Искатель. 1963. Выпуск №6

Ищу следы мусорных свалок и монастырских стен: где они, печальные следы моего детства? Может быть, в глубоких заболоченных оврагах, безобразных и вонючих клоаках прежней купеческой Вятки? Они пересекали город в самой центральной и оживленной части его.

Вот и овраги.

По крутому склону спускаюсь вниз и попадаю на стадион. Скаты оврага — трибуны, красивые и строгие; футбольное поле как омут, затянутый зеленой зацветающей ряской; спортивные, отчерченные белым дорожки напоминают орбиту космического корабля.

Бородач в порыжелом фартуке подметает мусор между трибунами.

— Давно здесь построен стадион?

— Молодой ишо! Мелюзга строила, — отвечает сторож, пристукнув метлой по скамье.

— Какая мелюзга?

— Школьники наши, интернатцы, пионерия, а вам-то што?

— Да так, любопытно.

— Вяцкие — люди хвацкие, — самодовольно говорит сторож. — Поговорку, чать, слыхивал?

— Приходилось, — уклонился я от зацветающего было разговора, взобрался на обрыв, перешел улицу и увидел второй, когда-то до пустяков знакомый овраг.

Овраг заполнен прохладными голубыми елями, черемухой, бузиной, звездные скопления цветов перемигиваются с его склонов, мерцают со дна, крыжовник, малина, красная и черная смородина разбегаются по разным направлениям. Овраг превращен в молодой ботанический сад — своеобразный филиал старого, находящегося в третьем, соседнем, овраге.

Старый ботанический еще больше разросся и обогатился редкими деревьями и кустарниками. В густых его зарослях совершенно исчез каменный бассейн с очертаниями Черного моря. Когда-то этот бассейн пленял детское воображение своей миниатюрной схожестью с черноморскими берегами.

Присаживаюсь на траву под узорчатыми листьями бузины, любуюсь неподвижной, насквозь просвеченной водою бассейна, и воспоминания отрочества проходят передо мною. Где они, друзья моей юности, веселые мечтатели, романтики путешествий, строители пятилеток?

В бассейн падают лепестки, и вода морщится от их неслышного прикосновения, белая бабочка пролетает над «Черным морем» и никак не может одолеть шестьдесят сантиметров «Босфора». Бабочку перехватывает солнечный луч, тянет, как на буксире; белые крылышки ее розовеют, и вот опять алые паруса встают над бассейном…

Александр Грин мечтал под бледным небом Вятки, может быть у этого каменного бассейна.

Романтика… Романтика…

Порой незаметно для себя мы вкладываем в старые слова новый, не присущий этому понятию ранее смысл. Романтика еще совсем недавно означала сказочность, несбыточную, выдуманную мечту, как «Зурбаган» и «Бегущая по волнам». Но в годы, когда перо Грина создавало образы этих героев, революция выдвинула на первый план других романтиков — романтиков не только мечты, а свершений. Эти романтики, молодые и страстные, чистые и благородные, закладывали в боях основы прекрасного государства — нашей Страны Советов.

И я приехал в город своего детства, чтобы хоть в общих чертах воссоздать историю жизни коммуниста, командира Железной дивизии Владимира Азина. Имя Азина связано с Вяткой, как дерево с землею, парус с морем, героизм с революцией. Имя Азина, гремевшее над Уральским хребтом и царицынскими степями, это честное смелое имя, мало известно потомкам. Человек, отдавший свою короткую жизнь революции и народу, человек, заслуги которого не меньше заслуг Чапаева и Щорса, забыт совершенно несправедливо. Почему? Как это могло случиться? Имя Азина долгое время упоминалось только как имя предателя. Теперь его надо восстановить и рассказать о нем широкому кругу читателей. Необходимо было разыскать живых свидетелей деятельности Азина, найти архивные материалы.

У меня была для начала единственная слабая ниточка, за которую я мог ухватиться.

Нет, не вятский губернский архив, не скудные экспонаты местного музея — они мало что прибавляют к облику молодого Азина. Есть в городе многознающий человек, он собирает и хранит все связанное с жизнью и деятельностью примечательных людей своего края: факты и документы, истинные происшествия и легенды, песни и поговорки, устные рассказы и подлинные письма. К счастью нашему, такие люди живут почти в каждом городе, во многих селах. Они собственной страстью приговорили себя к поискам всего примечательного и важного для истории родного края.

Я иду к этому человеку.

Высокий худой старик встречает меня на пороге. Выцветшие голубые глаза, рыжие жесткие усы, пергаментные щеки и молодые крепкие веселые руки. Время почему-то меньше всего разрушает руки.

Василий Георгиевич Пленков встречает гостей так, словно они приносят ему неслыханную радость. Он расцветает морщинками, усами, лохматыми бровями, высоким лбом и проводит меня в маленький кабинет, заставленный шкафами. Книги, журналы, газеты. Толстые фолианты и тощие папки, в них архивные документы, газетные вырезки, письма, статьи, очерки, стихи, фотографии.

Перелистываю архивные документы: революционная деятельность, детство Сергея Мироновича Кирова. К. Э. Циолковский в Вятке. Учитель Гоголя — К. В. Шапалинский — наш земляк. Василий Андреевич Жуковский в Вятке. Федор Иванович Шаляпин и Вятский край. О нашем земляке С. Я. Лянгусове, который по приказу Петра Первого водил караваны с товарами в Китай О нашем земляке-радисте Н. Р. Роджикове, который по поручению Ленина передал в эфир первые документы Советского правительства. О Л. П. Радине — авторе песни «Смело, товарищи, в ногу». Герцен и Салтыков-Щедрин в вятской ссылке. Детство Степана Халтурина. Новые документы о ссылке Яна Райниса в Вятскую губернию. Крестный отец Максима Горького — издатель Чарушников…

Государственные деятели и поэты, революционеры и художники, изобретатели и ученые, герои революции и герои колхозного строя, певцы и композиторы, люди всемирно известные и люди бесследно исчезнувшие сошлись в этой маленькой комнате, на окраине города.

Поискам и собиранию этих драгоценных материалов посвящена вся жизнь Василия Георгиевича Пленкова. Никто не давал ему такого задания, не помог в поисках, не выручил средствами, одна только любовь к истории и славе родного края вдохновляла искателя.

— Вас интересует Владимир Мартынович Азин? — Пленков кладет на стол толстую порыжевшую папку. — Я по крупицам собирал документы о жизни его и революционной деятельности. Здесь кое-что есть, — стучит он костяшками пальцев по папке. — Но думается мне, но кажется мне, начинать надо не с архивных документов. На Вятке живут еще азинцы, его соратники, бойцы Железной дивизии. Я сам все собираюсь съездить, побеседовать кое с кем, да на седьмом десятке не легко подниматься в дорогу. А вы поезжайте, поезжайте! Я вам и адреса дам и маршрут помогу составить. Владимир-то Азин со своим отрядом по реке спускался до самых до Вятских Полян. Там свою Железную дивизию создал. А пока возьмите документы, почитайте, поразмыслите над ними.

Я возвращаюсь в гостиницу и погружаюсь в чтение. Уже вечер. За окном сгущаются тени, напряженно ревут машины, поднимаясь по крутой Ленинской улице, зажигаются красные и зеленые рекламы, топот пешеходов напоминает отдаленный морской прибой.

Июнь…

И тогда шел июнь. И, может быть, висела над городом такая же прозрачная ночь…

Пожелтевшие по краям, пожелтевшие целиком страницы воскрешают перед мысленным взором давнее и близкое сердцу время: легендарное время революции.

Отступает шум улицы, и иные звуки слышатся мне…

Так началось мое путешествие в восемнадцатый год.

ПОЯВЛЕНИЕ ГЕРОЯ

Комната в старинном купеческом особняке. Желтый свет керосиновой лампы освещает лица шестерых людей, сидящих за столом. Седьмой стоит у окна. Восьмой прохаживается из угла в угол. При резких поворотах его сабля цепляется за мебель и тихо позванивает.

Человек с саблей был молод, высок, статен. Синие живые глаза, покрасневшие от бессонных ночей, нетерпеливо поглядывали на товарищей. Воротник черной гимнастерки наглухо закрывал, его по-юношески тонкую шею.

У сидящих за столом были тоже утомленные, посеревшие лица. Самому старшему из них шел тридцатый год. Младшему недавно исполнилось двадцать.

Молодые люди, собравшиеся в комнате старинного особняка, были членами Чрезвычайного военно-революционного комитета. Возглавлял его Иван Попов — юноша с круглым, мягким лицом. Пенсне, черные, зачесанные назад волосы. Складки у губ старили лицо Попова, тревожная озабоченность притаилась в зрачках.

Попов отличался от остальных и своим костюмом — черным длиннополым сюртуком, белой манишкой, на грудь вытекал широкий черный галстук.

Рядом с Поповым сидел губернский военный комиссар Малыгин — широкоскулый, крупногубый, с толстым подбородком, добродушными серыми глазами. От квадратной спины и тяжелых рук его словно пахло лесами, цветущей рожью, дегтем смолокурен.

Около Малыгина сутулился Михаил Попов — самый молодой член комитета, маленький и гибкий, как таволожник. Скрестив на груди руки, подсунув пальцы под локти, он напряженно смотрел на человека с саблей. Были в его мальчишеском взгляде и лихость, и озорство, и острое ожидание чего-то большого и важного, которое вот-вот произойдет.

На другом конце стола поместились Капустин и Симонов — беловолосые кареглазые юноши с окаменевшими от решимости лицами.

Седьмой член военно-революционного комитета, Иван Шубин, стоял у окна, заложив за спину руки. Узкие, монгольского разреза глаза, подстриженные и закрученные усы торчали маленькими стрелками. Он только что закончил доклад о текущем моменте, тревожном, требующем принятия крутых и решительных мер.

Весной восемнадцатого года белочехи захватили Иркутск, Омск, Екатеринбург, всю Сибирь до Тихого океана. Английские интервенты заняли Мурманск. Японцы высадились во Владивостоке. Силы контрреволюции стремились соединиться с силами Антанты для решительного разгрома Советов.

По призыву Ленина Москва, Петроград, Нижний Новгород — вся молодая Советская Россия создавала рабочие отряды. Тысячи коммунистов и комсомольцев отправлялись добровольцами на Восточный фронт.

В это грозное время Вятка — вековое гнездо царской ссылки — оказалась форпостом революции. Она же была и местом, в которое со всех сторон страны стекались контрреволюционеры. Здесь под домашним арестом сидели князья Романовы. За стенами Филейского монастыря укрылся епископ Исидор, монархист и друг Распутина. Епископа окружали монахи, лабазники, черносотенцы. В стенах монастыря зрел контрреволюционный заговор: знаменем его являлась фамилия Романовых.

Монархисты и эсеры, анархисты и кулаки, окрыленные успехами интервентов, восстанием белочехов, готовились свергнуть советскую власть в Вятке…

Человек с саблей остановился посредине комнаты, одернул гимнастерку и заговорил, отчетливо и твердо произнося каждое слово:

— Я жду только приказа. Мы готовы разгромить мятежников. Я жду приказа, — повторил он, звякнув саблей.

Становилось понятным: только немедленный и решительный разгром контрреволюции спасет власть Советов в Вятке. И все-таки их было слишком мало — большевистский островок, окруженный водоворотами антисоветских заговоров. Правда, большевики удерживали в своих руках власть, но значительными вооруженными силами не располагали.

Иван Попов снял пенсне, зажал его в пальцах руки, а правой ухватил со стола измятую, грязную листовку и, пристукивая по ней указательным пальцем, сказал мягко, с вятским оканьем, округляя слова:

— Читали, что про нас эсеры языками молотят? — буква «о» словно разорвала фразу, придав ей суровый, упружистый смысл. — Они болтают, что мы кровавые диктаторы, и прочую чушь. Но глупо, но дважды глупо думать, что они просто истеричные болтуны. — Попов скомкал листовку и швырнул на стол. — Клевеща на большевиков и обманывая народ, левые эсеры готовятся к вооруженному выступлению. Листовка эта — открытый вызов нам. Полагаю, наступило время крутых революционных мер, — Попов быстро надел пенсне. — Чрезвычайный военно-революционный комитет должен дать приказ товарищу Азину. — Попов повернулся к человеку с саблей. Теперь лицо его потеряло округлые очертания, щеки напряглись и отвердели, в углах добродушных губ исчезли складки. — Разгромить эсеров — наш революционный долг. Но дело не в одних эсерах. Черносотенцы, царские офицеры, монахи, вятские промышленники подняли головы. Анархисты терроризируют город. Все эти волки пока еще не сошлись в одну стаю. Но обязательно сойдутся. А пока не сошлись, мы обезвредим их поодиночке. — Попов встал, высокий, похожий на учителя в черном своем сюртуке, в белой манишке, словно спрессованной из инея. Голос его зазвенел: — Военно-революционный комитет приказывает командиру Коммунистического отряда товарищу Азину сегодняшней ночью ликвидировать мятеж эсеров и анархистов, поднявших свой черный флаг. — Попов помолчал несколько секунд. — Комитет мобилизует местных коммунистов и комсомольцев. Мы призовем к оружию рабочих…

Члены военно-революционного комитета внимательно слушали председателя. У всех раскраснелись лица, заблестели глаза.

— Не будем терять драгоценного времени, — продолжал председатель. — Члены комитета отправляются в казармы, на фабрики, на заводы — поднимают на борьбу солдат и рабочих. Азин со своим отрядом обезоруживает эсеров и анархистов. Я беру на себя монархистов вместе с князьями Романовыми и епископом Исидором. Вятка останется советской.

Скрипнули отодвигаемые стулья. Члены комитета быстро пожимали друг другу руки и уходили. Они не прощались, не говорили «будь осторожен», «береги себя», они уходили спокойно и просто, с той неодолимой уверенностью молодости, в пору которой считают, что с человеком ничего дурного случиться не может.

В комнате остались Азин и Попов. Азин присел у окна, положил ногу на ногу, оперся рукой на саблю, глянул на городскую площадь.

На булыжной мостовой валялись обрывки бумаги, тополя осторожно несли в светлой ночи свои сквозные вершины. Магазинные витрины намертво задернулись ставнями, обыватели укрывались по домам, какие-то темные тени торопливо мелькали на тротуарах. Огромная площадь походила на грязное болото, берега которого заросли чахлыми церквушками, купеческими лабазами, серыми заплотами.

В левом углу площади громоздилось полукруглое двухэтажное здание — мануфактурный магазин Клабукова. Жирные бордовые буквы кичливо заверяли: «Все — и только у Клабукова. Бархат. Шелка. Полотно. Ткани».

Но двери магазина были замкнуты, а за роскошными, затянутыми черным бархатом витринами притаились пулеметы.

За магазином Клабукова виднелась крыша купеческого дома, над ней черным вороном моталось знамя анархистов. За суконными портьерами дома также скрывались пулеметы.

Азин отвернулся от окна, потрогал короткие усики.

— Эсеры и анархисты, надо полагать, пока ничего не подозревают. Ну что ж! Мы их обезоружим сегодня ночью.

— Царские офицеры собираются в синематографах «Одеон» и «Колизей». Я сперва захвачу их и направлюсь к Филейскому монастырю, — ответил Попов.

Азин надел кожаную тужурку, серую папаху, поправил саблю и вышел из комнаты.

* * *

Азин пришел в казармы. Бойцы Коммунистического отряда замкнули своего командира в кольцо — напряженное ожидание достигло предела.

— Мы выступим в три часа ночи. Наша задача заключается в том…

Бойцы с молчаливым вниманием слушали командира. Выдержанные эстонцы, темпераментные мадьяры, спокойные латыши ненавидели войну и мечтали о мире. И все же они единодушно отозвались на призыв Центрального Комитета партии и добровольцами отправились на Восточный фронт.

Бойцы еще мало знали Владимира Азина, назначенного к ним недавно, но он нравился им своей страстной верой в победу революции, убежденностью коммуниста, биографией, похожей на их биографии.

Двадцатидвухлетний командир был сыном полоцкого крестьянина, в детстве хлебнул нужды, подростком служил счетоводом на текстильной фабрике у рижского промышленника.

В конце шестнадцатого года Азина мобилизовали в действующую армию. Семнадцатый год он встретил на передовых позициях Двинского направления в инженерно-строительном батальоне.

Февральская революция затянула юношу в водоворот бурных митингов и споров. Он метался с митинга на митинг, слушал бесчисленных ораторов, не находя ответа на обжигавшие его вопросы: «Когда закончится война? Скоро ли наступит мир? Получит ли народ землю? Будет ли эта свобода не на словах, а на деле?» Азина бесила фразеология меньшевиков и эсеров, он испытывал недоверие к Временному правительству, презирал анархистов.

Весной семнадцатого года Азин прочитал Апрельские тезисы Ленина. Ленин дал исчерпывающий ответ на все, чем мучился Владимир Азин и тысячи других таких же, как он. Владимир сразу и навсегда осознал: программа большевиков — его программа.

Азину хотелось поговорить, посоветоваться с другими. Он пришел к командиру инженерно-строительного батальона. Но тот, метавшийся между разными партиями и не знавший, к какой из них примкнуть, безнадежно замахал руками.

— В моей голове все перепуталось. Большевики, Керенский, эсеры, бывший царь, анархисты. Ничего не знаю и не понимаю. Хочешь — иди к большевикам, к анархистам, к эсерам. А я побегу в кусты…

Азин с горечью смотрел на нервное лицо командира, на его запавшие глаза, усталые руки, потом сказал решительно:

— Я ухожу к большевикам…

За несколько дней до Октябрьской революции Азин вступил в партию большевиков. После Октября он сражался с немцами под Двинском и Псковом, был тяжело ранен и направлен и госпиталь. В госпитале он с тревогой следил, как против молодой Советской республики поднимались белые генералы, как интервенты захватывали ее землю.

— Я не могу валяться на больничной койке, когда республика и опасности, — заявил Азин врачам. — Не уговаривайте меня, это напрасно.

Еще не окрепший от раны, он явился в Центральный Комитет партии с заявлением о немедленной отправке его на Восточный фронт. В Центральном Комитете сердечно отнеслись к молодому энергичному и грамотному солдату-коммунисту. Азина назначили командиром отряда, который срочно отправлялся и Вятку на помощь местным большевикам.

* * *

В три часа ночи отряд Азина выступил из казарм.

Июньское небо слабо зеленело над городом, шум берез, переполненных ветром, гасил осторожные шаги бойцов. Единственная пушка катилась по булыжной мостовой. Впереди отряда молча, с решительными лицами шагали Азин и Северихин. Отряд в полном безмолвии приближался к Николаевской улице, на которой в Доме общественного собрания засели мятежники.

Около городского театра Азин заметил маленькую бегущую тень. Человечек размахивал шапкой, задыхался, но мчался, едва касаясь босыми ногами мостовой.

— Стой! — тихо крикнул Азин. — Что за тип? Откуда и куда?

Человечек остановился, вытер шапкой лицо. Курносый, веснушчатый, белобрысый мальчишка, торопясь и проглатывая слова, затараторил:

— Мне нужен командир Азин! Это ты, чо ли, командир Азин? Председатель Попов меня послал. Он велел тебе передать, чо белые с черным флагом сошлись, чо засели в школе на Преображенской улице. У них теперь силенки вместе…

— Вот и хорошо! — усмехнулся Азин. — Хорошо, что эсеры соединились с анархистами. Бить будет сподручнее. А ты кто таков?

— Володька Алексеев.

— Что-то ты больно молод!

— Двенадцать полных. Чо, не веришь?

— Лихой из тебя красноармеец выйдет. Что еще говорил Попов?

— Велел быть при тебе, командир Азин. Приказ какой не на-либо, я мигом исполню.

— Ты ж босой, в одной рубашке — замерзнешь!

— Да ты чо, в июне-то?

— Тогда становись в строй. Замыкающим!

Каменные купеческие особняки и серые домишки обывателей спали, закрывшись расписными ставнями; во дворах, поросших бурьяном, сонно взлаивали сторожевые псы. Голые булыжники мостовой поблескивали росою.

Отряд вышел на Николаевскую улицу. Азин остановил бойцов возле пожарища на месте дома купца Клабукова. Этот недостроенный дом вятского миллионера недавно сожгли эсеры, обвинив в поджоге большевиков. За ним, под горкой, перемигивался огоньками Дом общественного собрания. У его дверей темнела баррикада из дров, бревен, булыжника, опрокинутых телег. Черный флаг с черепом и перекрещенными костями плескался над баррикадой.

Азин смотрел на гнездо контрреволюционеров со смутной тревогой: хватит ли у него уменья победить врага в этом первом своем бою? Первый бой солдата, ставшего командиром!