Предисловие
«Он занимал, — писал „Крокодил“ (когда ещё существовал такой всесоюзный весёлый журнал), — достойное место в советской сатире…»
Сам Игорь Иванович при жизни решительно избегал всяких нескромных, выспренных определений, протестовал против ореола исключительности пишущего человека. Невозможно представить себе, чтобы он встал в позу: «Я — поэт». Зато он был скор на самые ироничные отзывы о собственном творчестве и в ответ на похвалу мог сказать: «Версифицировать сегодня может каждый образованный человек…»
Да, более или менее складно рифмовать в стране всеобщей грамотности умеют многие, но почти три десятилетия бессменно стоять на посту ведущего уральского поэта–сатирика пока мог только один человек — Игорь Тарабукин.
Его стихи и сегодня с нами, в нашей памяти, во множестве цитирований. Нет слов, в его стихах встречаются реалии вчерашнего дня (ведь мы живём в своём времени). То бюрократ предстанет перед нами стопроцентно советским, мелькнёт предельно замшелый председатель колхоза, то редактор–перестраховщик, ныне вымерший, начнёт плести свои цензурные петли… Но вот, с другой стороны, предстают перед нами нетленными и даже ярко возрождёнными сто сорок три оракула–мыслителя из известного стихотворения «Оракулы». Во времена Игоря они вещали и крутились как флюгеры от имени и по поручению КПСС, а теперь как бы «от себя», от «демократии», разрешённой олигархической накипью, скупившей нефтяные вышки, телевизионный эфир и газеты. Каков заказ сегодняшних хозяев жизни?
Да, обнаруживается подчас некоторая прямолинейность. И это — увы! — тоже от того времени, от «отточенности» передовых статей газеты «Правда», которые нависали над страной скелетным указательным пальцем: только так думать, только так писать, только так жить. Тарабукин позволял себе отступления от этого единственного партийного «правильно». Само существование его как сатирика было вызовом тогдашнему строю. «У нас недостатки, а ему смешно…»
Пересказывать и комментировать стихотворения не будем. Неблагодарное занятие пересказывать поэзию. Читайте. Это запоминается. Пусть у вас в библиотеке будет книга уральского сатирика.
Феликс Вибе, август 2005 г. Из книг:
«Павлиний хвост», 1959
«Милейший человек», 1961
«Зайцем на орбите», 1962
Руководящее кресло
Протёрто кресло… В нём Петров Пять лет делами правил И никаких других следов По службе не оставил. Луна
Сама не светится Луна, У Солнца свет берёт она. Но как она на всех глядит, Какой спесиво–важный вид!… Прервёт читатель мой рассказ: — Луна… И что же тут такого? — Да так, встречалась мне не раз Жена начальника большого. Зав. базой
Руководящее кормило Его недурственно кормило! Подхалим на спевке
Роняя капли пота, Он встал, раскрывши рот, И ждёт… С какой же ноты Начальство запоёт? К портрету фельетониста
Всегда готов критиковать Без скидки на чины и лица, Но прежде (чтоб не ошибиться!) Предпочитает точно знать: Кого? Как смело? С чем смешать? И как прикажете начать? А в остальном похож сполна На Салтыкова–Щедрина! Из книг:
«Сундук моей бабушки», 1963
«Нуль с маком», 1965
«Дом с премиями», 1967
Без хлопот
Себя в ряды философов зачислив И списывая целые куски, Без всяких неудобств чужие мысли Носил, как безразмерные носки. Подающий надежды
Его не считали невеждой. Он был и ни то и ни сё. Но слыл подающим надежды (Надеяться можно на всё!). Ходил в аспирантах он прежде, А нынче уже кандидат. Но вновь подаёт лишь надежды. (В обмен на приличный оклад!) Петух и солнце
Петух расхвастался быку: — Вот сяду на плетень Да закричу «ку–ка–ре–ку!», И тотчас будет день! Кричал петух на всё село — Уснуть никто не мог… Однако солнце не взошло — Всему, увы, свой срок! Как часто слышишь на веку Бесплодные «ку–ка–ре–ку!!». Долг
Смысл общественного долга Уяснял он долго–долго… Наконец дошло одно: — Что–то общество должно! К сожалению…
Как человек я вас пойму, Но как директор я обязан… Как жаль, что трудно быть ему Всегда и тем и этим сразу! Книжная полка
Здесь не читают, а считают, На полку ставя книги в ряд, И при покупке отмечают Лишь цвет обложки и формат. Купил хозяин книги в среду И всю неделю горд весьма, Что стал культурнее соседа На целых… пять томов Дюма! В среднем и в частности
Иван — везёт, Степан — ползёт, Фома — себя не кормит… А в среднем, как гласит отчёт, У всех троих всё в норме! Читаю рецензию
Прочёл роман. Рецензию читаю. Хочу на всякий случай знать: Что как читатель одобряю И что в нём буду отвергать? Из книги
«Подмеченная репутация», 1969
Случай из юридической практики
Кузькин — жулик! Кузькин — вор! Только должность крупновата. Неспроста же прокурор Превратился в адвоката! Цифирь
В колхозе урожайность этот год В сравненье с прошлогодней не идёт. Тогда вокруг ломились закрома, А нынче спад процентов так на десять… И председатель голову повесил И лоб скребёт, Расстроенный весьма. — Послушай, брат, — сказал тут счетовод, — На кой нам сдался этот прошлый год!… Давай–ка мы сравним свои доходы Да с позапрошлогодним недородом… Совсем другой выходит поворот!!! А если я тебе ещё найду, Что здесь росло в тринадцатом году… За окнами правленья до утра Горел огонь и слышалось «ура!». Флакон Флаконович
К чему флакону свой настой? Тем и удобен, что пустой: Всё принимает, млея, От дёгтя до елея! Мухослон
Целый день считал ворон: — Рай, а не житуха! По зарплате — это слон. По работе — муха! Из биографии
Он не топил, не сообщал, Весь от усердья в мыле… Он просто–напросто молчал, Когда при нём топили. Иван Петрович заболел…
Иван Петрович что–то съел намедни И животом нежданно загрустил. И вот с рассвета топчется в передней Консилиум прославленных светил. И нагоняй столовой обеспечен, Где он случайно что–то съел на грех… Поскольку у него не просто печень, А печень рангом выше, чем у всех! Кишка и та с высоким положеньем, На службе состоит не первый год… И сам Иван Петрович с уваженьем Привык взирать на собственный живот. Его Иван Петрович почитает… И лишь уйдут, раскланявшись, врачи, В кругу семьи торжественно читают Анализ государственной мочи! Лектор, водка и так далее…
Лектор с пьянством бой, Как с врагом заклятым: Клим–де пьёт… И Ванька пьёт… И какие траты! А в райфо ведут подсчёт Выручки богатой: Клим пропьёт… Иван пропьёт… Лектору — зарплата! Библейская история
Бог привёл к Адаму деву (Как известно, лишь одну!) И сказал, кивнув на Еву: — Выбирай, Адам, жену! Картинка с выставки
Поощряя белое, Разругали чёрное Как излишне смелое, Как излишне спорное… И вскричали: — Сделаем! — Маляры покорные. — Будет жить лишь белое… Да погибнет чёрное! Лезут скороспелые И малюют вздорное: Непременно белое! Упаси бог, чёрное!! Заполняют целые Залы сверхпросторные… Только где же белое? Ведь изъято ж чёрное! Но вокруг — несмелое, Нечто иллюзорное… Вроде и не белое, Хоть совсем не чёрное. Где в опале чёрное, Там поблёкло белое. И одно, проворное, Торжествует — Серое! Из книги
«Ортодоксальный бублик», 1972
Равновесие
Я «критикан». Я «дёгтемаз»! Что означает: я — сатирик. Мой шеф в блистательном мундире Меня рад слопать хоть сейчас! — Не возражать! — он скажет строго. И тут в ответ звучит мой смех… И всё ж при всём при том, ей–богу, Ему я нужен больше всех! Ведь если толком разобраться, На протяженье многих лет Я не даю ему завраться И потерять авторитет. Нос задирая в поднебесье, Крича «ура» на злобу дня, Он потерял бы равновесье, Когда бы не было меня! Наедине с компьютером
Один товарищ в крупном чине Решил задать вопрос машине: Как сочетать с наукой дело, Руководя вообще и в целом, На миг задумалась машина И сократила должность чина, Поскольку должность на все руки Противоречила науке. Вздохнул товарищ, скорчил мину И упразднил… Себя?… Машину. Верное средство
Семья весь вечер, как в кино, Глядит в соседское окно: — Ах, всё у них не как у нас! Везде комфорт… ковров узоры. Купил бы ты хоть пару ваз?! …И я купил наутро шторы! Гомерический смех
Желая рассмешить сидящих в зале, Зевс–громовержец кукиш показал. В президиуме боги хохотали, И вежливо посмеивался зал. Оракулы
Вопросов тьма у всякого. Дай каждому ответ! Сто сорок три оракула Явились на совет. Вошли, тряся хламидами, Уселись чинно в ряд. — Ответьте, именитые, Как жить? — им говорят. Опешили философы, И тотчас во всю прыть Пошло многоголосое: — Как жить? — Как жить… — Ах, жить! — Что скажут небожители, Не сдать ли чуть назад? — Да–да… — галдят мыслители. — Назад?! — Назад! — Назад!! — А может, в темпе кроссовом Ещё рванём вперёд?! — Да–да! — кричат философы. — Вперёд! — Вперёд!! — Вперёд!!! И смотрят в рот куратору: Куда качнёт весы? Как радиолокаторы, Настроены носы. Вопросов тьма у всякого, Но как их разрешить? Сто сорок три оракула… А некого спросить! Из книги
«Сатиры»
О гайках
Катились колёса, крутились колёса… И вдруг показалось, что крутятся косо. Механик взял ключ и скомандовал: — Дай–ка Затянем ещё понадёжнее гайку! Нажал — всё в порядке: ни криво, ни косо. Да только не крутятся больше колёса! К вопросу о сельхозтехнике
Ехал Санька по просёлку, Телеграфный столб задел. И от фар — одни осколки… А вот столб остался цел! Ехал Пётр из магазина, Сдвинул трактором плетень. И железную машину Ремонтировал весь день! Ехал Ванька на комбайне, Встретил баню за углом. Напугал лишь девок в бане, А комбайн пошёл на слом! И сидят друзья, тоскуют И вздыхают тяжело: — Что за технику такую Поставляют на село?! Сталь не та, не та резина… А такая ли нужна?! На селе у нас машина Крепче танка быть должна! Час–другой погоревали, Срок пришёл обедать им, И втроём на самосвале Покатили… за спиртным. Поглядел дружкам я в спины, И такая мысль пришла: Очень верные машины Выпускают для села. Если въехал в дом по пьянке — Так ни взад и ни вперёд. А с полбанки да на танке?! Даже оторопь берёт! Свояки
Шёл дебошир, задравши нос, Хамил, рычал на всех кругом… «Свой брат — Барбос!» — подумал пёс И помахал ему хвостом. Слава
Упал булыжник вниз с горы. Ну, там бы и валяться! Так нет, у камня с той поры Экскурсии толпятся. И в сотый раз экскурсовод Упоминает вес и год… Хоть камень так себе — пустяк, А вот, поди же, смотрят как! Откуда, братцы, мне б упасть, Чтоб славой так упиться всласть? И–го–го!…
Забывшись глубоким и праведным сном, Всё чаще я вижу себя скакуном. Арабские крови играют во мне, И ржут кобылицы в ночном табуне… И будто бы сам Пётр Кузьмич Пустозвонов Меня накрывает казённой попоной И долго потом объясняет с участьем, В чём суть моего лошадиного счастья. Во–первых, чтоб был я накормлен, ухожен (Отдельное стойло существенно тоже!), Затем, чтобы знал своё дело толково И, как говорится, был крепко подкован! А чтоб не забыл о поставленной цели, Уздечку Кузьмич достаёт из портфеля, Потом на глаза нацепляет мне шоры, Чтоб шёл я вперёд и, естественно, в гору! (Мол, вдруг я без них на свою же беду Совсем не туда невзначай забреду!) По–братски ладонь положа мне на темя, Кузьмич ставит ногу уверенно в стремя… И вот мы готовы отправиться в путь. Эх, как бы теперь мне его не лягнуть?! Лягнул! До чего же был сон нехороший… И как хорошо, что я всё же не лошадь! Стул
Пусть под тобою стул немалый, На всех ты смотришь свысока… Но помни: даже пьедесталы Не выдаются на века! Двенадцать строк об одной жизни
Сначала детства звонкая пора — Открытье мира. Эврика!… Ура! Потом хмельная юности весна — Любовь, мечты, стипендия, луна… А после становления шаги — Жена, квартира, пиво и долги. Затем разумной зрелости года — Карьера, минеральная вода… Потом ещё немного перемен — Скандал на кухне, шлёпанцы, пурген. И вот у изголовья вся семья. Раздумия о смысле бытия! Юбилейное
Нет, обходятся не даром! Юбилеи юбилярам. Покорпи–ка столько лет За какой–нибудь банкет! Чтоб когда–нибудь сказали, Перерыв стопу газет: — Что–то вроде издавали… Был такой… а может — нет?! Но сейчас в день юбилея Всё на свете — трын–трава! Юбиляр от счастья млеет, Ходит кругом голова: Столько всяческих похвал От рожденья не слыхал! Нынче даже рецензенты Источают комплименты. Между рюмками хмельного, В ожиданье поросят Для сравненья Льва Толстого И того не пощадят! — Правда, — скажут, — классик, крыша! Но идейно наш по–вы–ше! С перехлёстами,понятно, О заслугах речь ведут… Но ведь если врут приятно, Так и что с того, что врут! Хорошо, когда елеем Мажут разные места. Скипидар, конечно, злее — Консистенция не та! Но сегодня юбиляру Не страдать от скипидара. Пусть на время, хоть на часик, Он сегодня тоже классик! Вот когда пройдёт веселье, Тут уж критик ретивой После праздничка с похмелья Наверстает всё с лихвой! Из книги
«Как дважды два…», 1977
