Помоги проекту - поделись книгой:
Рид Фаррел Коулмен
Хождение по квадрату
Быть — это значит быть понятым.
Никто не ранит вас больнее, чем вы раните себя сами.
Университет Хофстра
Декорация:
Тротуар. Ночь. На небе ни луны, ни звезд. Слышно, как разбиваются о берег волны, невидимого океана. Мерцание единственного уличного фонаря высвечивает одинокую фигуру юноши, перегнувшегося через изуродованный непогодой поручень. Пристально всматриваясь в последнюю дорожку во мрак океана, он говорит…
Вы знаете, на что это похоже? (Пауза) Я вам скажу. Были ли вы когда-нибудь в парке аттракционов, ну, например, в Буш-Гарденс или Херши-парке (прикладывает ладонь к уху). О, были. Тогда вы понимаете, о чем я говорю. Во всех этих парках есть огромные водяные горки. Маленькие и симпатичные не считаются. Я имею в виду только по-настоящему огромные. С высоты десяти этажей они срываются вниз извиваясь, а потом плавно сливаются с водой (плавный жест рукой). Я имею в виду, устремляются с большой высоты в бассейн с водой. Вы знаете такие? Лодка падает с шумом (ударяет кулаком по ладони другой руки) в воду и — бум! Ужасающая стена воды мочит все и всех на сотню футов вокруг. Ну вот, вроде того. На самом деле больше времени уходит не на езду, а на стояние в очереди.
Итак, вы стоите здесь, ожидая, пока наступит ваш черед, а эта длинная очередь ползет, как змея (жест в форме буквы S), и вы наблюдаете, как большие лодки, одна за другой, оказываются на верху этого причудливого съезда и с плеском срываются в воду. И повсюду предупреждающие знаки (указывает на воображаемые знаки): «Берегитесь: вы промокнете». Вам вовсе не нужны эти знаки, потому что все, кто падает с этого проклятого спуска, становятся мокрыми, хоть выжимай. Но послушайте, вот в чем заключается суть: если даже вы видите, что все промокают, и повсюду висят знаки, которые предупреждают, что вы промокнете, вы говорите себе, что с вами этого не произойдет. Нет, только не с вами! (Бьет себя в грудь.) Каким-то образом вы внезапно стали чертовски водонепроницаемыми, как Иисус в своем пластиковом чехле.
Но вот пришел ваш черед. И вы суете ногу в лодку, в шесть футов стоячей воды, доходящей вам до колен. Тогда вам приходит в голову: предостерегающие надписи не врут. И, в отличие от Иисуса, вам не удастся выйти сухим из воды. И вы смотрите на лысого мужика, который стоит за вами в очереди со своей беззубой подружкой, или на мамашу и ее испуганного ребенка за два человека от вас, или на жирного дебильного парня в облегающей майке, который сидит сзади вас, и удивляетесь: все эти люди собираются пуститься в эту авантюру, убедив себя, что они-то уж не промокнут. Ну, понимаете, это я так думаю. Что-то вроде того, вроде того. Нас природа не наградила чехлами, и нам приходится лгать себе. Видит бог, я бы хотел, чтобы мы этого не делали, но мы это делаем. Теперь я должен идти.
Ремарка:
Юноша медленно выходит из мерцающего света: слышен звук его шагов по деревянным ступеням. Шум стихает, свет гаснет.
6 августа 1998 года
Вот какие события случились 6 августа. В 1945 году полковник Пол Тиббетс за штурвалом особого Б-29, названного в честь его матери «Энола Гэй», сбросил атомную бомбу — «Малыша» — на город Хиросиму (бомба, которую сбросили на Нагасаки, называлась «Толстяк»; и она была плутониевой). Поскольку обе чертовски хорошо выполнили свое предназначение, о деталях можно забыть, а поскольку вторая бомба была сброшена 9 августа, это не имело значения, по крайней мере, не теперь и не для наших целей. Моя дочь Сара родилась 6 августа. Господи, я до сих пор помню, как наблюдал за появлением ее макушки, уже тогда покрытой рыжими кудрями, и именно в тот миг понял, в чем заключается смысл жизни. Надо ей позвонить.
Я шел в нью-хейвенский хоспис Святой Марии к Тайрону Брайсону. До сегодняшнего дня я никогда не слышал о Тайроне Брайсоне, и, судя по тому, что узнал от сестры-монахини, нам отпущено мало времени на то, чтобы подружиться. По-видимому, мистер Брайсон принял близко к сердцу миссию Святой Марии и стремился изо всех сил освободить койку для следующего бедняги, чтобы тот почил в мире.
Напрасно я несколько раз пытался убедить сестру, что даже Председателя Мао знал чуть лучше Тайрона Брайсона. Того-то я по крайней мере видел по телевизору, а вот видел ли Брайсона по телику — не могу припомнить. Ну, только если он заменял какую-нибудь звезду шоу в летнее время. Сестру это не рассмешило, она объяснила, что мистер Брайсон уже сказал ей, что он со мной никогда не встречался. Я спросил, нельзя ли уладить все по телефону, но сестра ответила, что не получится по двум причинам: Брайсон с огромным трудом говорит шепотом, но она думает, что, даже если бы он мог голосить, как Паваротти в душе, то и тогда настаивал бы на личном свидании.
Когда я довел до сведения монахини, что даже мои родственники, не говоря уж о посторонних, не имеют права давить на меня, она взорвалась:
— Господи, мистер Прейгер, он умирает! Неужели в вас нет и капли милосердия? — Она помолчала — достаточно долго, чтобы я проникся чувством вины, — и продолжила: — А кроме того, у него есть газетная вырезка и истертый клочок бумаги с вашим именем и неразборчивым номером телефона…
— Какая вырезка?
— Она совсем истерлась, поэтому я думаю, что она старая. Он показал мне ее только после того, как я объяснила, что вы, возможно, не захотите приехать к совсем незна…
— Хорошо, сестра, — оборвал я ее. — Что там, в этой вырезке?
— Пропавший человек, Патрик…
— Малоуни.
— Да, верно! — На сестру это произвело впечатление.
— Сегодня во второй половине дня, раньше не смогу, — как бы со стороны услышал я свой голос. Я думал, она объяснит мне дорогу. Не уверен, что еще я ей сказал. Помню только, что повесил трубку.
Единственное, чего я не помню, в каком иннинге[1] это случилось. Может, в пятом, почему-то пятый кажется правильным. Но, независимо от номера иннинга, это должна была быть нижняя половина, потому что Рей Беррис был на горке в команде «Кабс», а Ленни Рэндл — известный тем, что вышиб мозги своему бывшему менеджеру Фрэнку Лукези, а не своей игрой, — находился в доме, играя за «Метс». Я помню, что Джерри Кусман был питчером команды «Мете», но он не был питчером в верхней половине следующего иннинга в тот вечер.
Это случилось летом 1977 года, кажется, 13 июля, я сидел со своим другом Стиви на самом верхнем ряду трибуны на стадионе Шей со стороны третьей базы. Как только Рэндл вступил на место бэттера,[2] я заметил, что целые районы Флашинга и Уайтстона над отдаленной изгородью стали темными. Все поезда с маршрута № 7, которые сновали у остановки напротив стадиона, замерли. В толпе начался ропот. Не потому, что у Рэндла случился удар или он врезал тренеру третьей базы, но потому, что другие болельщики заметили то же, что и я: за пределами стадиона город район за районом погружался во тьму.
А игроки и судьи совсем не обращали на это внимания Счет был 3:1 в пользу Рэндла и… вдруг! На стадионе погас свет. Тотчас раздалось объявление:
Всем сохранять спокойствие. Работы по ремонту уже ведутся. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах.
И т. д. и т. п… А потом Джейн Джарвис, королева радиоузла стадиона Шей, заиграла на электрооргане рождественские гимны, публика запела, и все были счастливы. Тут зажглось красноватое резервное освещение.
Я взглянул вниз на поле, игроки были на тех же позициях, но Ленни Рэндла не было на месте бэттера. Он стоял на первой базе. Чертов сукин сын в темноте добежал до первой. Ему все еще не хватало одного мяча, чтобы выиграть пробежку, но он был тут как тут и пытался захватить первую базу. Я думаю, даже Фрэнк Лукези одобрил бы сообразительность Ленни Рэндла в тот момент. Я никогда не забуду тот вечер, когда Ленни Рэндл пытался захватить первую базу в темноте.
Мои воспоминания о том годе, как, по-видимому, и воспоминания многих ньюйоркцев, были печальными, яркими — Рэндл на первой базе, — но трагичными. Я мог бы рассказать вам о рекордном снегопаде, случившемся в том году, и о том, как 17 февраля мы с напарником нашли пожилую чернокожую пару, замерзшую до смерти в своей кровати. Мой напарник решил, что это забавно — пришлось отмораживать тела, чтобы расцепить их. А мне почему-то не было весело.
То лето было также летом «Сына Сэма». Ни до, ни после город не переживал такой паники. Даже мародерство, связанное с отключением освещения, выглядело детскими игрушками по сравнению с захватом «убийцы с 44-м калибром». Когда наступала темнота, весь город задерживал дыхание и выдыхал, лишь когда утреннее солнце согревало ему щеки. Но серийные убийства тогда только появлялись и были чем-то из ряда вон выходящим.
Меня поставили разводить толпу, и вот тут-то на сцену вышел Сын Сэма. Если вы внимательно просмотрите старый выпуск новостей, увидите меня: я стою за правым плечом детектива Эда Зиго и слева от Берковитца. Честно говоря, я был удивлен, как и все остальные, что этот круглолицый почтовый служащий с жесткими волосами и глуповатой улыбкой оказался Сыном Сэма. По мне, так он выглядел то ли как мальчик-переросток накануне бар-мицвы, то ли как огромная надувная игрушка с парада Мейси в День благодарения. Господи, может, и Джек Потрошитель был похож на Шалтая-Болтая.
Вполне понятно и даже простительно, что немногие ньюйоркцы помнят исчезновение Патрика М. Малоуни. Мы живем в усталом городе: он никогда не спит и нуждается в отдыхе. Местные газетенки и электронные средства массовой информации носились с этим около недели, но к Рождеству для большинства Патрик Малоуни превратился в смутное воспоминание: что-то-знакомое-не-он-ли-выиграл-Приз-Хейсмана? Если бы он был маленьким мальчиком или девочкой-подростком, возможно, пресса забыла бы о нем не так скоро.
Оглядываясь назад, я не припоминаю, чтобы слышал об исчезновении Патрика Малоуни до того, как меня вовлекли в это дело. Не хочу воссоздавать прошлое из кусочков. Иногда я думаю, что должен был увидеть один из тысяч плакатов, которые развесили родственники Патрика по всему Нью-Йорку. В своей жизни я видел миллионы листовок, но вряд ли смогу описать хоть одну из них.
Я просто не помню. Слишком уж я был поглощен жалостью к себе самому после второй за три месяца операции на колене, чтобы помнить многое из того, что произошло в декабре того года. В то время артроскопы и магнитно-резонансные исследования не были еще стандартными хирургическими методами. Доктора разрезали меня вполне прилично. Внезапно я почувствовал огромное влечение к копченой лососине, которую мои родители ели на завтрак по субботам. Когда меня спрашивают, почему мне пришлось бросить службу в полиции, я отвечаю, что у меня тяжелый случай коленомонии. Это вызывает смех. Ответ на вопрос, как я повредил колено, зависит от количества выпитого мною виски. Когда я трезв, говорю, что был ранен в колено горящей стрелой, которую выпустил один наркоман-шизофреник с крыши в Куинсе. После двух порций спиртного я отвечаю, что повредил колено, ловя младенца, выброшенного из горящего дома обезумевшей матерью. Здорово напившись, я говорю правду: поскользнулся на куске копирки в полицейском участке. Я, Мо Прейгер, самый обыкновенный человек.
Управление вручило мне «свидетельство о хромоте» — в период финансового кризиса каждое сокращение отодвигало город от грани налогового краха, — и меня прогнали. Я испытываю на этот счет смешанные чувства. Я работал хорошо, но никогда не любил работу, не то что другие ирландские парни. У меня нет этого в крови. Евреи — странный народ В них есть почти мистическое уважение к закону, но они склонны смотреть на его служителей с подозрением. Я на «слабо» пошел сдавать полицейский экзамен и, когда получил письмо из академии, решил, что хватит слоняться по всем университетам города только для того, чтобы не пропала отсрочка от призыва.
Год я протестовал против войны, на следующий — хватал и бросал протестующих в тюремные фургоны. Не думаю, что многие с этим согласятся, но я считаю, что полицейские — после военнопленных и призывников — сильнее всего желают окончания войны. Мало кому нравится, когда его называют свиньей,[3] а наклейки на бамперах наших машин: P-rid (гордость), I-ntegrity (честность), G-uts (мужество) — слабое утешение.
За несколько лет до моего неудачного падения мы с моим старшим братом Ароном начали копить деньги. Он всегда мечтал о семейном деле, о винном магазине где-нибудь в городе. Нельзя сказать, что это было и моей мечтой, но я не привык спорить. К тому же Арон знал толк в деньгах. Мы всегда шутили, что он мог бы закопать в землю никель[4] и вырастить пять баксов. Его подгоняли неудачи нашего отца.
Много лет мой отец управлял супермаркетом, но потом вложил-таки деньги в собственный магазин. Тот прогорел, и мои родители были вынуждены объявить себя банкротами. Обязанность лгать кредиторам о местонахождении родителей часто ложилась на плечи Арона. Мой брат всю жизнь не мог отделаться от смятения, которое вызвала в нем необходимость покрывать маму и папу. Но в тот момент никто и предположить не мог, как это смятение свяжет нас с судьбой Патрика Малоуни.
Университет Хофстра
ПМ: Добрый вечер, доктор Блум.
МБ: И вам того же, Патрик. Вы выглядите напряженным.
(Пациент молчит около двух минут)
ПМ: Извините.
МБ: Извинить? За что?
ПМ: За то, что не говорю.
МБ: Иногда молчание бывает красноречивее слов. Так о чем вы думаете, когда молчите?
ПМ: Ни о чем.
МБ: Ладно, это честный ответ. На прошлой неделе вы обмолвились, что, возможно, захотите когда-нибудь стать писателем.
ПМ: Думаю, стоит попытаться.
МБ: Хорошо. Давайте сейчас и попробуем. Представьте: вы сидите в моем кресле и смотрите на героя, которого вы играете. Он не разговаривает. Напишите или скажите мне, о чем он думает, Патрик. Что творится в его голове?
(Молчание в течение одной минуты)
ПМ: Он напряжен. Он не знает правил.
МБ: Эти правила важны?
ПМ: Всегда.
МБ: Всегда?
ПМ: А как бы иначе он узнал?
МБ: Узнал что?
ПМ: Как быть хорошим пациентом.
МБ: Для вашего персонажа важно быть хорошим?
ПМ: Важнее всего остального. Что может быть важнее этого?
28 января 1978 года
Мне кажется, я не уловил момент, когда пропало мое романтическое отношение к снегу. Таков уж удел любых романтических представлений, не правда ли? Я вспоминаю, как смотрел на снег из окна моей комнаты и думал, что чертовски трудно будет передвигаться. К счастью, я уже обхожусь без костылей, но и с тростью ходить нелегко. Попробуйте как-нибудь сами. Телефонный звонок прервал мое раздраженное созерцание этого явления природы.
— Я нашел ее! — Арон — обычно эмоций в нем не больше, чем в свинцовой чушке, — изверг мне в ухо море возбуждения.
— Хорошо. Я знал, что это ты ее потерял.
— О чем это ты?
— О металлической расческе, которую я одолжил тебе, когда мне было двенадцать.
— Заткнись ты! — заорал он (так всегда бывает при упоминании этой расчески). — Не брал я твою проклятую…
— Ладно, ладно, извини, — сказал я. — У меня плохое настроение.
— В чем дело, опять колено?
— Ну да. Значит…
— Значит, — повторил он. — Ну и что?
— Вот это мило! Ты мне звонишь, не забыл?
— Точно. Слушай, я нашел для нас замечательный магазин.
— Я весь внимание.
Он был почти прав. Магазин был превосходным. Он находился в северном Вестсайде, в Манхэттене, на Колумбия-авеню, двумя кварталами севернее Музея естественной истории. Эта территория, по сведениям Арона, очень высоко котировалась в качестве будущего злачного заповедника. Арендная плата для Манхэттена небольшая, есть возможности для развития. Владелец винного магазина желал продать нам оборудование за гроши.
— Ты не понимаешь? — рявкнул Арон в ответ на мое молчание. — Нам не придется немедленно вкладывать большую часть капитала в строительство. Это дает два преимущества. Во-первых, мы сможем выделить больше денег на закупку товара. Во-вторых, это дает нам время, чтобы заполучить собственных надежных клиентов, обслуживая прежних покупателей.
Наконец я заговорил:
— Сколько?
Он захмыкал и забормотал, прокашлялся и выложил новость. Да, предложение было великолепное, но нас отделяли от коммерческого счастья несколько тысяч долларов.
— Ты уверен, что Мириам нам не поможет? — спросил он, имея в виду нашу младшую сестру.
— Не она, — в сотый раз объяснил я. — Она бы помогла.
— Знаю, знаю, — согласился он, — это Ронни. И зачем только она вообще вышла за него замуж?
— Она любит его. Он красивый. Он заботливый, и он доктор.
— И только-то? — пошутил Арон. — Слушай, этот парень готов дать нам еще несколько недель, чтобы мы выпутались с деньгами. Дай мне знать, если тебе что-нибудь придет в голову. Целую.
Кое-что мне действительно пришло в голову: выпрыгнуть из окна. Но снега выпало недостаточно, чтобы смягчить падение. Печальные известия вкупе с хронической болью наводят человека на странные мысли. Единственная роскошь, которую я в моем нынешнем положении мог себе позволить, — это размышлять. Со времен учебы в колледже я нечасто это делал. Нет, я не хочу сказать, что полицейские тупые или вообще не думают. Просто стоит втянуться, и работа для рядового полицейского становится рутинным делом, где все зависит от быстроты реакции и силы. Боль пробудила давно молчавший внутренний голос. Но тут раздался еще один звонок.
Поделиться книгой: