Квазимодо

«Погоди!» — крикнул он, оставаясь на месте. Помятое горло не послушалось, вышел хрип, оборвавшийся в писк, а потом так и вовсе в немоту. Полицейский прокашлялся и принялся с трудом выдавливать из себя слова.

— «Куда же ты?.. нельзя… не езжай так — один!»

Горло исправилось только на последнем слове, но зато уж его-то выдало со всей надлежащей силой и громкостью: ОДИН!

* * *

А потом уже все ясно. Потом уже он превратился в того, кто он сейчас — в одержимого поисками наказания преступника, в заключенного без тюрьмы, в обвиняемого без судьи и прокурора. Хотя нет, был еще короткий период в самом начале, когда сознание балансировало на грани между вменяемостью и сумасшествием, когда мудрый защитный механизм предусмотрительно отключал от него реальность, не будучи уверенным, что он сможет с ней справиться. В течение этих нескольких дней он продолжал жить в гулкой пустоте отторжения, в полной и агрессивной убежденности, что ничего страшного с Машей и Юркой не произошло, что они находятся где-то здесь, рядом, вот только отлучились на минутку и сразу вернутся.

Но затем механизм отчего-то решил, что пора открывать, а может, просто отказал; ворота распахнулись, а может, просто треснули, и непереносимые факты хлынули в мишкино сознание грязным селевым потоком. Его семья погибла. Его семья погибла у него на глазах. Его семья погибла у него на глазах, а он и пальцем не шевельнул, чтобы что-то сделать. Он стоял, пораженный подлым, унизительным страхом и смотрел, как расстреливают его беременную жену. Совершенно чужой пес, не колеблясь, вступил в схватку и погиб, сражаясь, как и положено мужчине. А он? Где был в это время он? И как можно жить с этим дальше?

Жить «с этим» оказалось и в самом деле трудно. Но, собственно говоря, он и жить-то остался только поэтому, из-за этой трудности, из-за этой ежедневной, выматывающей муки. Он не убил себя именно потому, что самоубийство казалось ему незаслуженным спасением, недопустимым уходом от наказания за его чудовищное предательство. Убить себя означало снова струсить, снова убежать и тем самым снова предать Машу. И он продолжал жить, затаскивая самого себя на крутой склон каждого дня, как Сизиф свой камень, только для того, чтобы ночью опять скатиться в непрекращающийся кошмар комнаты на втором этаже вадикового дома. Он продолжал жить в непрестанном и мучительном диалоге с самим собой; он был обвинителем и обвиняемым, судьей и подсудимым, палачом и жертвой в одном лице, и никогда еще обвинитель не был настолько непримирим, судья — настолько жесток, палач — настолько изощрен… и никогда еще обвиняемый не был настолько сломлен, подсудимый — настолько смирен, жертва — настолько покорна.

Но в то же время Мишка не переставал робко надеяться на то, что когда-нибудь, через сколько-нибудь лет… а может, даже и пораньше… может, чем черт не шутит — даже завтра или через час… что когда-нибудь это закончится. Ведь у каждого наказания есть срок, не правда ли? Просто потому что все ведь когда-нибудь кончается, да?

«А вот на это я бы не рассчитывал, — отвечал ему жестокий Михал Саныч, палач, судья и обвинитель. — Вон, Сизиф-то… до сих пор катает.»

Но с надеждой трудно спорить, особенно в ситуации полной безнадежности. Кто-то, может, думает, что безнадежность — это просто противоположность надежды, как, скажем, соль и ее отсутствие. Но это не так; это совсем разные кушанья. Безнадежность — это тяжелая и плотная каша без вкуса и без запаха, ее едят шершавыми деревянными ложками, и она застревает в пищеводе, и ее проталкивают внутрь тупыми городошными битами, и едят дальше, и так без конца. Это очень однообразная еда, и поэтому человек может быстро привыкнуть, как привыкает ко всему, и тогда ему может стать легче. Чтобы этого не произошло, в блюдо добавляют специю — для вкуса, совсем немного, но достаточно, чтобы не вызвать привыкания. Эта-то специя и называется надеждой.

И тем не менее. Тем не менее, Мишка надеялся. Тем не менее он ловил — под насмешливым взглядом Михал Саныча — знак, указание на то, что вот-вот мучения его кончатся, что ему наконец дозволено будет уйти, просто уйти… и уже там, в другой жизни, если таковая, конечно, имеется… там он, может быть, снова встретит Машу, и тогда уже… — короче, полная чушь. Чушь-чушью, но сегодняшним утром он выскочил из своего подвала именно с этой мыслью. И, как оказалось, действительно не зря. Это и в самом деле был знак — этот низколобый хитрожопик, пришедший из тех самых краев, из той самой деревни, пришедший, чтобы взять его, Мишку, и перенести именно туда, где все произошло, чтобы вернуть его на место преступления.

Это был уникальный второй шанс, бесценная вторая возможность, неизвестно за какие заслуги пожалованная ему милостивой судьбой — возможность совершить то, что он не смог совершить тогда — достойно умереть, как мужчина. Время как бы отматывалось назад, к тем же обстоятельствам и, возможно, к тем же людям — случай, несомненно, редчайший, настоящий подарок. Он не думал о мести. В конце концов, кто они были, эти арабы? — Не более чем бездушные орудия несчастья, автоматы беды, роботы разрушения. С таким же успехом можно было бы мстить молнии, или урагану, или смертельной болезни. Нет, у него был намного более важный объект для сведения счетов — он сам. Хотя, он вовсе бы не расстроился, если бы при этом удалось захватить с собой какого-нибудь шахидона… например, того, с располосованной мордой… если он еще жив, конечно.

Мобильник Зияда зазвонил. Морщась от боли, он полез в карман, вытащил телефон и с полминуты слушал. Затем сделал своему брату знак остановиться. Машина съехала на обочину, и арабы стали шумно препираться. В итоге, водитель с досадой махнул рукой и развернул машину.

«Что такое? — спросил Мишка. — Ты передумал, что ли? Мы так не договаривались.»

«Не торопись волноваться, — ответил Зияд, не оборачиваясь. — Еще не время. А вот минут через пять будет самое то…»

Проехав совсем недолго, «субару» свернула с шоссе на проселок, ведущий в близкую масличную рощицу, и еще несколько минут переваливалась с ухаба на ухаб, пока, наконец не остановилась.

«Все, приехали, — сказал Зияд. — Выходи.»

Мишка вышел из машины и осмотрелся. Чуть дальше по проселку, под масличным деревом стояла точно такая же «субару» старого образца. Кто-то сидел в ней на месте водителя. Еще один человек, с автоматом на шее, подпирал плечом соседнюю оливку. Сзади в мишкину спину уперся автоматный ствол. Это был, видимо, третий.

Мишка поднял руки и дал себя обыскать. Молодой бородатый араб ощупал его с ног до головы, вытряхнул из карманов сигареты, зажигалку, удостоверение личности. Последнее заинтересовало его особенно. Он рассмотрел документ, поцокал языком и махнул своему водителю. Водитель, не торопясь, вылез из машины, поправил бейсбольную кепку с длинным козырьком, вразвалку подошел к привезшей Мишку «субару», где так и сидели Зияд и его братья, наклонился к зиядову окну, что-то спросил. Зияд ответил, коротко и почтительно. Человек кивнул, и зиядова машина отъехала, торопливо развернувшись. Все так же неспешно, вразвалку человек двинулся к Мишке, но вплотную сближаться не стал, а не доходя шага, сделал резкий выпад и ударил его кулаком в солнечное сплетение. Мишка охнул и упал на колени, судорожно хватая воздух перекошенным ртом. Арабы с автоматами засмеялись.

«Позвольте познакомиться, мой господин, — церемонно сказал ударивший и снял кепку преувеличенно вежливым жестом. — Меня зовут Абу-Нацер. А вас?»

Мишка молча смотрел на него снизу. С этим человеком ему не требовалось знакомиться заново. Это лицо, перерезанное двумя глубокими шрамами, он узнал бы из миллиарда.

Василий

Оо-о-ох!.. — низко, со звенящим верхним захлестом выдохнула Галочка и выгнулась в отчаянной попытке прижаться еще теснее, взять еще больше, раствориться, вдавиться поглубже во вдруг утратившие свою тяжесть, мерно движущиеся, сильные мужские чресла. Оо-о-ох!.. — и длинная, самая сладкая в мире судорога пронзила ее, от живота вверх, к распухшим, закушенным губам, к фейерверку огней на темном экране сомкнутых век и снова вниз, через мокрое от любви лоно — вниз, до самых кончиков пальцев мелко дрожащих ног.

«Тише, Галка… — прошептал Василий. — Ты так весь район разбудишь…»

«Плевать, — сказала она хрипло. — Не останавливайся… еще… еще… оо-о-ох!»

Потом они лежали рядом, не касаясь друг друга, как половинки разломленного надвое яблока — уже вроде бы и порознь, но нет, еще вместе. Дым сигарет серебристым облаком стоял в неподвижном, пронизанном лунным светом воздухе.

«А, черт! — сказал Василий и хлопнул себя по лбу. — Ну конечно! Как же я сразу не догадался!»

«Лежать! — не открывая глаз, приказала Галочка. — Если ты будешь таким гадом, что вот прямо сейчас сядешь к своему компьютеру, то я тебя просто убью.»

— «Не сможешь.»

— «Сразу не смогу, правда. Но вот как ноги начну чувствовать, так тут же встану и убью. Это, в конце концов, невежливо. У меня такое впечатление, что когда ты меня трахаешь, то только о своих программах и думаешь. Ты и с другими женшинами так же?»

— «Нет у меня других женщин. Только ты, единственная и неповторимая.»

— «Скажи это еще раз. Быстро!.. Ну!..»

— «Зачем тебе?»

— «Ну скажи, ну быстрее… ну…»

— «Ну ладно… ты — единственная и неповторимая…»

«Ах… — Галочка свернулась калачиком, зажав обе руки под животом. — Ах… Нет. Черт. У меня было такое чувство, что я только от этих твоих слов кончу. Ну почему ты такой чурбан? Надо было сразу говорить, а не упрямиться. А теперь все, ушло.»

«Ничего, еще вернется, — успокоил ее Василий. — Но не сразу… Гал, а Гал?.. Ну мне правда надо кой-чего сделать, а то забуду… Я по-быстрому.»

— «Ладно… дуй к своей железяке. Неужели у меня попа хуже твоего монитора?»

«Лучше, лучше…» — поспешно заверил он, натягивая штаны.

«Ну тогда в чем же дело? — сонно пробормотала Галочка и уткнулась в подушку. — Вот и смотрел бы туда, на мою попу. Я бы только рада была…»

Но Василий уже клацал по клавишам, кивая сам себе, с радостным узнаванием вглядываясь в экран, где стремительными параллельными линиями воздвигалось стройно растущее, полное прозрачной и ясной логики, здание новой системы. Он бился над этим весь вчерашний день, упрямо продираясь сквозь бесформенные хлопья шелухи, начавшей одолевать его уже на прошлой неделе. Сколько он еще так протянет? День? Другой? Неделю? Нет, неделю навряд ли — зима возвращалась в его края, заметая закоулки сознания своим беспорядочным ненавистным шлейфом. Завистливый Бо?рис, как всегда, первым уловил изменившийся ритм его клавиатуры и вчера, уходя, не буркнул свое обычное дурацкое «привет ударникам комтруда!», а подошел к самому васильеву столу и, постояв, предложил: «Тебе, может, пора уже за бутылкой бежать? Так ты не стесняйся, иди… а я тут пока постукаю.»

Хорошо, Галка пока не рюхнула. А то начнет реветь, как в прошлые разы. Василий оглянулся на спящую девушку. Она лежала на полу, поперек узкого «сохнутовского» матраца, который они вытащили из тесной кладовки и дополнили старыми куртками, плащами и прочими случайными тряпками, собранными со всего коттеджа, покрыв получившееся бугристое и расползающееся ложе чистой зеленой двуспальной простыней — единственным здесь предметом роскоши, втихую притараненным из дома его пылкой любовницей.

Он вернулся к экрану. Так… Теперь немного подправить интерфейс и готово. Василий быстро внес необходимые добавки, скомпилировал и запустил программу. Окно интерфейса открылось без сучка, без задоринки — красивое, логичное, с удобно расположенными кнопками и контролями — работай, дорогой клиент, радуйся, получай удовольствие от образцово упорядоченного кусочка вселенной… Удовлетворенно кивая, Василий прошелся по функциям, повсюду получая заранее ожидаемые, безупречно закономерные результаты. Чудо-вещь. Он нажал на выход, прикидывая, чем бы заняться дальше… но окно не закрывалось. Диск отчаянно стучал, перекачивая неизвестно что, неизвестно куда и откуда, компьютер пыжился, кряхтел, но упорно не желал выходить из программы. Что такое? Он понажимал на несколько клавиш — ноль-эффект. Проклятая развалюха зависла, и диск продолжал стучать, как сумасшедший. Уже предчувствуя недоброе, Василий выдернул кабель питания из розетки, подождал с полминуты и включил снова. Так и есть… операционка не поднималась… вот же сволочь!

«Спокойно, спокойно, — сказал он сам себе. — Ничего страшного. С кем не бывает?» Не так уж много работы и пропало. Все исходные коды хранились на сервере, за исключением последнего кусочка, который он еще не успел перекатать… но это ерунда, это мы чик-чак восстановим. Он перекатился к соседнему компу, включил и, в нетерпении барабаня пальцами по столу, подождал, пока закончится загрузка. Да что ж так долго-то? Наконец, алексов компьютер соизволил подняться. На его рабочем столе, привольно раскинувшись, возлежал серединный кусок голой женской плоти. Малые срамные губы нависали точно над кнопкой «Старт». Василий поморщился, поменял картинку и начал спешно восстанавливать свою программу.

Увы… ясность, еще полчаса назад столь победительно светившая у него в голове, куда-то ушла, исчезла, сгинула, вышла покурить и не вернулась, обиделась на дефектный диск, на дебильную операционную систему, на похотливого Алекса с его мерзкой картинкой, на весь этот идиотский мир с его гадским, гадским, гадским беспорядком и суетой, суетой, суетой… Руки Василия напряженно зависли над клавишами. Он пытался вспомнить только что написанный код и не мог. Не мог! Да что ж это за несчастье такое… он принялся стучать наобум, надеясь, что вспомнит в процессе, ненароком зацепившись за знакомую конструкцию, за любимый метод, за ключевой оператор. Нет, впустую. Он в отчаянии сцепил бесполезные руки, потряс головой. Вот же черт… жалко систему… и ведь, главное, уже закончил…

Василий откинулся на спинку кресла. Ладно, успокойся. Что такого страшного, собственно, произошло? Зима, только и всего. Тебе ведь не впервой, правда? Смена сезона. Пора в перелет. Тебя, между прочим, Мишка ждет, и Квазиморда — друзья дорогие, зимние, неразменные…

«Вася… — произнес у него над ухом дрожащий галочкин голос. — Вася…»

Он открыл глаза. Галочка стояла рядом с ним, завернувшись в свою зеленую простыню и плакала, размазывая слезы по несчастному, вдрызг зареванному лицу. Когда это она, интересно, успела так нареветься? Василий уже знал, что последует сейчас и внутренне сжался, готовясь к неизбежной сцене.

«Ты, что, давно тут стоишь? — спросил он преувеличенно бодро. — А я и не заметил, представляешь? Заработался, понимаешь ли. Закопался. А тут еще диск полетел в самый неудачный момент, сука.»

Галочка обняла его сзади, вжала мокрое лицо куда-то между шеей и ключицей, впечатала соски в спину, прилепилась к груди и животу растопыренными ладонями неожиданно сильных рук.

«Не пущу, — сказала она. — На этот раз ты никуда от меня не уйдешь, слышишь? У меня есть квартира, отвезу тебя туда. Делай, что хочешь — слова не скажу. Пей, гуляй, грабь, убивай — что хочешь, только баб не води. Хочешь, я тебе сама водку покупать стану? А?.. Ну, Вася, ну не уходи, не уходи, ладно?.. Ну что ж ты молчишь-то?..»

Василий вздохнул.

«Кончай ты эту бодягу, а, Гала?.. Ей-Богу, каждый раз одно и то же. Я ж тебе уже объяснял: не могу я иначе. Ты пойми — я другим человеком делаюсь. Ты меня, может, даже не узнаешь. А уж я тебя — точно…»

«Узнаю, — упрямо прошептала Галочка. — Я тебя любого узнаю. И приму. Люблю я тебя, понимаешь, люблю…»

«Глупости, — сказал Василий сердито. — Чушь полнейшая. Что ты себе наизобретала — люблю, люблю… Никто тут никого не любит. Ну какая я тебе пара, ты подумай? У нас же по возрасту пятнадцать лет разницы. Я алкаш, понимаешь? И бомж. И мне это нравится, понимаешь? Я ради этого семью бросил, детей и жену любимую, ясно? Чего же ты от меня хочешь? Найди себе хорошего парня, выйди замуж, роди… живи, короче. На кой черт тебе со мною за мусорным баком трахаться?»

Галочка отлепилась от него, вытерла слезы и громко высморкалась в простыню.

«Сволочь, — констатировала она. — Правильно говорят: все мужики сволочи. Фима и тот тебя лучше. Он хоть меня за человека считает, ответственность свою чувствует. Мы в ответе за тех, кого приручаем — может, слышал такое?»

«Слышал, — неожиданно улыбнулся Василий. — Причем совсем недавно, месяца полтора тому назад. Забудь ты эту чушь, Галочка. Никто за тебя отвечать не станет. Я вот, к примеру, сам за себя с трудом отвечаю, а уж за прочих и вовсе не берусь. Выучи-ка лучше кое-что другое, мой тебе совет: каждый помирает в одиночку. Это уже точнее. И вообще, давай собираться, любовь моя ненаглядная. Седьмой час уже, скоро Бо?рис припрется.»

* * *

Фима приехал только в полдень, весело вкатился в комнату, разбросал по столам приветы, потрепал по щеке приунывшую Галочку, озадаченно остановился перед пустым васильевым стулом: «А где?..»

«На улице-с, фонарь подпирают-с… — с готовностью доложил Бо?рис. Вид у него был более чем праздничный. — Курить изволят-с… по причине общего помутнения мозгов-с.»

Фима покачал головой: «Нехорошо, Боря. Злорадство не украшает человека.»

«А что его вообще украшает, человека? — огрызнулся Бо?рис. — И что он елка, что ли, украшать его?»

«Не слушайте его, Ефим Евсеевич, — вмешалась Галочка. — У Васи диск полетел, и что-то там зависло.»

«Еще бы, — расплылся в приторной улыбке Бо?рис. — После таких трудов да чтоб не зависло… С мужчинами такое часто случается, Галочка. Вам это, по молодости лет и по… гм… неопытности, еще неизвестно.»

«Фима! — сказала Галочка почти спокойно. — Когда ты наконец этого пошлого типа выгонишь? С него пользы, как с козла молока, только и умеет, что гадости людям говорить.»

«Кака зарплата, тако и молоко,» — благодушно парировал Бо?рис и полез в стол за бутербродом. У него проснулся зверский аппетит, что всегда происходит с подобными людьми после подобных сцен.

«Ну зачем ты так, Галюня?» — примирительно сказал Фима, идя к выходу на улицу.

«Галюня… гальюня…» — захихикал Бо?рис, провожая хозяина взглядом. Потом он тщательно прожевал кусок и произнес, четко выговаривая слова, чтоб ни одно, не дай Бог, не пропало:

«Галочка, я вам рассказывал, что такое гальюн?»

«А пошел ты…» — Галочка вскочила и выбежала из комнаты, оглушительно хлопнув дверью, так что последние слова, содержащие точный адрес, оказались слышны только ей самой.

«Ну зачем ты так, Боря? — сказал один из Алексов, мучительно проталкивая слова через похмельную тошноту. — Нехорошо. Алекс, скажи ему.»

Но второй Алекс молчал, как камбала, расплющенный невообразимым, хотя и привычным, алкогольным отравлением. Из полной отключки он, как правило, выбирался только после двух часов дня и трех банок пива.

«Хорошо, хорошо! — уверенно жуя, возразил Бо?рис. Он даже начал немного любить жизнь, что, вообще говоря, происходило с ним чрезвычайно редко. — Еще как хорошо!»

На улице Фима быстро нашел Василия. Тот и в самом деле курил, подпирая ближайший столб и задумчиво глядя перед собой.

«Что, метет?» — сочувственно спросил Фима. Василий кивнул.

«Вот что, Вася, — продолжил хозяин. — У меня к тебе разговорчик один имеется. Давай, поедем куда-нибудь? Заодно и пообедаем. Я и местечко хорошее знаю, тут недалеко.»

Василий снова кивнул. Какая разница, где болтаться? Компьютер все равно не работает, да даже если бы и работал… Интересно, кстати, в честь чего это Фима так расщедрился? Приглашение отобедать поступило от него впервые за все полтора года знакомства.

Ресторанчик был небольшой, с темно-коричневым деревянным интерьером, живо напомнившим Василию другие заведения, в других странах, где-то там, в северном течении медленной реки под названием Рейн. Там, где у него еще была жена, откликающаяся на имя Люба, и любимые существа, именуемые детьми, и более или менее упорядоченное существование, называемое у других людей словом «жизнь». Вот ведь, удивился он сам себе — всего-то навсего слова, а в какую тоску вгоняют… Что это я так расклеился? Не иначе, Галочка со своей любовью…

Он присмотрелся к стойке. Надо же, даже там значились хорошие, правильные слова — Бекс, Грольш… Только сам бармен в затрапезной футболке да картинки, беззвучно мелькающие в закрепленном над баром телевизоре, были безнадежно местными, своими, накрепко пришпандоренными к его нынешнему бытию. Ну и слава Богу, подумал он, резким движением головы стряхивая с себя ненужную слабость. Было и прошло.

«Что такое? — с беспокойством спросил Фима. — Голова болит? Дать таблетку? У меня есть.»

— «Лучше пива. Маккаби.»

— «А чего ты так? Тут немецкое есть, бочковое.»

— «Немецкое пусть немцы пьют. А мне и местное сойдет.»

«Ишь ты, — насмешливо протянул Фима. — Какой ты у нас патриот, оказывается. Ну как хочешь, пей свое Маккаби, господин Василий Смирнов. А я вот, Ефим Гальперин, Бексом попользуюсь…»

Ели молча. Василий задумчиво щурился в мерцающий экран телевизора, Фима не мешал ему, сосредоточившись на поглощении пищи. Наконец принесли кофе. Фима отхлебнул и откинулся на спинку кресла.

«Ну вот, — подумал Василий. — Похоже, приступаем… Он-то меня на что соблазнять будет?»

«Итак, — важно начал Фима. — Я хотел бы поговорить с тобой об одном важном деле. Но прежде всего…»

Он полез в карман и достал конверт: «Вот. Твоя зарплата за последние две недели. И за неделю вперед. Чтоб все по-честному.»

Вот так чудеса… Такого великодушия за хозяином никогда прежде не водилось. Это тебе не обед… Что ж такое грядет-то? Любопытно… Василий взял конверт, сложил и запихнул в задний карман джинсов.

— «Ты что ж — и считать не будешь?»

— «А зачем считать? — удивился Василий. — Ты же сам говоришь — по-честному.»

— «Ну да. И в самом деле…» — Фима широко улыбнулся и развел руками, как бы поражаясь тому, что сам не догадался взять в расчет столь очевидный факт.

Затем он принялся развивать эту тему, говоря о непреходящей ценности взаимного доверия — единственной основы настоящего бизнеса в этом полном обманщиков мире. Он приводил массу примеров из своей личной, здешней, и также прошлой, одесской практики; он вспоминал ужасающие случаи, произошедшие с близкими и дальними знакомыми; он даже воспользовался несколькими историями, вычитанными в газетах или виденными по телевизору. Слушать всю эту муру было скучно и утомительно, так что Василий от нечего делать занялся забавной игрой: он глядел в немой телевизор над баром и представлял себе, будто вовсе он не немой, а наоборот — будто все слышимые Василием звуки исходят именно из этого телевизора, а совсем не с улицы, не из глубины ресторана и не от Фимы, что стоит только выключить телевизор — и вместе с погасшими картинками на экране из мира исчезнут все, ну то есть совершенно все звуки, и тогда уже наступит полнейшее, тишайшее, блаженнейшее безмолвие.

На экране квадратный мужик лет шестидесяти в очках, при галстуке и пиджаке, зловеще нависал над студийным столом затейливой формы и предупреждал фиминым голосом: «…никому нельзя верить, ну совершенно никому! Ты не поверишь, как это важно — просто нормальные дружеские отношения, которые…»

Камера перескочила на подстриженную под болонку тетку с мопсообразной, в такт прическе физиономией. Тетка злобно оскалилась и сказала голосом бармена: «…сожалению, английского пива у нас нету. Могу предложить Гиннесс. Это немного похоже на…»

Вернувшийся в кадр квадратный мужик вежливо улыбнулся и перебил ее сварливым голосом таксиста: «…сбрендила, дура? Кто тебе права выдал? А пошла ты! Да! Да! Сверни свою страховку трубочкой и засунь…»

Но тетка не уступала. Она лихо тряхнула челкой, прищурилась и спросила, по-фиминому: «Ну, что ты об этом думаешь?.. Вася! Василий! Ты что…»

«…меня не слушаешь?» — закончил фиминым же голосом квадратный мужик.

«Слушаю, — ответил мужику Василий. — Слушаю и даже более того — я с вами совершенно согласен.»