Воспоминания артистки императорских театров Д.М. Леоновой

Леонова Дарья Михайловна

Воспоминания артистки императорских театров Д.М. Леоновой

Желание мое описать мою жизнь возникло во-первых из деятельности моей, как артистки, которой случалось сталкиваться со множеством людей разных общественных положений, во-вторых, как женщины, побывавшей во многих странах и объехавшей кругом света; наконец, история жизни моей, сама по себе, представляет, — льщу себя этой надеждой, — интерес для русских людей, как по моему происхождению, так и по тем путям, которыми суждено мне было достичь настоящего моего общественного положения.

Я была всегда настолько впечатлительна и восприимчива, что живо сохранила в памяти факты, случившиеся когда мне было всего два года от рождения, и потому я могу начать повествование свое с самого раннего детства.

I

Мой отец, — Его происхождение, служба и женитьба. — Мое рождение. — Бедственное положение моих родителей. — Наша жизнь у помещицы Ивковой. — Приключение с медведем, — Страшные ночи. — Случай с отцом. — Переезд в отдаленную деревню. — Пожар. — Путешествие на плоту. — Путешествие в Петербург в кибитке. — Необходимость прибегать к чужой помощи. — Путевые приключения.

Отец мой был отставной офицер. Жизнь его и характер, особенно в то время, представляют исключительную натуру, так как, по рождению, принадлежа к классу несчастных крепостных людей и чувствуя себя не в состоянии переносить эту тяжелую зависимость, он решился бежать и избрал себе долю, хотя также тяжелую, но по его взгляду более достойную, а именно — военную службу.

Быв еще у помещика, отец мой с детства состоял певчим в домашней церкви его. Помещик, заметив его голос, музыкальные способности и большую охоту, которые выделяли его из дворовых людей, определил его в школу военной музыки лейб-гвардии Гренадерского полка. На его долю выпал самый трудный инструмент — это тромбон. Учась в школе, он в то же время пел на клиросе.

Отец мой участвовал в походах 1812-14 годов. По окончании войны, предложено было участвовавшим в ней, по желанию, или остаться на службе, или выйти в отставку с получением чина и единовременного пособия. Он избрал последнее, желая возвратиться на родину, чтобы повидаться с родными и показать себя только что произведенным офицером. Но прежде чем добраться до Осташковского уезда (Тверской губернии, места своей родины), он пробыл некоторое время в Петербурге, где женился на дочери чиновника, Екатерине Ивановне Ивановой. Первые дети их умирали. До меня было шесть человек, из которых в живых остался только один брат, на три года старше меня.

Из Петербурга родители мои отправились в Вышний Волочок, где по каким-то делам отец должен был прожить некоторое время. Тут-то я и родилась, в 1835 году. Из Волочка они поехали в Осташковский уезд, где отец поступил управляющим имением к помещику Полторацкому. Но он недолго пробыл в этой должности. Характеру его несвойственны были хитрость и суровое обращение, что неизбежно было связано в те времена с деятельностью управляющего, — и он отказался. Доказательством неспособности его к такому делу служит то, что, во время управления своего, он не только не нажился, но прожил даже последние свои гроши.

Что было делать и куда деваться! Положение было безвыходное. Судьба пришла на выручку: находился в Осташковском уезде один помещик, Ивков, который отличался благотворительностью; он помогал всем, обращавшимся к нему, по мере возможности и вникал в положение всякого. Узнав о бедственном положении нашей семьи, он дал нам приют в своем имении, где мы прожили месяцев шесть и где родители мои познакомились с сестрой Ивкова, бедной помещицей, владелицей села Рыжкова, проживавшей верстах в четырех от брата. Все село ее состояло из четырех дворов, из которых три двора вымерли буквально в один день от горячки. Бедная помещица этого несчастного села нашла возможность предложить отцу моему старый барский дом, который пустовал; сама же она жила в новом строении. Причиною такой доброты Ивковой было расположение к моей матери, которая заинтересовала ее рассказами о Петербурге и о петербургской жизни, что составляло, в те времена и в такой глуши, немалый интерес. К этому времени относятся самые ранние воспоминания мои, запечатлевшиеся яркими образами и эпизодами в моей памяти.

Так, например, много времени спустя, спрашивала я матушку, где это и когда в комнату нашу залетели курицы. Она удивилась. «Неужели помнишь ты это, — говорила она, — ведь тебе было тогда всего два года?»[1]. Я рассказала ей тогда все подробности, которые ее удивили… Мне и теперь живо представляется, как отец отворяет две двери: одну из комнаты в сени, а другую из кухни в сени; рассыпает овес и зовет: «цыпа, цыпа, цыпа!» Куры же, серебряные и золотые, бегают по комнате. Помню даже, что куры эти были с большими хохлами и назывались барсовыми. Помню также происшествие с медведем, угрожавшее роковым исходом для меня. Ивков жил, как я уже сказала, в четырех верстах от села Рыжкова; мы часто бывали у него, ходили туда пешком, а оттуда ехали на его лошадях. Однажды, родители мои и брат ехали в экипаже, а сам Ивков, любивший ездить верхом, провожая нас домой, посадил меня около седла на гриву лошади. Помню, как я была довольна этим. Вдруг лошадь наша забеспокоилась, зафыркала, и, наконец, понеслась как бешеная. Из-за деревьев показался медведь. Ивкову уже невозможно было держать меня и он крикнул: «держись за гриву!» И настолько дал мне Господь силы, что я уцепилась за гриву и, повиснув на ней, могла удержаться, пока Ивкову удалось успокоить лошадь. Помню также страшные ночи, когда мы: матушка, я и брат, оставались одни в нашем ветхом жилище; отец в это время часто бывал в отлучках. Село Рыжково окружено болотами и сплошным лесом, а помещичья усадьба не была даже обнесена оградой. Часто случалось, что, по ночам, просыпаясь инстинктивно от страха, мы видели как матушка стоит над нами и крестит нас, говоря: «тише, не говорите громко, слышите, это волки! полное крыльцо волков!»

Страшный вой этот до сих пор звучит в моих ушах.

Поселившись у сестры Ивкова, мы имели помещение, но средств к существованию никаких. Надо было питаться, но как и чем? Отец думал, думал, что предпринять, и надумался прибегнуть к средству, единственному в нашем положении и в этой глуши: достав несколько писем к помещикам и взяв с собой формулярный список, он обращался за помощью и ему помогали кто как мог; кто деньгами, кто припасами. Путешествия эти необходимо было делать зимой, так как непроходимые болота, на десятки верст в окружности, слишком затрудняли сообщение в летнее время. В такие-то зимние ночи, оставаясь одни с матушкой, без прислуги, мы дрожали от страха, осаждаемые волками. Однажды, в одну из отлучек отца, когда матушка не ожидала еще возвращения его, слышит она стук в дверь. Оцепенев от ужаса, она не знает, что ей делать, окликнуть ли того, кто стучится, или притаиться. Со страхом отворяет она первую дверь, которая вела в сени и ждет, что будет. К радости ее это был отец. «Отворяй скорее! — говорит он, — это я!» Помню, как подошел он к нашей кровати и поцеловал нас, говоря: «Ну, детки, умолили вы Бога, что я жив. Меня хотели убить!» И он рассказал нам следующее: ночью перешел он какую-то реку и поднялся на берег, на котором заметил избу и в ней огонек. Он постучался в окошко, чтобы попросить указать ему дорогу к месту, куда надо было ему идти. На стук его выскакивает мужик с палкой и начинает беспощадно бить его, так что отец упал и скатился к реке. Он не помнил, сколько времени лежал там, но когда очнулся, то голова его была вся в крови. Много еще разных подробностей рассказывал он нам о своем путешествии, результат которого был в конце концов радостным: пошел отец пешком, а вернулся на лошадке с санями, в которых нашли мы много разных продуктов.

И так, жизнь родителей моих была горька; из положения этого выйти не было никакой возможности… Однажды, заехал к нам Ивков и завел, между прочим, следующий разговор: «Я все думаю о вас, Михаил Леонтьевич, о вашей семье. Что же вы будете здесь делать с вашими детьми? Вы имеете звание, значит, вам нужно детей ваших воспитать, а здесь они могут совершенно пропасть». Отец отвечал, что и сам томится мыслью об этом, но не знает решительно как выехать, что нужно для этого сделать, что у него нет никаких средств. Ивков взялся сам за это, и настоял, чтобы мы, не теряя времени, отправлялись пока есть санный путь до одной деревни, где должны прожить до весны и ждать отхода его плотов. «На плотах, — говорил он, — устроят вам место и вы спокойно доедите». А план был такой: из Осташковского уезда попасть в Тверь, а потом проселочными дорогами ехать в Петербург. Не долго думая, собрались мы в деревню, которая назначалась нашим пунктом ожидания.

Приехав в указанную Ивковым деревню, мы наняли избу, которая оказалась совершенно новою. Время было — великий пост; стояли еще холода и морозы. Но в первую же ночь у нас сделался пожар. К счастью, отец вовремя услыхал запах гари и только успели мы выскочить, как пламя охватило дом. Соседние мужики набежали и скоро потушили огонь, но в них закралось подозрение, что не был ли это поджог. Причина пожара была очень простая: в печке, для загребания углей сделана была яма, дно которой приходилось почти на самых балках, вследствие чего они и загорелись. Наняли другой дом, и вдруг там та же история: ночью опять запах гари; подходят к печке и видят, что из такой же ямы для углей показалось уже пламя. К счастью нашему, удалось затушить огонь собственными средствами, иначе крестьяне не без некоторого основания могли бы принять нас за поджигателей. После этого, мы переехали опять в другую избу, по счету уже третью, объясняя переезд свой тем, что в прежней было холодно.

Наконец, наступила весна. Приготовляют плоты, на которых должны отправиться и мы. Устраивают нам шалашик на плоту. Хотели было сделать его на последнем, но матушка, по какому-то инстинкту, пожелала непременно, чтобы шалаш поместили на одном из средних плотов. Наконец мы отправились.

Речка, помнится мне, была не широкая, берега совершенно плоские, покрытые свежей растительностью только что распустившихся деревьев и кустов, так как это было в мае месяце, и между них какие-то птички, беспрестанное чириканье которых пугало матушку; они предвещали, по словам ее, дождь. Действительно, ночью пошел проливной дождь. Хорошо помню, как матушка и отец укрывали нас, меня и брата, от дождя. Утром, проснувшись рано, мы с удовольствием увидали, что погода прояснилась, а матушка сказала нам: «Знаете, детки, что случилось, задний плот, на который хотели посадить нас, в эту ночь весь расплылся!» И так судьба спасла нас.

Вот вдали показалась на пригорке живописная деревня. Здесь плоты должны были остановиться, чтобы сделать запас провизии и развести огонь. За огнем надо было идти в деревню и так как я была шустрая девочка, то и вызвалась сбегать за огнем. В то время спичек еще не было, а для добывания огня употребляли огниво и трут. Достав все это, бегу я в восторге обратно. К удивлению моему, дорога кажется мне несравненно длиннее. Вспоминается также, что лесу не было, а я вижу перед собой маленький лесок, хочу вернуться, сзади лес еще выше, иду дальше, все лес и лес! Тут поняла я, что заблудилась, начинаю плакать и с отчаяния не знаю что делать. Вдруг слышу, что несколько голосов вдали кричат: ау, ау! Оказалось, что я пробежала плоты, не заметив их, так как они стояли у самого берега, отвесного в этом месте, и с дороги их не было видно. Родители же мои видели, как я пробежала из деревни, догадались, что я сбилась с дороги и тотчас же пустились в погоню за мной. После небольшой остановки, мы двинулись в дальнейшее путешествие. Плыли по какому-то озеру, название которого не помню, и этим озером водяное путешествие наше окончилось. Мы приехали в деревню, где должны были дожидаться санного пути, чтобы ехать в Тверь, где нужно было достать мне метрическое свидетельство.

Здесь, в ожидании зимнего пути, родители мои понемногу приготовлялись к дороге. Приобрели лошадь и крытую кибиточку, и как только санный путь установился, мы, уложив в эту кибиточку все наше имущество и поместившись в ней вчетвером, отправились в Тверь.

Из переезда этого смутно помню только наш незатейливый экипаж, а из слов матушки знаю, что дорогой я была очень больна. У меня было сильнейшее горячечное состояние. Надежды на выздоровление мое не было никакой; родители отчаивались довести меня живой до Твери. Но Господь спас меня. Не смотря на то, что при сильнейшем жаре, какой был у меня, приходилось держать меня на морозе и что никакой медицинской помощи достать было негде, к приезду нашему в Тверь здоровье мое стало поправляться.

В Твери оставались мы недолго, проживать было не на что, да и надо было пользоваться санным путем, чтобы доехать до Петербурга, так что, выправив мое метрическое свидетельство, отец тотчас же позаботился о возможности продолжать наш путь. Средство к этому опять было то же, к которому он и раньше бывал вынужден прибегать, именно: он достал несколько рекомендательных писем к помещикам, через имения которых предполагался наш маршрут. Нас предупреждали, чтобы мы ехали проселком, а не большой дорогой, потому что по большой дороге существовали в то время разбои. Мы и ехали проселком от одной деревни до другой, от одного имения до другого. Отец сидел на козлах, а мы в кибитке, часто окоченев от холода, когда переезды бывали слишком длинные; да и вообще езда наша на одной лошади была медленная; приходилось особенно беречь и щадить это доброе, терпеливое животное, тащившее нас несколько сот верст. Конечно, остановки наши были продолжительные, потому что и лошади нужен был большой отдых и нам некоторая передышка.

Дорога, по которой мы ехали, была малопроезжая, а леса такие густые, что ветви сплетались над нашей кибиточкой и проезд казался как бы аллеей; дорога же до того бывала узка, что если б повстречались другие сани, то нельзя было бы разъехаться. В лесу днем бывало почти темно.

Не смотря на то, что мне было в то время года три с половиною, я отлично помню весь наш переезд и все путевые впечатления. Помню, например, как отец подъехав к какой-то усадьбе, слез с козел и в сильном волнении, тут же на морозе, переоделся в свой мундир, разукрашенный медалями и крестами, полученными им во время походов. В этом парадном мундире, с формулярным списком своим и с письмом от кого-нибудь, отец являлся к помещику или помещице и гостеприимные двери этих добрых людей отворялись с радушием для него и для его семейства.

Прожив дней пять, шесть, у какого-нибудь помещика. или помещицы, и отдохнув, мы отправлялись далее в путь, снабженные кое-какими припасами на дорогу, а иногда и платьем. Кроме того, давали нам указания куда лучше ехать, куда заехать, или опять рекомендательные письма к кому-нибудь.

Посещение одной помещицы особенно врезалось в моей памяти. Встретив нас, она выразила такое радушие, как будто была обрадована нашим приездом. Взяв меня на руки, лаская и целуя, она внесла меня в большую красивую комнату, где внимание мое обратилось особенно на большой кораблик, который стоял на видном месте. Эта барыня, показывая мне в подробности кораблик и разговаривая с моими родителями — горько плакала. Оказалось, что она очень недавно потеряла единственного своего сына. Он был моряком и погиб при крушении корабля. Она подробно рассказала родителям о катастрофе, случившейся, с кораблем, на котором погиб ее сын со всем экипажем. Кораблик, который так занял меня, был работой покойного сына ее и служил ей дорогим воспоминанием о нем.

Еще остался у меня в памяти проезд наш через Боровичи, уездный город Новгородской губернии. Въехав в город, мы не знали где остановиться; в гостинице не могли, потому что денег у нас почти не было. Помещики, помогавшие нам в дороге, снабжали нас большей частью только вещами и припасами, денег же давали мало, потому что и сами-то они не были особенно богатыми. И так, в Боровичах, проезжая по улицам (это было ночью), мы набрели на огонек. Входим и застаем посиделки. Несколько девушек сидят и прядут при освещении лучин, вставленных в подставки в разных местах комнаты. Здесь нас приняли, нашли даже для нас свободную комнату, где мы и поместились. Мне же так понравилось общество этих девушек, что я захотела принять участие в их работе и попросила дать мне попрясть. — «Да разве ты умеешь?» — спросили меня. — «Как же, могу как угодно, и толсто. и тонко», — похвасталась я.

Ответ этот рассмешил всех. Я же принялась за работу и так как для моих лет было хорошо и то, что я могла напрясть, то и заслужила одобрение. Девушки занялись мной, смеялись, и мне было очень весело. Здесь мы переночевали и утром отправились далее.

Чем более приближались мы к Петербургу, тем реже попадались помещики. Был уже февраль на исходе. Зима прошла у нас вся в дороге. Выехали мы из Твери в ноябре, следовательно ехали почти четыре месяца. Дорога сделалась ухабистая, переезды делались все длиннее и длиннее. Один такой переезд верст 30, — замедлился еще повстречавшимся обозом, который увяз в ухабах. Разъехаться с ним нам было нельзя и волей-неволей пришлось ожидать возможности проехать — под открытым небом. Наступила ночь, холод сделался еще сильнее, до станции же оставалось верст 15. Мы коченели. На счастье наше недалеко находился так называемый «Зеленый монастырь»[2]. Перекрестясь, отец пустил лошадку целиком без дороги, «вывезет, мол, так слава Богу, а нет — все равно ночевать в поле». И наша лошадка вывезла нас. Мужики, сопровождавшие обоз, были не мало удивлены выносливостью и силой маленькой лошадки. Доехали до монастыря. Отец отправился к настоятелю. Тот сейчас же велел впустить нас. Накормили нас, напоили и спать уложили. Черные монашеские рясы, дотоле мною невиданные нигде и никогда, вселили в меня какой-то непонятный страх. Матушка всегда с благодарностью вспоминала доброго настоятеля. Если б не впустили нас, то мы рисковали замерзнуть.

Утром, на другой день, матушка отслужила молебен, принесла нам просфору и мы отправились дальше.

До Петербурга оставалось уже не далеко, верст 80. Когда ночью подъезжали мы к Невской заставе, по дороге виднелось несколько трактиров, яркое освещение которых поразило меня. — «Это дворец?» — спрашивала я. Когда же объяснили мне, что это трактир, то удивление мое еще увеличилось. — «Что же такое дворец?» — думалось мне. 

II

Приезд в Петербург. — Продажа любимой лошади. — Определение меня и брата в учебные заведения. — Получение моим отцом места в Нарве. — Смерть брата. — Переезд мой в Нарву. — Неожиданное увольнение отца от службы. — Поступление его в Сенатский архив. — Улучшение нашего материального положения. — Мои музыкальные способности. — Покупка фортепьяно. — Агафья Тихоновна. — Поездка с ней к генералу Дубельту и директору театров Гедеонову. — Определение меня в театральную школу. — Мой дебют на школьном театре. — Случайное знакомство с одним молодым человеком. — Он делает мне предложение. — По его требованию я оставляю театральную школу. — Препятствие к нашей свадьбе и ее расстройство. — Возобновление мною посещений школы. — Мои успехи. — Назначение мне жалованья. — Мои дебюты на сцене Александринского театра. — Первые успехи.

Приехав в Петербург, мы тотчас же попытались отыскать наших родных, но так как давно не имели с ними переписки, то и не могли найти их. На первое время, наняли где-то на окраине города дряхлый домик и первую ночь расположились на полу за неимением ровно никакой мебели. Домик этот, покосившийся от старости, имел очень неинтересные достоинства. Зимой не держал тепла, а летом дождь лил сквозь крышу, как через решето.

Устроившись кое-как в этой первой квартире нашей, отцу надо было на другой же день позаботиться о насущном хлебе. Что было делать? Отец объявил нам, что крайняя нужда заставляет расстаться с нашей лошадкой и продать ее. Это было настоящим горем для нас, особенно для меня и брата. Мы, так привыкшие к милой лошадке, и, считая ее преданным другом нашего семейства, не могли, понятно, без слез расстаться с нею. Она, выносливая и ласковая, когда мы подходили к ней, как собака лизавшая нам руки, была лучшим нашим утешением и пользовалась нашею неограниченною любовью. Долго тосковали и плакали мы о продаже нашего друга. На деньги, полученные за нее, мы могли прожить недолгое время, пока отец приискивал средства к существованию.

Прежде всего, конечно, он хлопотал о каких-нибудь постоянных занятиях или о прочном месте. Но это было не так легко. Ни хлопотать за него, ни протежировать ему, было некому. Родные, которых он впоследствии все-таки разыскал, были женщины: две моих тетки, жившие рукодельным трудом, и маленькая двоюродная сестра. Рассчитывать на какое-либо содействие в этом случае с их стороны было нечего; знакомых, могущих что-либо сделать, тоже не имелось. И тут, в столице, опять благодаря помещикам, у которых мы останавливались дорогой, дела наши понемногу устроились: от некоторых из этих помещиков отец привез рекомендательные письма к их знакомым, с приложением кое-каких деревенских гостинцев, в роде маринованных мелких рыжиков и т.п. При содействии этих-то нечаянных знакомств, удалось родителям моим, в продолжение первого года по приезде, определить меня, в так называемое частное училище, в котором состояли членами высокопоставленные лица. А потом вскоре поместили и брата моего в кондукторское училище. Не смотря на несколько устроившиеся дела, родители мои перебивались в большой нужде. Но, однако, через несколько месяцев после приезда нашего в Петербург, мы оставили ветхий домик, в котором совсем невозможно было жить, и перебрались в другое, более удобное помещение, состоявшее из двух небольших, но уютных комнат. Вскоре после переезда на эту квартиру, (я и брат были тогда еще дома), приходит к нам наша хозяйка, и говорит, что к ней приехал гость, который всегда останавливается у нее, и что в настоящее время, по случаю болезни дочери, она находится в невозможности поместить его у себя, а потому убедительно просить родителей моих позволить ему переночевать в одной из наших комнат. Они согласились и к своему удовольствию увидели, что гость хозяйки тот самый настоятель Зеленого монастыря, который так гостеприимно принимал нас у себя. Родители мои были, разумеется, очень обрадованы этой неожиданной встречей.

Пробившись в крайней нужде года два, отец мой получил наконец место смотрителя по дорожной части в Нарве.

Находясь в это время в школе, я пришла в страшное уныние от необходимости расстаться надолго с родителями и ужасно грустила, проводив их.

Зная бедность моих родителей, я терпеливо покорилась необходимости разлуки с ними. Вообще, вырастая в нужде, я понимала ее более, чем это было свойственно ребенку моих лет. Случалось, что матушка или отец, навещая меня в школе, приносили мне вместо гостинцев серебряные пятачки; я не тратила их, и, накопив несколько штук, отдавала их матушке, настаивая непременно, чтобы она взяла их.

Однажды, в Нарве, матушка получила известие о болезни моего брата. Тотчас же поехала она в Петербург и, навестив его, приехала ко мне и упросила начальницу, чтобы та отпустила меня вместе с ней посетить брата. Мы застали его всего обложенного льдом, совсем уже умирающим. Вскоре после того, он скончался 12-ти лет от роду.

Еще с год пробыла я в школе, как вдруг, перед Рождеством, приехал отец и увез меня в Нарву. Какова же была моя радость, когда он объявил мне, что берет меня в Нарву совсем, чтобы поместить там в пансион.

Здесь казалось потекла наконец у нас жизнь известным порядком, как у людей устроившихся, Отец был доволен служебным своим положением, подчиненные его любили, средства к жизни были сносные. Но недолго наслаждались мы этим, неожиданная гроза налетела на нас: приказом графа Клейнмихеля, все служащие по дорожной части, не имевшие звания инженеров, были уволены и заменены инженерами. Опять горе, нужда, слезы!

Собрались мы опять в Петербург. В этот раз приехали уже на двух подводах с кое-каким имуществом и с коровушкой. Определенного ничего не было впереди, но отец говорил: «свет не без добрых людей, кто-нибудь да поможет». Так и вышло: в Сенате он случайно познакомился с секретарем и тот предоставил ему коронное место в сенатском архиве с жалованьем по десяти рублей в месяц.

Жизнь опять пошла безотрадная, опять перебивались мы кое как. Матушка своими хлопотами с коровушкой и ручной работой кое-что прибавляла к жалованью отца; к праздникам получалась награда. Я в это время нигде не училась и, хотя мне было всего десять лет, принимала участие в матушкиных занятиях, и, кроме того, вышивала кое-какие незамысловатые чепчики на продажу.

К этому времени относится одно событие, которое в результате имело значение для нас и главным образом для меня, послужив к улучшению нашего материального положения. Отец узнал, что в Петербурге живет у мачехи дочь одного умершего хорошего товарища его по службе, и что мачеха бесчеловечно обращается с падчерицею. Он не мог отнестись равнодушно к несчастному положению этой девушки и, чтобы убедиться в справедливости слухов, стал бывать у них. Мачеха почему-то очень расположилась ко мне и часто приглашала меня к себе. Таким образом, мне много раз приходилось быть свидетельницей того, что несчастная девушка выносила от мачехи. Не смотря на то, что из пенсиона в 200 руб. часть приходилась на долю дочери покойного, мачеха буквально морила ее голодом. Девушка, уже взрослая, сидя за столом, не могла самовольно взять куска. Голод ее доходил до того, что раз, я видела это сама, она, украдкой от мачехи, хотела схватить кусок говядины, который та после обеда бросила собаке. Это еще не все; бессердечная женщина всеми способами тиранила свою падчерицу. Отец мой, убедившись в этом, придумывал как бы помочь бедной девушке. Так как мачеха часто, рассердившись, выгоняла ее вон, то отец, через меня, посоветовал девушке, чтобы в таком случае она прибежала к нам. Она так и сделала. Отец не пустил ее более домой, заступился за нее, привел доказательства жестокого обращения с ней мачехи и, в течение более нежели года, родители мои, при всей своей бедности, должны были содержать еще лишнего человека. За то, когда девушка эта, благодаря заступничеству моего отца, освободилась от опеки своей мачехи и получила свою часть из пенсии, заплатила нам, что следовало, за все время, которое прожила на наш счет. Кроме того, она так привязалось к нашему семейству, что осталась жить с нами до конца своих дней. Прожила она не более десяти лет. Здоровье ее от тяжелой жизни при мачехе надорвано было с ранних лет и поправиться не могло уже более.

Деньги, полученные от нее, значительно поправили нас и отчасти имели, может быть, некоторое влияние на мое будущее. Кроме того, что меня одели поприличнее, из этих же денег отец купил мне первое фортепиано, чтобы доставить мне возможность сколько-нибудь заняться музыкой.

Все знавшие меня замечали во мне особенные музыкальные способности. Страсть моя к музыке была поразительна. Когда бывало иду я летом с матушкой по улице и услышу где-нибудь фортепиано, меня нельзя было оторвать от окошка. Нет возможности передать моего чувства, когда я слышала музыку. Купленное для меня фортепиано стоило всего семь рублей и было такого старинного устройства, что те клавиши, которые теперь делаются белыми, были черные, а черные белыми. Но несмотря на многие недостатки этого инструмента, я была несказанно довольна таким подарком и начала понемногу играть. Если кто-нибудь показывал мне какой-нибудь романс, я тотчас же схватывала его, играла и пела. Слух у меня был необычайный; я сразу запоминала и музыку, и голос, и слова. Когда случалось мне бывать где-нибудь, где было фортепиано, ко мне всегда приставали с просьбами, чтобы я пела. Меня это очень удивляло, я не сознавала насколько пение мое было приятно. Родители мои, конечно, видели дарования мои, но им не приходило в голову, что мне следует дать серьезное музыкальное образование, или, может быть, так как средства их были стесненные, то они считали невозможным что-нибудь для этого сделать. И действительно, можно ли было думать о каком-нибудь серьезном моем образовании, когда каждая копейка была так дорога, что из-за дешевизны квартиры мы жили на Черной речке, близь Смоленского кладбища, откуда отцу моему приходилось ежедневно ходить в Сенат на службу.

Первые шпаги мои в музыкальный мир сделаны были благодаря знакомству с одной умной и образованной девушкой — писательницей, уже не молодой. Звали ее Агафья Тихоновна.

Мне было тогда уже четырнадцать лет. Жили мы в это время на Петербургской стороне, в местности, где теперь парк, против крепости, а тогда здесь была просто площадь. Здесь-то началась завязка моей артистической карьеры.

В один прекрасный день приходит к нам Агафья Тихоновна и застает меня за пением разных песен и романсов. Между прочим, я пела из «Уголино» — «О, милый друг, из-за могилы!» и песнь Офелии — «Моего ль вы знали друга!» Надо заметить, что несколько раз мне уже случалось быть в театре с кем-нибудь из знакомых. Раза два, три, я была с Агафьей Тихоновной. То, что я там слышала, оставалось совершенно ясно в моей памяти. Я пела все по слуху. Самая театральная обстановка приводила меня в восторг и не только пение, но и игра прививались ко мне как-то особенно. Помню, как еще раньше того времени, о котором идет речь, когда я была еще небольшой девочкой, устраивала я в квартире нашей из простынь и мебели сцену и представляла родителям моим что-нибудь из виденного мною в театре.

Не трудно было заметить по всему этому, какое было мое призвание. В тот же день, о котором я говорю, когда Агафья Тихоновна застала меня за пением, она поразилась моим голосом и принялась серьезно советовать родителям отдать меня в театр, рассказывая, как одна ее знакомая, у которой голос был далеко не так хорош, как мой, поучившись немного, поступила в итальянскую оперу хористкой и получает 300 руб. в год. Родители мои очень удивлялись, как может женщина получать такие деньги, тогда как, например, отец, служивший столько лет, получает всего сто рублей. «Как бы не желать этого, — говорили они, — да разве это возможно!» Агафья Тихоновна уговорила их «попробовать», «может быть и выйдет что-нибудь»… Не долго думая, она взяла перо и написала прошение, выставляя в заголовке слова «ваше превосходительство», не означая имени, не зная сама кому еще придется подавать его. Переночевав у нас, утром повезла она меня к известному в то время генералу Дубельту, которого и сама не знала, но которому, как ей было известно, театральное дело было близко: он покровительствовал многим начинавшим свою деятельность талантам. Его-то она имела в виду, чтобы посоветоваться, как устроить это дело. Но мы его не застали дома. Тогда она сказала мне: «Так как в прошении не обозначено на чье оно имя, то и подадим его прямо директору театров, Гедеонову».

Приезжаем. Нас просят подождать в канцелярии. Несколько времени спустя, выходит из кабинета директор. Хмурый вид его, суровость взгляда, произвели на меня такой страх, что, не будь со мной Агафьи Тихоновны, я бы, кажется, непременно убежала. В сущности же, как узнала я впоследствии, директор был очень добрый человек… Подали ему прошение.

Прочитав, он сказал: «У нас и своих очень много, принять не могу». Мне сделалось еще страшнее и я думала только, как бы уйти. Но моя Агафья Тихоновна опять-таки нашлась. «У нее голос очень хорош», — сказала она. На, это он отвечал: «Это дело другого рода. Если у нее голос, то голоса нам нужны. Сейчас дам вам бумагу. Поезжайте с ней в Большой театр к Каусу. Он попробует голос и напишет мне отношение». Получив бумагу, мы тотчас же отправились в Большой театр. Нас ввели в залу, где как раз шли репетиции хорам. Увидав хористок, одетых на мой взгляд нарядно, я была ужасно сконфужена своим туалетом. Они кидали на меня взоры пренебрежения, думая, вероятно, что я новая хористка. Хотя мне было всего четырнадцать лет, я была очень развита и казалась взрослою.

Каус, режиссер Большого театра, попробовав мой голос, написал, что слух великолепный, голос есть, но что нот не знает совершенно. С бумагой этой мы поехали обратно к Гедеонову, который, прочтя ее, позвал директора школы Обера и велел принять меня в класс первоначального обучения нот к Быстрову, учителю пения. Приказано было, чтобы поторопились моим приготовлением.

Я была вольно-приходящей. Это было осенью 1849 года. Быстров, исполняя приказание директора, поторопиться моим приготовлением и желая выслужиться, особенно прилежно занимался со мною, так что к марту 1850 года я пела уже на сцене школьного театра арию из оперы Роберт — «Сжалься!» Диапазон моего голоса был так обширен, что учитель, не поняв его, заставлял меня петь сопрано, тогда как впоследствии оказалось, что у меня контральто.

К этому времени относится событие, которое в значительной степени подействовало на душевное мое состояние и окончательно решило мою будущность.

Вскоре после появления моего на школьном театре, был на Царицыном лугу парад. Знакомые наши дали нам в окне Павловских казарм два места. Матушка и я отправились смотреть парад. По окончании его, когда мы собирались домой, представили нам одного молодого человека, который предложил нам свои услуги, чтобы проводить нас, так как экипажа у нас не было. Когда дошли мы до дому, то за такую любезность матушка сочла своею обязанностью пригласить его к нам, тем более, что расстояние от Царицына Луга до нашей квартиры на Петербургской стороне было неблизкое. Молодой человек заинтересовался мной, стал у нас бывать и, несколько времени спустя, сделал мне предложение, предполагая, что мне было лет 17. Когда матушка объяснила ему, что мне всего только 15 лет, он все — таки настаивал на согласии, говоря, что готов ждать сколько нужно, но выразил непременное желание свое, чтобы я оставила театр, потому что, принадлежа к аристократической фамилии, не надеялся получить согласия от своих родителей, если я останусь в театре.

Наступила для меня страшная борьба: принять ли его предложение, или предпочесть артистическую карьеру, которая уже обещала мне хорошую будущность. Однако же влечение сердца взяло верх и я выбрала замужество. Молодой человек был красив, хорошо образован и богат. Я дала согласие, перестала ходить в театр и жених мой начал бывать у нас ежедневно. Затем он объявил родителям своим о желании своем жениться на мне, но не получил согласия. Они говорили ему, что он должен выбрать себе жену из своего круга. Не смотря на это запрещение родителей, он, не колеблясь, стоял на своем и уверял нас, что никакие препятствия не помешают ему исполнить то, что он сказал.

Такое положение продолжалось месяцев шесть. Молодой человек не переставал бывать у нас. Но вот в один прекрасный день, уходя от нас, он как-то странно простился со мной; в нем заметно было особенное волнение, я это ясно видела и призадумалась, чтобы это такое значило. После того жду его день, два… Не приезжает. Посылаем узнать не случилось ли что-нибудь и нам передают, что два гайдука силой усадили его в карету и увезли куда-то на шестерке лошадей. Через несколько дней после этого получаю от него письмо с дороги. Пишет наскоро, что хотя и увезли его силой, он все-таки вернется и сдержит свое слово, не смотря ни на что.

Понятно, что положение мое было невыносимо тяжелое. Меня мучила неизвестность будущего. Что было мне делать? Не смотря на юные лета мои, я понимала, что жизнь моя продолжаться так не может. Надо было что-нибудь предпринять. От театра я отстала, надеяться на обещание жениха вернуться я не могла, зная сопротивление со стороны его родителей. Я просто теряла голову и не находила покою.

Однажды, сидела я в раздумье у окна. Окна наши были довольно низки и выходили на плац. Вижу подходит седой старичок в рубище, поглядел на меня, покачал головой и говорит: «Что ты думаешь, того не будет, а будет, да другое. Молись Царице Небесной!» Слова его, сказанные в такую минуту, поразили меня. Я рассказала все это матушке. «А что ты думаешь», отвечала она, «пойдем-ка помолимся Спасителю, авось он нам поможет и вложит нам мысли, что делать!» Действительно, выходя из домика Петра Великого, где находится чудотворная икона Спасителя, я почувствовала облегчение и говорю матушке: «А что, если опять в театр? — «Как пойдешь теперь», — возразила она? — «с какими глазами!»

Как ни разбирали мы этот вопрос, все казалось нам, что явиться в театральную дирекцию с просьбою принять меня опять было невозможно. Мы думали, что я уже давно не числюсь там, что попасть туда без особо счастливого случая нельзя, когда я сама вышла оттуда. Мы так и порешили, что это невозможно, что следовательно нечего и пытаться. Но случай, который можно объяснить только чудом, в эту самую минуту, когда мы решили, что возвращение мое в театр невозможно, показал нам противное.

Возвращаясь домой, мы должны были зайти в гостиный двор и здесь, проходя Пассаж, встречаем секретаря театральной школы. Он необыкновенно радушно поздоровался со мной и спросил меня, почему я вдруг оставила занятия в школе. Я объяснила ему это домашними обстоятельствами, прибавив, что теперь я могла бы заниматься опять и очень желала бы этого, но что не знаю, как это сделать, как снова поступить в класс. Какова же была моя радость, когда он объяснил мне, что делать для этого нечего, что я до сих пор числюсь в театре, что мне стоит только явиться и начать заниматься. На другой же день я пошла в школу и с жаром, всей душой предалась искусству. Насколько влечение мое к нему было сильно, видно из того, что когда, несколько времени спустя, приехал жених мой, я, без малейшего колебания, отказалась от его вторичного предложения, потому что, в случае согласия, мне пришлось бы опять оставить театр и бороться с его родителями, которые так и не согласились на наш брак.

Бывший жених мой был совершенно убит этим отказом, и, как я узнала впоследствии, начал страшно кутить. Наконец, с досады на родителей, женился на женщине, находившейся на последней ступени падения, и привез ее к своим родителям.

«Вот», сказал он им, «вы не хотели, чтобы я женился на бедной, но честной девушке, так я привез вам невестку такого-то рода!» После того, он недолго пробыл в Петербурге и уехал с женой своей на Кавказ, где вскоре умер от кавказской лихорадки.

Некоторое время после возвращения моего в театр я пробыла еще в классе Быстрова, а потом, за успехи, переведена была в класс учителя Вителляро, который и определил, что у меня контральто. Зиму я занималась у него, — это был второй год моего ученья. Я уже разучивала понемногу места из оперы «Жизнь за царя» и играла в комедии — водевиле «Катерина — Золотой крестик», исполняя роль Катерины. Пение мое всем очень понравилось, так же как и игра.

После первого же спектакля, мне положили жалованья 25 руб. в месяц, т.е. триста рублей в год, и в непродолжительном времени назначили мне спеть в первый раз на сцене Александринского театра эпилог «Жизни за царя»: «Ах, не мне бедному!»

Оперного театра в то время не было еще в Петербурге и опера шла изредка в Александринском театре.

И так, первый дебют мой был в исполнении эпилога из «Жизни за царя». Публика приняла меня с восторгом. Меня впрочем знали несколько и раньше. Когда я была в школе, мне случалось петь по приглашению в собрании или на других частных вечерах.

Второе появление мое на сцене было в «Русской свадьбе», которую ставили в первый раз. Зная, как пение мое нравится публике, назначили мне пропеть в этой пьесе: «Вдоль по улице метелица метет!» в вставной роли парня, пришедшего на свадьбу. Пьеса настолько выиграла от моего пения, что, после нескольких представлений «Русской свадьбы», автор нашел нужным из маленькой вставной роли моей создать новую, входящую в состав пьесы, роль именно боярина Хрущева. Следовательно, роль эта создана была специально для меня и выходила необыкновенно эффектна. Когда я начинала за сценой «Ах, как звали молодца», и затем с песенкой этой вбегала на сцену, то буквально каждый раз приему не было конца, театр дрожал от рукоплесканий,

Артистическая карьера моя началась с этих двух вещей и успех на сцене был для меня несомненен. Я поняла свою силу и с этого времени еще серьезнее занялась искусством.

Замечу кстати, что когда я пела эпилог из «Жизни за царя» в первый раз, то Степанова, сопрано, и Леонов, тенор, первые исполнители со времени постановки этой оперы, пели еще со мною, но после этого в скором времени сошли уже со сцены.

III

Внимание ко мне императора Николая Павловича. — Прибавка жалованья. — Первое знакомство с М. И. Глинкой. — Горькое разочарование. — Усиленная работа. — Я делаюсь ученицей Глинки. — Необычайный успех мой в роли Вани в опере «Жизнь за царя». — Начальник репертуарной части Федоров. — Вражда его ко мне. — Назначение в мою пользу концерта. — Отмена его Федоровым. — Кончина моего отца. — Вторичное назначение концерта в мою пользу и вторичная отмена его по случаю кончины императора Николая Павловича. — Поездка за границу. — Пребывание в Берлине. — Граф Кушилев-Безбородко. — Знакомство с Мейербером. — Внимание его ко мне. — Отзыв Мейербера о моем даровании и последствия этого отзыва. — Мои успехи за границей. — Композитор Обер. — Просьба о продолжении отпуска. — Резкий ответ Федорова. — Участие мое в двух концертах в Париже и сопровождавший их успех. — Предложение остаться в Париже. — Решение вернуться на родину.

Я все более и более приобретала внимание публики и, наконец, сделалась такой любимицей, что в Александринском театре ни один бенефис не обходился без моего участия, или давалась мне роль с пением или, если такой роли не было, то я пела песни и романсы.

Таким образом, прошла первая зима моей службы в театре. Летом, по желанию государя Николая Павловича, устроен был в Гатчине, во дворце, концерт с живыми картинами. В концертном отделении участвовала и я. Государь обратил особое внимание на меня, так что пожелал знать, сколько я получаю жалованья и сколько другая певица, также участвовавшая в этом концерте и выпущенная из школы в одно время со мною. Эта другая имела протекцию и потому получала 600 руб. в год, я же всего 300 руб. Когда государь спросил о моем жаловании, директор Гедеонов впопыхах подбежал ко мне с этим вопросом. Государь, узнав, что мне дается всего 300 руб., тогда как другой 600, тут же приказал сравнять меня с ней. Такое внимание государя осталось конечно навсегда в моей памяти. Я была польщена в высшей степени и, кроме того, не могла нарадоваться удвоенному жалованью. Родители мои, когда я, возвратившись домой, рассказала им все это, тронуты были до слез. Отец беспрестанно повторял: «Как это так! Сколько походов совершил я, и все столько не получаю, сколько ты, матушка!»

Осенью 1852 года, приготовляясь к исполнению роли Вани в «Жизни за царя», я узнала, что в Петербурге находится М.И. Глинка.

Надо сказать, что за год перед этим М.И. Глинка был также в Петербурге и учитель мой Вителяро, желая знать мнение его о моем исполнении роли Вани в «Жизни за даря» пригласил меня съездить к М.И. Глинке. Я спела ему «Ах, не мне бедному!» Увы! пение мое ему не понравилось. Он нашел его до такой степени плохим, что сказал мне: «С таким тремоло поют только те певцы, которые кончают, а не те, которые начинают». При этом объяснил мне, почему это так не хорошо, к чему может такое тремоло привести, и сделал мне указания, как от этого избавиться. Разочарование мое было горькое, но я в течение года так много работала, вспоминая советы М.И. Глинки, что когда теперь, во второй раз, год спустя, узнав, что он в Петербурге, приехала к нему и спела опять «Ах, не мне бедному!», то действие моего нения оказалось совершенно обратное первому. М.И. Глинка, прослушав меня, убежал в свой кабинет, и когда возвратился оттуда, то на глазах его были слезы и он сказал: «Смотрите, матушка, что вы произвели вашим пением в этот раз!» Усиленные труды мои принесли блестящие плоды. С этого же дня М.И. Глинка поздравил меня сам своей ученицей и принялся приготовлять меня к роли Вани.

Вскоре после этого поставили оперу «Жизнь за царя». Для роли Антониды вызвана была из Москвы Семенева, исполнителями других ролей были: Петров, Булахов и я. Состав был необыкновенно хорош, и я, по отношению к себе, никогда впоследствии не помню такого триумфа, какой был в этот раз. Если публика была в таком неописанном восторге от моего исполнения, то каков же был восторг моих родителей. Отец, казалось, был на верху блаженства.

Я уже говорила, что театра для русской онеры в Петербурге в то время не было. Русская опера шла в цирке, на месте которого, когда он сгорел, и был выстроен Мариинский театр. Опера шла тогда редко и потому мне приходилось мало петь в опере, а исполняла я преимущественно в драматических спектаклях, в Александринском театре, роли с пением. Итальянская же опера шла в Большом театре.

В промежуток времени от 1851 по 1853 год, переменился начальник репертуара; Семенова заменил Федоров. И вот с поступления его на эту должность начались мои неудачи по театру; путь мой покрывался терниями все более и более! Причиною этого было то, что я имела несчастие понравиться Федорову, а между тем он узнал, что я выхожу замуж. Он почти прямо объявил мне, что будет врагом моим. И действительно, что бы не предполагалось в мою пользу, ничто не удавалось. Начальник репертуара, — это можно сказать все в театральном мире, и в нем то я имела моего главного врага. Федоров, при всяком

удобном случае, загораживал мне путь. Так памятен мне особенно его поступок, когда в пользу мою назначен был концерт за участие мое в драматической труппе в течение всей зимы, что не входило в мои обязанности.

Мне дали залу в Александринском театре и объявили афишами о концерте в мою пользу. Так как я успела уже сделаться любимицей публики, то билеты разобраны были в один день. Довольная такой удачей, я готовилась концертом этим получить заслуженную трудами своими награду, сделала затраты, по средствам своим значительные, и вдруг все надежды мои рушились! За день до концерта присылают за мной карету и капельдинер говорит, что меня просит к себе начальник репертуара в Александринский театр. Здесь Федоров объявляет мне:

— По высочайшему повелению концерта вам не будет!

Как ни была я молода и неопытна, однако же, я уцепилась за слова его: «по высочайшему повелению» и тотчас же сказала ему, что мне крайне интересно знать, почему концерт, назначенный мне в виде награды, отнимается у меня по высочайшему повелению. Объясняясь с Федоровым самым простым, можно сказать, детским образом, старалась добиться от него причины этой немилости, так как, по моему мнению, говорила я ему, лишить меня заслуженной награды могут только за какую-нибудь вину. Увидав, что я так серьезно ухватилась за ложное выражение его, он повернул в другую сторону и причиною отмены моего концерта выставил то, что в тот же день назначен в Большом театре концерт Роллера и что весь оркестр участвует там. Тогда я без всякого стеснения высказала ему прямо, что все приведенное им я не считаю основательным, что поступая так со мной, просто отняли у меня концерт, что если необходимо было дать этот день Роллеру, то мой концерт можно бы было перенести на другой день, что, по справедливости, я имела право на первую очередь из следующих дней. Но все было так искусно подведено, что при перечислении мною дней не оказывалось ни одного, в который можно бы было назначить мой концерт. Таким образом, я не только лишилась заслуженной награды, но и своих собственных последних грошей, издержанных на платье и другие расходы. Кроме того, в концерте этом я видела исполнение моей мечты, — доставить возможность родителям моим прожить хотя одно лето на даче, что особенно нужно было для отца, здоровье которого заметно слабело, так что другого лета не пришлось ему уже дождаться. В августе того же года он скончался.

Бедный отец! Много нужды, много труда выпало на его долю!

Наконец, условия жизни нашей, благодаря моей службе, несколько улучшились. Хотя жалованье мое было небольшое, но мы не нуждались, как прежде. Главное же, радовали его мои успехи; он, можно сказать, жил ими, и вот не суждено было ему дожить до того времени, когда положение мое стало вполне обеспеченным и когда я достигла полного значения моего, как артистка!

Со смертью отца мы с матушкой остались только двое, постоянно ощущая свое сиротство. Наступила вторая зима моей службы. Я вышла замуж и в конце сезона выхлопотала себе уже через министра позволение на такой же концерт, какой предполагался в прошедшем году, только в этот раз всю музыкальную часть программы составлял сам М.И. Глинка. В числе других вещей, назначена была к исполнению молитва его: «В минуту жизни трудную». Пьеса эта, написанная им раньше для оркестра, переделана была им для этого именно концерта для пения. Другая вещь, переделанная им же для этого же концерта, был романс «Прости меня, прости! прелестное созданье!» сочинения того самого Федорова, который преследовал меня. М.И. Глинка, желая оказать ему любезность, разработал его романс и сделал его дуэтом, который теперь ноется во всех почти салонах.

Концерт опять назначен. Делаются репетиции. Сам М.И. Глинка присутствует на них. Билеты опять все проданы, все готово и опять, увы, что-то фатальное преследует меня! Но на этот раз причиной неудачи моей было событие, важность которого поразила всю Россию. На последней репетиции, когда только что я запела: «В минуту жизни трудную», отворяется дверь и посланный провозглашает: «Прекратите репетицию, государь император скончался!»

По окончании траура, спектакли начались опять. Все время я усердно продолжала свои занятия и делала большие успехи, так что с открытием театров приобрела себе еще большую любовь публики. Но вместе с тем приходилось иногда выслушивать и неприятные отзывы, так например, говорили, что Леонова поет хорошо только русские песни; другие, истинные знатоки музыки, ценившие мой талант, принимая во мне участие, строго судили мое пение и советовали для усовершенствования ехать за границу. Кроме действительной пользы, которую должно было принести знакомство с европейскими музыкальными известностями и кружками, путешествие за границу имело в то время громадное значение для приобретения авторитета и, пожалуй, известности. Я начала серьезно подумывать о поездке за границу, а М.И. Глинка находил это даже необходимым. Довольно частые концерты мои настолько улучшили материальное мое положение, что я нашла возможным привести желание мое в исполнение. Весной 1858 года отправилась я с мужем за границу.

М.И. Глинка, провожая меня, дал мне письмо к Мейерберу в Берлин.

В Берлине мы остановились в «Hotel de Rome», где встретились с графом Г.А. Кушелевым-Безбородко, который остановился в том же отеле с своей семьей на обратном пути из Италии в Россию. С ними находился известный романист Дюма — отец, и я сразу попала в очень интересное для меня общество.

На другой день по приезде, я сделала визит Мейерберу, который был очень обрадован письмом М. И. Глинки, очень хорошо принял меня и назначил день, чтобы прослушать мое пение. Возвратившись в отель, я нашла приглашение к обеду от графа Кушелева-Безбородко и когда пришла к нему, то была приятно удивлена, застав там, кроме Дюма еще и Мейербера.

Такое общество было, конечно, в высшей степени приятно, тем более, что когда я, по просьбе присутствующих, спела несколько вещей, восхищение их было чрезвычайное. Я справедливо могла гордиться таким восторгом этих серьезных ценителей искусства, в особенности же мнением Мейербера. В числе разных вещей я пела романс его «Quoi Neuftalie» и русские романсы.

Прощаясь, Мейербер повторил мне, что ждет меня к себе и прибавил: «Друг мой пишет мне, что вы поете его музыку так, как он желает, и потому мне очень интересно услышать ваше исполнение». При этом просил меня, чтобы я привезла с собой «Песнь Маргариты», сочинения М.И. Глинки из трагедии «Фауст» и спела бы ему, прибавив, что особенно интересуется услышать ее в моем исполнении.

Граф Кушелев-Безбородко еще два дня после этого пробыл в Берлине, и мы с ним, с его семейством и с Дюма, неразлучно делали экскурсии в окрестности. При этом вспоминается мне оригинальное обыкновение Дюма: он ездил без шляпы, которую заменяли ему его роскошные вьющиеся волосы. Почтенные немцы дивились такому обычаю уважаемого французского писателя.