмысления в антисемитском, да-да, антисемитском ключе: по завету древних римлян, о евреях — как о мертвых! — или хорошо, или ничего.

Итак, книга "Двести лет вместе", надеюсь, эффективно разделалась с этим антисемитским атавизмом, подробно осветив фактическую основу для признания не только несомненной пользы (в этаком некроложном стиле), но и несомненного вреда, принесенного России евреями как всяким другим живым народом. Благодаря детищу А.И.Солженицына в нашу страну была возвращена академически беспристрастная и деидеологизированная традиция понимания русско-еврейского вопроса, связанного со взаимной виной, а значит, и взаимной ответственностью обоих народов: без однозначно-русской или однозначно-еврейской доминанты. И прекрасно, что именно такая интеллектуальная объемность и глубина объединила-таки сегодня все образованные круги России, и что еще прекраснее, объединила — без пресловутого, прутковского единомыслия под эгидой чисто русской или чисто еврейской идеологемы. Будем надеяться, что отныне раз и навсегда имя "русский" и особенно имя "еврей" перестанут быть, по выражению Вл.Жаботинского, "непечатными" (стр.465) благодаря их непредвзятому, а значит, и критическому рассмотрению. В силу их живого, а не мертвого характера.

Но, увы, слишком тяжелым, слишком непривычным, слишком неинтеллигентским оказалось адекватное, то есть равнодействующее, равновесное, отношение к солженицынскому бестселлеру. Более того, сама возможность, наукообъемная, объективная возможность такого отношения по примеру самого же классика только обостряла и актуализировала прямо противоположный — идеологизированный — подход к русско-еврейскому вопросу: в антисемитском или юдофильном ключе — по привычному закону непротиворечия и исключенного третьего. Примирения не состоялось — всеохватное гуманистическое намерение А.И.Солженицына обернулось утонченным, неуязвимым выпадом как русской, так и еврейской партии. Вот почему преимущественной, подавляющей реакцией на книгу "Двести лет вместе" — при тотальном прочтении! — стала фигура беспомощного умолчания: при самооправдательном заклятии ее традиционно— однозначными и, как видим, буквально непечатными оценками. Уже вековая метаморфоза гуманизма вновь повторилась, теперь в русско-еврейской тематике — ни одна из сторон не одержала верх, то есть не убедила "по-доброму" свою оппозицию и потому невольно умолкла, дабы не впасть в уголовно наказуемую — неизбежную! — неполиткорректность. Но труд А.И.Солженицына — остался, остался неоспоримым, многотиражным укором нашему интеллигентско-партийному, нашему скудоумно-идеологизированному или-или. Мы в очередной раз оказались не на высоте своего интеллектуального призвания, облегчив свою душу черно-белыми, отговорочными, но такими привычными, такими понятными штампами. Не увидев за ними слона, не увидев за деревьями леса.

Русскому читателю — с русофильской оценкой — ничего не осталось, как почувствовать себя евреем, еврейскому, разумеется, с юдофильской тотальностью — русским.

Но книга А.И. Солженицына послужила, напротив, нагляднейшим и, опять же скажу, классическим примером освобождения и выселения из русского светского менталитета еврейских понятий, основанных как раз на монотеистическом — сакрализованном, абсолютистском — законе непротиворечия, попросту — обязаловки однородного единения чего бы то ни было. Вот почему А.И.Солженицын и не стремился — при всей легкости этой задачи — к общему — непротиворечивому, если не идолопоклонническому — знаменателю в русско-еврейском вопросе, предпочтя его живое, непредсказуемое и — глубинное осмысление, предпочтя его равновеликую диалогизацию — без "чисто" русской, а значит — одновременно! — и "чисто" еврейской крайности.

Уже за одно открытие такого тождества А.И.Солженицыну должен низко поклониться и каждый русский, и каждый еврей — тот, кто хочет не стыдиться, а эвристически сохранять свою национальную ценность и оригинальность. Но как же сложно, как непривычно, как неинтеллигентно выглядит размежевание русских с евреями на уровне менталитета, на уровне историософских взглядов — тем более оно подозрительно напоминает, казалось бы, преодолеваемое или-или! Но нет, критерием подлинности этого размежевания будет не идеологизированное и якобы безальтернативное противостояние наших и ваших, как, впрочем, и не пресловуто-диалектическое "и нашим, и вашим" (опять же — по закону непротиворечия и исключенного третьего!), а прежде всего та поразительная свобода, которую дает это размежевание, и в случае с книгой А.И.Солженицына она убедительно проявляется в наших самых разнообразных и порой прямо противоположных оценках — вплоть до умолкания в антисемитских или юдофильных крайностях.

Я тоже остаюсь при своей свободной точке зрения, но уже не подчиняясь монотеистическому, по-интеллигентски заштампованному идолу непротиворечия и, как следствие, высвобождая и свою ментальность, и русско-еврейский вопрос от русско-еврейского, то есть, повторяюсь, "чисто" русского и одновременно "чисто" еврейского, тождества, точнее, абсурда, разумеется, в ущерб, в разрез и той, и другой стороне. Благодаря книге А.И.Солженицына мне не хочется почти традиционно, естественно и — мертвенно для нашей светской культуры сакрализировать и абсолютизировать какое-нибудь единство, заклиная его истинным, единственно истинным значением. За этим стоит отказ не просто от неадекватного или партийно-идеологизированного понимания русско-еврейского вопроса — за этим стоит отказ от сугубо иудейской религиозности с ее однозначно-единым Богом и соответствующим мышлением, за этим стоит отстранение другой — монотеистической — традиции, и то, что мы до сих пор должным образом не раскрыли в нашей интеллигентской культуре ее принципиальнейшее, если не ключевое влияние, наверное, наиболее наглядно свидетельствует о вселенности к нам именно еврейского, вернее, еврейско-иудаистского начала, о чем и пишет А.И.Солженицын. Не будем отождествлять тринитарное христианство с иудаистским монотеизмом — в очередной раз демонстрируя абсурдизм русско-еврейского тождества, его псевдо-гуманной секулярности. Да, русский, отказавшийся от православного Бога, сразу становится по-иудаистски — соедино — мыслящим субъектом, благо отныне истина заключается для него в каком-нибудь гуманном и непротиворечивом суждении, в какой-нибудь ясной и понятной "букве", в очередной "спасительной" "русской идее", с помощью которой можно легко претендовать на "духовную", то есть опять же абсолютистскую, власть над душами светских россиян (а от такой — кощунственно подменяющей благодатное действие Святого Духа — власти наши интеллигенты по сей день не желают отказываться). Вот почему евреи могли вполне органично "ассимилироваться" с русской интеллигенцией, не боясь измены своему единому — не тринитарному! — Богу даже при декларативном, "просвещенном" манкировании Оного: менталитет-то все равно оставался родным, непротиворечиво-истинным и "чисто" еврейским. А.И. Солженицын достаточно подробно прослеживает процесс этой органической русско-еврейской ассимиляции, не упуская из виду даже тех евреев, которые считали себя "русскими Моисеева вероисповедания" (стр. 175) и тем самым только оттеняли иудаистский дух, иудаистское начало секуляризованных русских, их уход, мало сказать, от православной Троицы в Ее неслиянно-антиномическом единстве, от соответствующего — антиномично-истинного — мышления, от "неясного", "непонятного" и даже "безумного", "невежественного" наследия святых отцов, которые до сих пор по-интеллигентски не управляют и гуманно не порабощают души светских россиян в очередной непротиворечиво-истинной "букве" a l`idee russe. Но зато их нельзя упрекнуть в иудаистско-еврейской и прочей "просвещенной" вторичности — они непосредственно опирались на свой личный — первородно-оригинальный и благодатно-обоженный — опыт и потому создали действительно антиномично-истинную, самобытную догматику и культуру.

Русским же интеллигентам, увы, подобного не удалось при всей их тяге к оригинальности, при всем их заклятии творчества. Другое дело, что им всегда сопутствовала и сопутствует удача при уничтожении того или иного живого явления, "благо" здесь достаточно пригвоздить его к позорному столбу прямо противоположной и такой понятной, такой родной крайности. И вот уже вся русская история становится "западнической" или "славянофильской", вся сегодняшняя трагедия — "демократической" или "красно-коричневой", а книга А.И.Солженицына — "юдофильной" или "антисемитской", и в лучшем случае — с элементами диалектически прикрытого единства, вернее, "центризма".

На самом же деле она — вопреки столь "принципиальной" и "гуманной" трактовке — остается живой, непредсказуемой и бесстрашной, и та преимущественная фигура умолчания вокруг этой книги красноречиво свидетельствует пусть о запоздалом, но начале изживания в нашей светской культуре комплекса интеллигентского, заведомо подражательного "абсолютизма", комплекса безбожно-разрушительной и — "духоносной" власти, комплекса русско-еврейского тождества и — абсурда.

Да, давно, давно пора если не освободиться, то хотя бы осознать и русско-еврейское, и прочее не менее "просвещенное" и "гуманное" псевдо-оригинальное тождество — тем более в наши дни, когда появился классический пример освобождения русского менталитета от любой секулярной, партийной крайности с ее непротиворечиво-"истинным" и "ясным" самооправданием, и то, что его бестселллерно читают, а потом преимущественно умолкают, дает мне надежду на масштабное выселение из русско-интеллигентских рассуждений напора и таланта иудаистско-еврейских авторов.

“КИНО И ЛИТЕРАТУРА” (Заметки с фестиваля в Гатчине)

С 24 февраля по 5 марта в Гатчине состоялся уже восьмой Российский кинофестиваль "Литература и кино". На фестиваль приехали замечательные киноактеры, режиссеры, художники, писатели Николай Бурляев и Николай Засеев, Владимир Граммматиков и Роман Качанов, Юрий Назаров и Александр Филиппенко, Виктор Сергачев и Александр Голобородько, Вячеслав Пьецух и Сергей Есин… Фильмов было много и разных. Скажу честно, я всей душой болел за Владимира Грамматикова и его прекрасный русский водевиль "Аз и ферт", даже заранее сфотографировал известного детского кинорежиссера со всеми победными кубками. Не сейчас, так в другой раз пригодятся… Просчитался… Гран-при фестиваля неумолимое жюри под председательством Сергея Есина присудило фильму "Ты да я, да мы с тобой" молодого режиссера Александра Велединского по рассказу Вячеслава Пьецуха "Двое из будки 9-го километра". Кроме этого среди призеров оказались и "Даун Хаус" Романа Качанова, очевидно за беспрецедентное насилие над романом Достоевского "Идиот", и совершенно справедливо "Черная Рада" Николая Засеева по историческому роману П.Кулиша. Говорят, что на фестиваль предлагался украинцами еще один фильм, "Мазепа", поставленный Ильенко со Ступкой в роли Мазепы, но фильм не был принят жюри по причине крайне низкой художественности. И то хорошо. О писателях фильмов на фестивале было много: о том же Пьецухе, о Битове, об Андрее Белом, и даже об африканской родине Пушкина. Жаль, не пригласили новозеландского режиссера Питера Джексона с его "Властелином колец", тоже ведь — прямая инсценировка. Подходит по всем требованиям. А впрочем, фестиваль на самом деле нужный и полезный, пора бы и правительству обратить на него внимание, и на инсценировку наших лучших национальных русских шедевров потратить некую толику денег. Ей-Богу, окупится. Чего стоит хотя бы "Тарас Бульба"! Самое время ставить!

В.Б.

Олег Дорогань ДВЕ СТЕЗИ — ДВЕ СУДЬБЫ (О Юрии КУЗНЕЦОВЕ и Викторе СМИРНОВЕ)

Однажды в походной библиотечке я обнаружил только что изданную книгу Юрия Кузнецова "Отпущу свою душу на волю". Есть настольные книги, эта стала — нагрудной.