Юлий Цезарь

Весьма характерное для тенденций западной историографии понимание перехода от Римской республики к империи как некоей революции проводится в известной работе Р. Сайма, которая так и названа: «Римская революция» (вышла в свет незадолго до второй мировой войны). В самом начале книги автор подчеркивает ту существенно важную мысль, что политическая жизнь в Риме определялась не борьбой партий или программ современного парламентского типа, не мнимой оппозицией между сенатом и народом, оптиматами и популярами, нобилитетом и novi homines, но спором за власть, богатство, славу. Соперничество развивалось в среде самого нобилитета; знатные фамилии определяли историю республики, давая свои имена эпохам. Так, был век Сципионов, век Метеллов. Цецилии Метеллы — сердцевина и опора сулланской «партии». Однако именно после диктатуры Суллы начинается кризис правящей аристократии.

Для нас наиболее интересны соображения, высказываемые Саймом о диктатуре Цезаря, его личности и характере его власти. Во–первых, он не считает Цезаря «революционером», но на основании его «дел и поступков» скорее «реалистом и оппортунистом», который был «более консервативен и в большей степени римлянин, чем обычно считают». Во–вторых, Сайм не видит необходимости допускать, что Цезарь стремился создать «эллинистическую монархию». Его политические цели определялись желанием ликвидировать последствия гражданской войны. Он понимал, конечно, что правление nobiles с тех пор, как вcе италики могли принимать участие в голосовании, становилось в мировой державе анахронизмом, так же как и господство римского плебса. Однако и в этих условиях Цезарь вполне мог удовлетвориться диктатурой, как таковой; его автократическая позиция была в значительной мере вынужденной .

Таким образом, в работе Сайма дана чрезвычайно осторожная и сдержанная оценка Цезаря. Он даже не удостоен звания «революционера», хотя гражданскую войну после смерти Цезаря Сайм рассматривает как дальнейшее углубление революции, а «наследник Цезаря», т. е. Октавиан, расценивается как «революционный вождь» . Что касается якобы стремлений Цезаря создать из Рима монархию эллинистического образца, то Сайм считает — и, надо сказать, не без оснований — все эти планы и идеи явным домыслом историков нашего времени.

В 40–х годах XX в. вышла в свет капитальная монография советского исследователя Н.А. Машкина «Принципат Августа». В этой работе оценке исторического значения личности и деятельности Цезаря посвящено три главы: «Историография XIX — XX вв. о деятельности Цезаря», «Власть Цезаря» и «Социальные основы римского цезаризма». Естественно, что в данном случае наибольший интерес представляют для нас две последние главы.

Н.А. Машкин справедливо указывает, что в почти необозримой литературе, посвященной Цезарю, наименее освещенным оказался вопрос о социальной сущности политики Цезаря. Анализ этого большого и сложного вопроса он начинает с определения характера власти Цезаря. Отметив, что в оформлении власти Цезарь в общем шел по пути своих предшественников, т. е. сосредоточивал в своих руках все важнейшие магистратуры, полномочия и титулы, Н.А. Машкин одновременно подчеркивает, что суть дела заключалась не в этом. Благодаря подобному сосредоточению полномочий и почетных званий власть Цезаря выходила за рамки магистратских обязанностей; она как бы олицетворяла и санкционировала исконную патриархальную связь потомка Энея и вместе с тем родственника знаменитого Мария с самим римским народом. Если на такую связь указывает титул «отца отечества» (parens patriae), то для войска, возможно, аналогичный смысл заключается в титуле «императора».

Но Цезарь, по мнению исследователя, не хотел ограничиться совмещением в своих руках различных магистратур и нагромождением различных титулов. «Он открыто стремился к неприкрытой монархической власти, к тому, чтобы его официально провозгласили царем». Это — несомненно; вопрос лишь в том, зародились ли у Цезаря монархические устремления, как считают некоторые исследователи, с ранних лет или только в конце его жизни. Отвечая на этот вопрос, Н. А. Машкин говорит, что прежде всего следует отказаться от телеологического подхода и что нет оснований особо выделять Цезаря из круга его современников. Он, как и многие люди его уровня, стремился к укреплению своего положения, своей популярности, но о захвате единоличной власти он начал думать лишь тогда, когда под его командованием сосредоточились крупные военные силы и он стал обладателем огромных средств. Но и тогда на разрыв с Помпеем он пошел не без колебаний.

Цезарь ничего не имел против и даже сам содействовал религиозному оформлению своей власти, Наряду с указанием на военные заслуги он ссылается с не меньшей гордостью на божественное происхождение своего рода и свое жреческое достоинство. Н.А. Машкин считает, что Цезарь был обожествлен еще при жизни , и это следует рассматривать как проявление монархического начала. Но поскольку монархический идеал противоречил римским традициям, то правы те исследователи (Р.Ю. Виппер, Эд. Мейер), которые усматривают здесь влияние эллинистического Востока.

Монархические тенденции Цезаря нельзя, однако, считать выражением только его честолюбивых замыслов; они были социально обусловлены. Цезарь шел к единовластию потому, что он «так понял интересы тех групп рабовладельцев, на которые он опирался». На кого же он опирался?

Отвечая на этот вопрос, Н.А. Машкин начинает «с анализа понятия «цезаризм». На этом понятии, на проблеме цезаризма мы остановимся в дальнейшем , сейчас же нас интересует конкретный ответ исследователя на поставленный вопрос. Он считает, что Цезарь начинал как вождь популяров, но вместе с тем «плебс не был ни единственной, ни главной опорой Цезаря». Он имел немало сторонников в италийских муниципиях, за ним стояли и определенные круги провинциального населения. Политика Цезаря в отношении муниципий определялась его обязательствами патрона, а в отношении провинций — широким распространением прав римского и латинского гражданства, а также выведением колоний. Это были «серьезные мероприятия, направленные к превращению Рима из города–государства, владеющего провинциями как своими поместьями, в единое государство с равноправными территориальными областями».

Цезарь покровительствовал различного рода дельцам, и вокруг него группировались определенные круги римских всадников, богатых муниципалов, знатных романизовавшихся провинциалов. Весьма сложными были его отношения с господствующим сенатским сословием. Несмотря на его «политику милосердия», значительная часть сенаторов относилась к нему подозрительно. Эти чувства явно усилились к концу жизни Цезаря в связи с его монархическими замашками. Он не имел поэтому достаточно прочной социальной опоры, его «партия» была многочисленной, но слишком разнородной. Главную опору Цезарь нашел в армии, причем армия была ему необходима не только для победы над противниками, но и для укрепления его авторитета среди гражданского населения.

В заключение всего экскурса Н.А. Машкин поднимает вопрос о политических формах, характерных для античности. По его мнению, таких форм существовало лишь две: город–государство с его, как правило, республиканским (демократическим или аристократическим) устройством и монархия. Поэтому переход от города–государства был возможен только к монархии, а в этой монархии должен был раствориться сам Рим, который в лучшем случае мог остаться лишь столицей мирового государства. И наконец, «переход к монархии был вызван и социальными причинами: военная диктатура должна была оградить государство от массовых восстаний рабов и свободной бедноты» .

Таким образом, в обзоре существующих в новой историографии точек зрения и оценок Цезаря мы подошли к 50–м годам нашего века. Что касается последних двадцати пяти лет (или третьей четверти века), то здесь прежде всего необходима ставшая уже почти традиционной оговорка о необозримости литературы. До сих пор мы останавливались лишь на тех работах или тех концепциях, которые вносили нечто новое по сравнению с ранее высказанными взглядами и пользовались по этой причине наибольшим признанием. Аналогичным образом следовало бы поступать по отношению к новейшей историографии. Однако это не так просто. Не так просто хотя бы потому, что, пожалуй, все мыслимые и возможные оценки уже высказаны и ничего в полном смысле нового ожидать не приходится.

Можно лишь — да и то с некоторыми оговорками — проследить две тенденции. Одна из них характеризуется стремлением к трезвым, умеренным и по возможности объективным выводам (с учетом социальных отношений и борьбы в условиях римского общества). Но наряду с этим в современной зарубежной историографии сохраняется или, быть может, возрождается уже известное нам апологетическое (с сильным уклоном в телеологию) направление. Попытаемся рассмотреть некоторые из ныне существующих концепций.

Но и в этом случае, как сказано, необходимы оговорки. Нет, конечно, ни малейшей возможности остановиться на тех взглядах и оценках, которые высказывались в многочисленных трудах общего характера, хотя они в ряде случаев представляют определенный интерес . Не будем останавливаться и на тех иногда очень ценных работах, где вопрос о Цезаре, о его личности и деятельности рассматривается в связи с отдельными, частными проблемами, например: Цезарь и идея империи; обожествление Цезаря; военное искусство Цезаря; Цезарь и Галлия; Цезарь и Помпей (гражданская война); Цезарь и Цицерон; Цезарь как источник и т. п.

Остановимся в заключение на современных работах того жанра, к которому принадлежит и наша книга, — на историко–биографическом очерке. Этот жанр пользуется в настоящее время особой популярностью и признанием. Из многочисленных биографических очерков, посвященных Цезарю, выберем две наиболее известные работы, тем более что в этих работах наглядно отражены обе отмеченные выше тенденции.

Мы имеем в виду прежде всего биографию Цезаря, написанную М. Гельцером. Книга выдержала несколько изданий. Уже одно это свидетельствует об определенном успехе и подтверждает мнение об ее авторе как о маститом ученом, крупнейшем знатоке эпохи поздней республики. В книге не только достаточно полно отражены жизненный путь и деятельность Цезаря, но и дана общая картина римского общества I в. до н. э. К каким же выводам и оценкам приходит М. Гельцер?

Несмотря на катастрофу 44 г.. Цезарь, по его мнению, остается победителем, ибо политика последующего времени развивается по направлениям, проложенным Цезарем. Если его ближайший преемник Октавиан, учтя опыт прошлого, использовал менее крутые формы господства, то все же империя утвердилась на основах, созданных именно Цезарем. Вместо олигархии, покоящейся, однако, на народных выборах, возникает теперь военная монархия, единственным фактором власти в которой оказывается воля правителя, осуществляемая при опоре на армию. Но зато эта монархия смогла обеспечить для измученных ужасами гражданской войны людей «спокойствие в Италии, мир в провинциях, благоденствие всей империи».

Цезарь может быть назван мастером политических дел. Он велик как в понимании общих политических тенденций, так и в их осуществлении. Он виртуозно владел механизмом повседневной политики, не упуская из виду больших целей. Но Цезарь никогда не разменивался лишь на злободневные дела без учета общих проблем. Все, что он делал, он делал с аристократической непринужденностью, все, что говорил, носило печать безусловного превосходства. Цезарь никогда не компрометировал себя, не поступался своим достоннством. Никакая сложная ситуация не приводила его в растерянность. В нем сочетались полководец и политик, тактик и стратег, но военное искусство всегда оказывалось на службе политики.

Что касается взглядов Цезаря на власть, на характер государства, то монархический аспект этих взглядов объясняется его длительным отсутствием в Риме, пребыванием в Галлии и других провинциях. Именно там возник перед его глазами образ монархически управляемой империи, именно в эти годы он освободился из плена «полисных» традиций и предрассудков.

Трагично, что жизнь величайшего гения, когда–либо выдвинутого Римом, была прервана самими же римлянами, верившими в то, что они действуют в интересах res publica. Его демоническая гениальность, в которой чувствовалось даже нечто жуткое, возвышала его во всех отношениях над современниками благодаря «напряженности» духа и тела, стремительному жизненному ритму, свободному и прозорливому взгляду и особой манере устранять все трудности и осуществлять самые смелые планы. Вместе с тем он был римлянином с головы до ног и мечтал лишь о том, чтобы поднять imperium populi romani на новую ступень. Но его гений увлек его в своем полете слишком высоко, куда никто за ним не сумел и не смог последовать .

На основании изложенного не столь уж трудно убедиться в том, что работа Гельцера о Цезаре наряду с отмеченными достоинствами обладает и довольно серьезными отрицательными чертами: в ней явно проступают черты апологетики, телеологизма, даже некой убежденности в провиденциальном характере исторической роли Цезаря. Все это заставляет причислить ее автора к представителям той тенденции в современной историографии, которую мы охарактеризовали как возрождение апологетической линии, идущей еще от Моммзене.

Совсем другой впечатление оставляет биографический очерк, написанный Балсдоном. В аннотации, приложенной к изданию, говорится, что это лучшая биография Цезаря на английском языке, хотя сам Балсдон в предисловии признает «лучшей и наиболее полной, досконально документированной» биографией Цезаря только что рассмотренное сочинение Гельцера, оговаривая, однако, несовпадение с его оценками своих взглядов.

С точки зрения Балсдона, основные «достижения» Цезаря таковы: присоединение к Риму Галлии, восстановление порядка и безопасности в Риме и «десинфекция» римской политики (и самих политиков!) от разлагающего воздействия подкупов и долгов. Цезарь мечтал о завоевании Востока, однако реализовать подобные планы и намерения он не смог.

Балсдон признает и высоко оценивает военный гений Цезаря — его знаменитую быстроту действий, умение поступать неожиданным для противника образом, уверенность в себе и внушение такой же уверенности всему своему войску. Балсдон считает Цезаря энергичным, реалистически мыслящим правителем, правда не без промахов. Образ правления, основанный на «говорильне» в сенате, он заменил автократическими действиями вне его. Он пренебрег традицией столетий и, сознавая слабость и неэффективность позднего «республиканизма», в отличие от Цицерона, Катона, Брута вовсе не тосковал по старым «идеалам» и порядкам и вместо ремонта пришедшей в негодность старой машины скорее был готов ее разрушить. Но сложнейшую проблему реконструкции римского государства Цезарь и не пытался решить или сознательно откладывал. Он полностью был занят текущими реформами, дабы восстановить и гарантировать действенность аппарата управления. Однако, как сказано, это уже не был старореспубликанский аппарат.

Нельзя также считать, что Цезарь безрассудно и нарушая все «нормы» рвался к царскому венцу. При всем своем бесспорном стремлении к высшей власти и при всей своей решительности в достижении политических целей он никогда не отрывался от реальной обстановки и условий. Тем не менее для Цицерона и для участников заговора он выглядел тираном, история нее учила, как следует поступать в таких случаях: тиран должен быть убит во имя и для блага республики.

То, что не удалось Цезарю, удалось его преемнику. Октавиан обладал качествами, которых не хватало его названому отцу: он был терпеливым, разумным и ловким интриганом. Создаваемый им новый режим по существу мало чем отличался от цезарева, но Октавиан понимал необходимость сохранения традициейного фасада. Рим должен управляться одним человеком (т. е. им самим), который стоит во главе армии, поскольку именно она ныне дает мандат на правление и власть. Но достоинство (dignitas) и авторитет (auctoritas) господствующего сословия, т. е. сенаторов, следует уважать. Впечатление должно создаваться такое: даже если все изменилось, все должно казаться прежним. Октавиан был «гениальным пропагандистом». Он сумел всех убедить, что восстановил республику. Если «планы первого архитектора были отвергнуты, то планы второго принесли всеобщее удовлетворение». Но без сделанного Цезарем и уроков его гибели не могло бы быть и самого Октавиана Августа .

В рассмотренной работе привлекает не только основательное и хорошо документированное изложение материала, но и трезвость выводов, явное стремление автора отойти от наивно–телеологических, основанных на ретроспекции построений. Поэтому наряду с упоминавшейся выше работой Штрасбургера и еще некоторыми другими книга Балсдона может, на наш взгляд, представлять ту традицию в современной историографии, которую мы определили как традицию умеренную, стремящуюся к более или менее основательным выводам.

Из всего сказанного нетрудно убедиться, что в оценке исторического значения Цезаря существуют немалые расхождения. Это вполне естественно. Но зато почти во всех высказываниях, оценках, точках зрения встречаются и совпадающие моменты. Не будем сейчас стремиться к тому, чтобы их перечислить. Бесспорно одно — новую историографию самых различных толков и направлений интересует главным образом Цезарь–политик, Цезарь — государственный деятель. Это, конечно, не случайное явление. Вопросы военного искусства, стратегии и тактики времен Цезаря в значительной мере архаизировались, утратили живой интерес, тогда как политические проблемы, связанные с именем и деятельностью Цезаря, с его эпохой, т. е. крушением республики и становлением империи, не потускнели, не потеряли своих красок, своей жизненности и могут еще многое сказать уму и сердцу современного человека.

Итак, каков же, однако, общий вывод? Думается, .что говорить о нем сейчас, в данной главе, по меньшей мере преждевременно. Конечно, в результате обзора изложенных выше взглядов было бы, пожалуй, не столь и сложно вывести некую «равнодействующую». Но это не имеет смысла. Ведь нельзя на основе обобщения изложенных взглядов, оценок, концепций, даже на основе их критики и «разумного отбора» составить свою собственную концепцию или создать свой образ Цезаря. Это был бы слишком легкий, а потому заранее обреченный на неудачу путь. Это было бы всего–навсего компилятивное решение. «Концепция» и «образ» должны органически вырасти в итоге всей книги; надо самому проследить и путь эпохи, и путь избранного героя. Только в этом случае сказанное нами, а быть может, иногда и то, что было сказано до нас, станет подлинно своим и вместе с тем подлинно новым.

2. Гай Юлий Цезарь: происхождение, молодость, начало политической карьеры

Как уже было сказано, два знаменитых представителя весьма популярного в античности историко–биографического жанра — грек Плутарх и римлянин Светоний — оставили нам подробное и яркое описание жизни Цезаря. Но по странной прихоти судьбы обе биографии дошли до нас без начальных глав. Поэтому остаются неизвестными те «орнаментальные» подробности, которыми, несомненно, был изукрашен рассказ о появлении Цезаря на свет. Однако наличие подобного рода деталей и сведений, по крайней мере в рассказе Светония, не вызывает сомнений, ибо комментатор «Энеиды» Сервий дает прямую ссылку: «Светоний сообщает в жизнеописании Цезаря, что по всему миру оракулы возвестили о рождении великого полководца» . Очевидно, речь идет лишь об одной из деталей не дошедшего до нас живописного рассказа.

Само собой разумеется, что утрата подобных сведений едва ли способна в наше время серьезно огорчить историка. Но мы не можем с уверенностью судить и о более важных фактах. Так, строго говоря, нам не известен самый год рождения Цезаря. Те же Плутарх и Светоний сообщают, на каком году жизни Цезарь был убит, что дает возможность прийти к ретроспективному выводу о дате его рождения. Таковой обычно считается 100 г. до н. э. Но еще Моммзен заметил, что сроки занимаемых Цезарем государственных должностей — а эти сроки в Риме довольно строго соблюдались — заставляют сдвинуть дату рождения к 101 или даже 102 г. Бесспорен лишь месяц рождения — это квинтилий, переименованный в честь Цезаря еще при его жизни в июль. Однако в последнее время наблюдается тенденция вернуться к традиционной датировке .

Гай Юлий Цезарь происходил из старинного и знатного патрицианского рода. Он сам с присущей истому римлянину гордостью возводил свой род к полулегендарным римским царям и даже к богам. На похоронах своей тетки Юлии (сестры отца) Цезарь выступил, по обычаям того времени, с хвалебной речью, в которой утверждал: «Род моей тетки Юлии восходит по матери к царям, по отцу же — к бессмертным богам, ибо от Анка Марция происходят Марции–Рексы, имя которых носила ее мать, а от богини Венеры — род Юлиев, к которому принадлежит и наша семья» . Что касается матери Цезаря Аврелии, то она также происходила из старинного и знатного, но плебейского рода Аврелиев.

Несмотря на знатность происхождения, семья Цезаря традиционно была связана с противниками сенатского режима, с теми, кого обычно считают представителями демократического крыла. Такая традиция могла идти со стороны матери, в роду которой были не только консулы, но и народные трибуны. Однако наиболее яркую демократическую «окраску» семье Цезаря придавало то обстоятельство, что сестра его отца, упоминавшаяся уже Юлия, была замужем за знаменитым Гаем Марием. Таким образом, в микрокосме этой семьи нашли отражение те социальные и политические, сословные и классовые противоречия, которые с такой силой проявлялись в жизни римского общества в целом.

Когда Цезарю исполнилось пятнадцать лет, внезапно умер его отец, бывший в 92 г. претором, затем проконсулом в Азии, но так и не достигший венца политической карьеры — консулата. Молодого Цезаря теперь окружали только женщины, которые, как отмечает один из его новейших биографов, начинают с этого времени играть в его жизни весьма заметную роль.

В 84 г. юноша Цезарь, очевидно, благодаря протекции влиятельных родственников и друзей семьи был избран жрецом Юпитера. На этот почетный пост мог быть избран лишь тот, кто принадлежал к патрицианскому роду. Но существовало еще одно ограничение: избираемый должен был происходить из такой семьи, в которой родители вступили в брак, применив особый и древний религиозный обряд, называвшийся confarreatio (он фактически исключал расторжение брака).

Жрец Юпитера не имел права садиться на коня, видеть войско, не мог произносить клятву, носить перстень, проводить вне города более двух ночей, дабы не прерывались на длительный срок жертвоприношения Юпитеру. Он должен был сам вступать в брак с соблюдением обряда confarreatio, причем и невесту желательно было избирать из патрицианской семьи. Видимо, в этой связи произошло расторжение помолвки молодого Цезаря с Коссутией, происходившей из богатого, но плебейского рода. Однако его ожидала более блестящая партия: в 84 г. Цезарь женился на Корнелии, дочери консула Л. Корнелия Цинны, оставшегося после смерти Мария фактически единоличным правителем Рима.

Но пользоваться благами этого родства, как и выполнять не столько сложные, сколько стеснительные обязанности жреца Юпитера, Цезарю пришлось недолго. Нельзя даже сказать с уверенностью, выполнял ли он их вообще: вступление в должность требовало соблюдения такого множества формальностей и растягивалось на такой длительный срок, что Цезарю просто могло не хватить времени. Дело в том, что весной 83 г. в Италии высадился со своей армией Сулла, началась гражданская война, а в 82 г. Рим был взят с бою сулланскими войсками. Установилась диктатура Суллы, санкционированная народным собранием.

Само собой разумеется, что все постановления и решения, принятые Марием и Цинной, были отменены. Наиболее видные их сторонники поплатились и жизнью и имуществом во время проскрипций. Цезарь был, конечно, слишком еще молод и слишком незначителен в политическом отношении, чтобы всемогущий диктатор мог считать его в какой–то мере серьезным противником. Но тем не менее он не отказал ему в некотором внимании. Видимо, родственные связи юного жреца Юпитера были все же слишком одиозными.

Цезарь был отстранен от своей почетной должности. Затем от него потребовали, чтобы он развелся с Корнелией. Однако Цезарь отказался выполнить требование диктатора. Это поставило его в трудное и опасное положение: приданое Корнелии было конфисковано, а сам он лишен права на отцовское наследство. Под угрозой ареста, переодетый, больной лихорадкой, он скитался по Сабинской области, меняя каждую ночь убежище. Несмотря на такие меры предосторожности, он все же был настигнут сулланским патрулем, и ему пришлось выкупить свою жизнь за взятку в 12 тысяч денариев.

Но и на сей раз помогли родственники. Мать Цезаря, Аврелия, имела связи в сулланских кругах. Были пущены в ход также девы–весталки, которые, по древнему римскому обычаю, пользовались правом заступничества за осужденных. Сулла даровал помилование молодому и строптивому аристократу. По традиции, скорее всего легендарной, он сделал это очень неохотно, сказав, что ходатаи сами не понимают, за кого они просят, и что в мальчишке сидит несколько Мариев .

Как бы то ни было, но, получив официальное прощение, Цезарь все же почел за благо покинуть Рим, К тому же наступал уже такой возраст, когда римлянин знатного происхождения должен был начинать свой путь служения государству. Если не удалась карьера жреца, запрещавшая службу в армии, то теперь Цезарь начал с нарушения этого запрета, тем более что некоторый стаж военной службы был в Риме негласной, но почти необходимой предпосылкой любой общественно–политической карьеры. Цезарь отправился в провинцию Азия, где вскоре оказался прикомандированным к штабу пропретора Квинта Минуция Терма. Отсюда он вскоре был направлен в Вифинию к царю Никомеду с поручением привести эскадру, которая была необходима Терму, осаждавшему в это время Митилены (на о–ве Лесбос), город, еще сохранявший верность старому врагу Рима понтийскому царю Митридату.

Пребывание Цезаря в Вифинии никак не может служить украшением его биографии. Конечно, хорошо известно, что имена великих людей окружены из только фимиамом восторгов и лести, но часто и зловонным дыханием клеветы, а на расстоянии в две тысячи с лишним лет не так просто отделить злонамеренный вымысел от не всегда приятного, но тем не менее истинного факта. Во всяком случае молва, преследовавшая Цезаря всю жизнь, приписывала ему любовные отношения с царем Никомедом, что, по выражению Светония, легло на его репутацию несмываемым пятном .

Вернувшись к Минуцию Терму, Цезарь принял участие во взятии Митилен, отличился при штурме и за проявленную храбрость был награжден дубовым венком. В 78 г. он переехал в Киликию, где участвовал в военных действиях, которые вел здесь проконсул Публий Сервилий Ватия (кстати, бывший сулланец) против морских разбойников. Однако в Киликии Цезарь задержался ненадолго. Вскоре сюда дошла весть о смерти Суллы, и он поспешил вернуться в Рим.

Непрочность и непопулярность сулланского режима стали ясны сразу же после смерти его создателя. Консул 78 г. М. Эмилий Лепид, бывший сулланец, наживший на проскрипциях немалое состояние, выступил теперь с требованием пересмотра ряда установлений покойного диктатора. В частности, он обещал вернуть земельные участки, конфискованные Суллой, их законным владельцам. Дело дошло до того, что Лепид двинул набранное им войско на Рим, но потерпел поражение, бежал в Сардинию, где вскоре и умер .

В начале этих событий в Рим возвратился Цезарь, и, если верить Светонию, Лепид пытался завербовать его в число своих приверженцев и «прельщал крупными выгодами» . Однако, несмотря на рано проявившуюся склонность и даже вкус к политическим интригам, молодой Цезарь обнаружил на первых порах большую осмотрительность и не дал вовлечь себя в предприятие, почти не имевшее шансов на успех. Он остался в стороне и от другого, гораздо более серьезного движения, возглавленного одним из крупнейших вождей марианской оппозиции — Квинтом Серторием. И хотя военные действия во время этой так называемой Серторианской войны происходили на территории Испании, но еще Сулла, а затем и сенат рассматривали это движение как непосредственную угрозу, бросив на его подавление крупные силы под командованием молодого, но успевшего уже прославить себя полководца — Помпея .

Не приняв — и, видимо, вполне сознательно — участия в этих экстремистских выступлениях, Цезарь избрал совсем иную форму для своего политического дебюта. Он предпочел наименее опасный и ь то же время широко используемый в Риме путь к достижению определенной политической репутации и карьеры: активное участие или, вернее, инициативу в организации громких судебных процессов, причем по возможности процессов с политической окраской.

В 77 г. он обвинил в вымогательствах и привлек к суду видного сулланца Г. Корнелия Долабеллу, который был консулом 81 г., а затем управлял Македонией. И хотя благодаря защите Г. Аврелия Котты и Кв. Гортензия, опытнейших судебных ораторов и патронов, Долабелла был оправдан, но обвинительная речь Цезаря оказалась настолько блестящей, что сразу утвердила за ним репутацию одного из первых ораторов Рима. О популярности этой речи свидетельствует тот факт, что она ходила в списках и сохранялась по крайней мере до II в. н. э. (поскольку была известна Тациту и Авлу Геллию ). В следующем 76 г. Цезарь по просьбе греков привлек к суду за вымогательства и взяточничество Гая Антония, тоже сулланца, который, будучи командиром конницы во время войны с Митридатом, приобрел в Греции скандальную славу. Антонию, однако, удалось избежать суда, поскольку он обратился за помощью и защитой к народным трибунам .

После этих двух процессов, не принесших ему удачи, но и не повредивших его репутации, Цезарь снова покидает Рим и отправляется на Родос слушать лекции знаменитого ритора Аполлония Молона (за несколько лет до этого у него совершенствовался в ораторском искусстве сам Цицерон). Когда Цезарь возвращался с Родоса, то у острова Фармакусса он был захвачен в плен пиратами. Оба биографа Цезаря — и Светоний и Плутарх — весьма живописно излагают этот эпизод. Версия Светония скромнее: Цезарь пробыл в плену около сорока дней, большинство своих спутников он разослал по малоазиатским городам на предмет сбора необходимой суммы для его выкупа. Выплатив пиратам 50 талантов (или 300 тысяч денариев). Цезарь был освобожден, но на этом не успокоился: собрав флот, он погнался за пиратами, захватил их и предал казни, как шутя обещал им во время своего плена .

Версия Плутарха более цветиста и потому менее правдоподобна. Плутарх вообще излагает события жизни Цезаря за 81 — 73 гг. в несколько иной последовательности, Согласно его версии, Цезарь уезжал из Рима лишь один раз. Он скрывается от преследований Суллы в Вифинии у Никомеда, затем попадает в плен к пиратам, после этого живет на Родосе и, наконец, узнав о смерти Суллы, возвращается в Рим. Что касается пребывания Цезаря у пиратов, то рассказ изукрашен такими яркими, но едва ли правдоподобными деталями: пираты якобы запросили с Цезаря 20 талантов, а он сам увеличил сумму выкупа до 50 талантов; кроме того, во время своего пребывания а плену он заставлял пиратов слушать декламируемые им стихи и речи его собственного сочинения и запрещал шуметь, когда ложился отдыхать. Нагнав и захватив пиратов после своего освобождения, он всех их приказал распять .

Подробности эти маловероятны и удивительны, но, пожалуй, самым удивительным следует признать тот факт, что молодой, 25–летний римский аристократ, не занимавший еще никакого официального положения, смог не только возложить ответственность за свой плен и за свою безопасность на прибрежные малоазиатские города, но и без каких–либо чрезмерных усилий заставить их собрать огромную сумму для его выкупа.

В 74 г. Митридат начал третью войну против римлян. Один из его отрядов вторгся на территорию провинции Азия. Находившийся в это время на Родосе Цезарь переправился в Азию, быстро собрал вспомогательный отряд и прогнал врага . Однако здесь он оставался, видимо, недолго и в 73 г. вернулся в Рим: он был кооптирован в коллегию жрецов–понтификов вместо умершего в этом же году Г. Аврелия Котты, его родственника по материнской линии (что опять–таки свидетельствует о наличии высоких покровителей и, кроме того, о неустанных хлопотах и заботах его матери Аврелии!). Вскоре по прибытии в Рим Цезаря почтили еще одним избранием: он получает должность военного трибуна, должность, с которой молодые римляне обычно начинали в те времена свою военную и политическую карьеру. Избрание на эту должность, которое состоялось в комициях, Плутарх называет первым открытым проявлением «любви народа» к Цезарю .

Обычно считается, что Цезарь начинал свою политическую карьеру как явный популяр, тем более что, вернувшись в Рим, он сразу же активно включился в кампанию за восстановление всех прерогатив трибунской власти. Эту кампанию вел, в частности, энергичный и деятельный народный трибун Г. Лициний Мацер, который, кроме того, выступал в интересах общин и землевладельцев, пострадавших в результате проведенных Суллой земельных конфискаций. Цезарь поддержал Мацера и в этом вопросе, даже выступил с речью (о которой опять–таки упоминает Тацит ), Другую речь он произнес в поддержку закона трибуна Плавтия, согласно которому даровалось разрешение вернуться в Рим сторонникам Эмилия Лепида, бежавшим после его поражения и смерти в Испанию, к Серторию. Среди этих беглецов находился, кстати говоря, Луций Цинна, брат жены Цезаря — Корнелии. Открытое благоволение, помощь родственникам, причем не только в личных, но и в общественных делах, вовсе не считались в Риме, как мы уже могли убедиться, чем–то зазорным или проявлением непотизма, наоборот, рассматривались как само собой разумеющаяся обязанность.

Наиболее ярким и эффектным примером действий Цезаря в качестве популяра считают состоявшееся несколько позже и уже упоминавшееся выступление на похоронах его тетки Юлии. Помимо этой похвальной речи Цезарь осмелился выставить на форуме изображения Мария: они были публично показаны впервые со времени диктатуры Суллы, и, хотя кое–кто пытался протестовать, подавляющее большинство присутствующих встретило этот акт бурным одобрением .

Конечно, подобные действия Цезаря были продуманной и специально подготовленной демонстрацией в честь Мария, но реакцию толпы на форуме едва ли можно расценивать — а это иногда делалось в западноевропейской историографии прошлого века — как признание того факта, что «партия популяров» обрела нового вождя. Такая постановка вопроса прежде всего предполагает существование «партии популяров», т. е. возникновение в Риме политических партий чуть ли не современного типа.

Действительно, в западноевропейской историографии сравнительно долгое время — вплоть до начала XX в. — господствовало представление о политической борьбе в Риме, основанное на том, что признавалось наличие двух противостоящих политических группировок или партий — оптиматов и популяров. Общеизвестная схема выглядела следующим образом: в ходе движения Гракхов или вскоре после гибели Гая Гракха вкладываются партии оптиматов и популяров. Дальнейшее развитие политической борьбы рассматривалось уже как проявление соперничества между этими двумя партиями, причем наиболее яркими примерами считались следующие события:, господство марианцев в Риме, гражданская война и диктатура Суллы, а по мнению некоторых исследователей, сюда следовало присоединить и заговор Катилины. Оптиматы рассматривались как партия нобилитета, сенатская партия, т. е. партия правящих верхов, а популяры — как партия демократическая и потому, безусловно, оппозиционная. Таким образом, напрашивался вывод о существовании в Риме, во всяком случае в эпоху поздней республики, своеобразной «двухпартийной системы».

Представление об оптиматах и популярах как о двух политических партиях, противостоящих друг другу, ярче всего было выражено в «Римской истории» Моммзена, и затем оно довольно прочно утвердилось в западноевропейской научной литературе. Впервые эта точка зрения была поколеблена опубликованным в начале нашего века исследованием Гельцера , посвященным римскому нобилитету. В более поздних работах он еще решительнее выступил против представления о двухпартийной системе в Риме, называя его «произведением фантазии XIX века». Кроме того, Гельцер совершенно справедливо подчеркнул, что популяров никоим образом нельзя считать демократами в современном смысле, а понятие «оптиматы» есть нечто большее, чем просто «сословное понятие» .

К сожалению, явно модернизированная «двухпартийная» схема оказалась в свое время перенесенной в советскую историографию. Не приводя никаких других примеров, укажем лишь, что и автор специального исследования о римских политических партиях Н.А. Машкин, предостерегая, с одной стороны, от модернизаторского подхода, тем не менее сам характеризовал оптиматов как аристократическую партию, а популяров — как партию демократическую .

Однако путь пересмотра, который Гельцер наметил осторожно и в разумных пределах, завел в настоящее время, пожалуй, слишком далеко. Если пресловутая двухпартийная» схема была и модернизаторской и слишком крайней, то не менее крайнее выражение получила в новейшей историографии обратная, так сказать «демодернизаторская», тенденция. Мы имеем в виду существующее ныне стремление отрицать наличие не только политических партий в Древнем Риме, но и каких бы то ни было элементов организованности в самой политической жизни.

Для современных представлений, бытующих в зарубежной историографии, типична книга Хр. Мейера21, посвященная детальному анализу политического устройства, поздней Римской республики. Автор стремится обосновать и подтвердить центральный тезис всего исследования, сводящийся к тому, что так называемые обязательственные связи (necessitudines), т. е. связи родственные, дружеские, клиентские интересы своей трибы, региона и т. п., не только превалировали над интересами классовыми и сословными, не только были одним из характерных явлений римской политической жизни, но и полностью определяли ее.

Конечно, такая точка зрения абсолютно неприемлема. Это обратная крайность. Само собой разумеется, что политических партий в современном значении этого понятия в Риме не существовало, да и не могло существовать. Тем более неправомерно отождествлять с подобными партиями как оптиматов, так и популяров. Вместе с тем это отнюдь не исключает других форм политической борьбы или политических объединений другого типа. С подобными объединениями (factiones) мы не раз столкнемся в дальнейшем.

Вернемся, однако, к Цезарю. После сказанного едва ли может встать вопрос о «партии популяров» и ее вожде. Но суть дела вовсе не в этом: в тот период деятельности Цезаря, о котором шла речь, нельзя даже предположить, что он мог претендовать на роль вождя какой–либо крупной политической группировки или восприниматься в таком качестве. Все подобные домыслы должны были возникнуть лишь ретроспективно.

Если уж говорить о политической ориентации Цезаря в начальный период его деятельности, то нам представляется заслуживающей внимания точка зрения, отстаиваемая одним из его новейших биографов. Перед Цезарем с самого начала открывалось три пути: он мог отказаться от традиций семьи и перейти в лагерь сулланцев; или, наоборот, удариться в противоположиную крайность, примкнув к таким движениям, как выступление Лепида, восстание Сертория; или, наконец избрать более обычный, даже тривиальный путь римлянина к политической карьере — военную службу, эффектные речи в суде, на форуме и т. п. Цезарь избрал именно этот путь, отказавшись от каких–либо крайностей .

Развивая изложенную точку зрения, можно добавить, что Цезаря действительно не следует причислять к «крайним популярам» и что избранный им путь гарантировал ему определенное политическое положение и даже самостоятельность, хотя в скором времени его деятельность приобретает достаточно ярко выраженную антисенатскую направленность. Но вместе с тем, если мы и говорим о несколько особом пути Цезаря, то сказанное отнюдь и ни в какой мере не означает признания провиденциального характера этого пути. Данное обстоятельство необходимо подчеркнуть, ибо своеобразная телеологическая трактовка деятельности Цезаря возникла, как мы могли в том убедиться , достаточно рано, еще в кругу самих его современников. Но конечно, и тогда это было явной ретроспекцией.

Что же касается реального политического веса Цезаря по возвращении его в Рим, т. е. в 73 — 72 гг., то он приобрел уже определенную репутацию в политических кругах и определенную известность среди более широких слоев населения, но в общем его роль была еще незначительной. Бесспорно, он обладал большим честолюбием, энергией, решительностью, но в среде нобилитета имелось не так уж мало молодых людей подобного же склада, обладавших подобными же качествами и вступивших на тот же самый путь военной или политической карьеры. Ничто еще не предвещало его будущего величия, не свидетельствовало об его избранности, и нет никаких оснований рассматривать его личность и его деятельность в каком бы то ни было телеологическом аспекте .

* * *

Когда Цезарь вернулся в Рим или вскоре после этого вспыхнуло знаменитое восстание рабов под руководством Спартака. Начавшись, как известно, с крайне незначительного эпизода — бегства из гладиаторской школы некоего Лентула Батиата (в Капуе) примерно семидесяти гладиаторов, укрепившихся затем на Везувии, движение разрослось и стало, по выражению Плутарха, «великой и грозной силой» . Спартак нанес римским войскам ряд весьма чувствительных поражений, вся Италия превратилась в арену борьбы, в какой–то момент возникла даже угроза похода Спартака на Рим, и там не без оснований начали вспоминать про нашествие Ганнибала . Сенат был вынужден фактически отрешить от командования обоих консулов 72 г., которые уже успели доказать свою полную неспособность противостоять восставшим, и поручить руководство военными действиями Марку Лицинию Крассу, отличившемуся в свое время в битве за Рим на стороне Суллы (битва у Коллинских ворот 82 г.).

После первых неудач Крассу удалось добиться определенного перевеса. Решающее сражение произошло в Aпулии в 71 г. Войско Спартака было разбито, он сам погиб в бою. Крупный отряд восставших, который сумел прорваться на север, был встречен и уничтожен силами Помпея, спешившего по вызову сената из Испании (после войны с Серторием) на помощь Крассу. В дальнейшем это обстоятельство дало возможность Помпею утверждать, что если Красс и разбил Спартака в одном из сражений, то он, Помпей, вырвал с корнем самую войну .

За победу над Спартаком Красc получил пеший триумф, или так называемую овацию, Помпей же за победы в Испании был удостоен полного триумфа. После этих торжеств оба полководца были избраны на 70 г. консулами. Выборы проходили в напряженной обстановке, поскольку и Красс и Помпей, не доверяя друг другу, отнюдь не спешили с роспуском своих войск.

Однако ситуация, подобная той, которая сложилась во взаимоотношениях между Марием и Суллой, не возобновилась, и, хотя о подлинном доверии не могло быть и речи, все же до открытого конфликта дело не дошло. Более того, по иронии судьбы именно в консульство этих двух в прошлом ярых суллапцев было нанесено два наиболее сокрушительных удара сулланской конституции. Сначала была восстановлена в полном объеме трибунская власть, а затем по предложению претора Аврелия Котты (родственника матери Цезаря) принят новый закон о судах. Теперь в состав судов помимо членов сенаторского сословия включались не только всадники (исключенные в свое время Суллой), но и так называемые эрарные трибуны — представители следующего за всадниками цензового разряда. Судебная реформа обсуждалась в то самое время, когда начался знаменитый процесс против бывшего наместника Сицилии Гая Верреса — он даже по сравнению с другими корыстными наместниками отличался неслыханными вымогательствами и самоуправством, — и принятие закона Аврелия в значительной степени помогло молодому, но уже довольно известному и энергичному адвокату Марку Туллию Цицерону блестяще выиграть дело.

Все эти годы, насколько нам известно, Цезарь оставался в тени. Строго говоря, мы не знаем ничего или почти ничего достоверного о его политической деятельности до 68 г. , т. е. до того времени, когда он избирается квестором. Кстати сказать, со времени закона Суллы о магистратурах это была первая государственная должность, которая позволяла, после ее отправления, занимать место в сенате.

Кое–какие сведения и намеки в источниках дают возможность лишь предполагать, что Цезарь все эти годы пытался укрепить и расширить свою популярность не столько поступками или действиями политического характера, сколько щедрой тратой средств. Его обходительность, его пиры и блестящий образ жизни, по мнению Плутарха, весьма содействовали росту его влияния. Сначала противники Цезаря не придавали этому должного значения, считая, что он будет сразу же забыт, как только иссякнет его состояние . Но это был совершенно неправильный, даже наивный расчет: денежные средства Цезаря никоим образом не могли иссякнуть, ибо он обладал в высшей степени тем качеством, которое во все времена отличало наиболее «избранных» молодых людей аристократического происхождения: умением делать долги и еще большим умением, даже искусством, жить кругом в долгах, не теряя из–за этого ни на минуту прекрасного настроения.

Цезарь с увлечением собирал произведения искусства, а за красивых и ученых рабов платил такие неслыханные цены, что даже сам запрещал вносить их в хозяйственную отчетность. Близ озера Неми он построил за огромные деньги виллу, но она ему не понравилась, и он приказал срыть ее до основания . Плутарх сообщает, что Цезарь еще до того, как получил первую должность, очевидно квестуру, имел долгов на 1300 талантов (или 8 миллионов денариев) . Однако это ничуть не повлияло на широкий образ его жизни и на щедрость его трат в ближайшем будущем.

Вскоре после своего вступления в должность квестора (68 г.) Цезарь провел на похоронах своей тетки Юлии ту демонстрацию в честь Мария, о которой уже упоминалось. В том же году умерла его жена Корнелия, и, хотя похвальные речи при погребении молодых женщин были в Риме не приняты, Цезарь не побоялся нарушить обычай и произнес весьма прочувствованную речь.

После окончания квестуры Цезарь был прикомандирован к наместнику провинции Испания Дальняя (Hispania ulterior). О его деятельности на этом посту нам фактически ничего не известно. Рассказ о том, что, объезжая по поручению пропретора испанские города и общины, он вдруг увидел в Гадесе в одном из храмов статую Александра Македонского и, вздохнув, якобы сказал: «Я до сих пор не совершил ничего замечательного, тогда как Александр в этом возрасте уже покорил весь мир», следует, видимо, признать позднейшим домыслом. Таким же домыслом надо считать и рассказ Светония о вещем сне Цезаря: ему приснилось, что он вступил в кровосмесительную связь с собственной матерью, но так как общая мать всего живого — земля, то сон был объяснен и истолкован знатоками–предсказателями как предвестие власти над миром .

Гораздо достовернее сведения относительно того, что Цезарь внезапно, до истечения срока, оставил свою провинцию и очутился в Транспадакской Галлии, где в то время шло глухое брожение. Население этой части полуострова, не получив после Союзнической войны прав римского гражданства, решило теперь добиваться их чуть ли не путем вооруженного восстания. Трудно решить, собирался ли Цезарь на самом деле возглавить восстание, как, видимо, считает Светоний , Это было бы слишком авантюрным предприятием, ибо уже стало достаточно широко известно, что сенат специально удерживает в Италии два легиона, подготовленных для отправления на Восток, против Митридата. Но зато бесспорно другое: в результате этого своего посещения Галлии Цезарю удалось завязать прочные связи с местными влиятельными фамилиями, создать себе обширную клиентелу.

Вернувшись снова в Рим, Цезарь весьма активно включается в политическую деятельность. Этому не помешало, а, быть может, даже помогло то обстоятельство, что вскоре после возвращения он вступает в новый брак — женится на Помпее, внучке Суллы и дальней родственнице Помпея, который именно в это время становится наиболее популярной фигурой среди военных и политических деятелей Рима. Поэтому нет ничего удивительного в том, что во всех своих публичных выступлениях и действиях Цезарь начинает весьма недвусмысленно ориентироваться на Помпея.

Политические позиции самого Помпея не отличались в тот период достаточной определенностью. Начав свою карьеру в качестве добровольного сторонника, даже сподвижника Суллы, Помпей затем, стремясь к консулату, был вынужден под напором широкого общественного мнения принять деятельное участие в восстановлении власти народных трибунов. Таков был довольно широкий диапазон его политической карьеры. Поэтому сенатская олигархия могла еще не терять надежд сохранить Помпея на своей стороне, равно как и антисенатскне круги вполне могли рассчитывать на привлечение его в свой лагерь.

Нет сомнений в том, что действия Цезаря, во всяком случае с того момента, как он выходит на более или менее широкую политическую арену, имели вполне определенную антисенатскую направленность. В этом смысле его политические позиции были, конечно, яснее. Но с другой стороны, обычная характеристика действий Цезаря в эти годы как действий крайнего демагога, авантюриста, «рискованного и отчаянного игрока» представляется малоубедительной. Несомненно, таким видели и считали Цезаря его противники из сенатских кругов, такая оценка перешла в труды многих античных авторов, от которых некритически она и была заимствована новейшей историографией.

Но это абсолютно неверно: все поступки, все «акции» Цезаря, даже явно направленные против сената, убедительно доказывают, что не только в эти, но и в последующие годы, во всяком случае до начала гражданской войны, он умел держаться на какой–то последней грани, избегая или по меньшей мере стараясь избегать крайностей.

В 67 г. народный трибун Авл Габиний внес законопроект, согласно которому Помпею вручались чрезвычайные полномочия для борьбы со средиземноморскими пиратами. Дело в том, что во время войн с Митридатом пиратство приняло неслыханные размеры. Пираты располагали значительным флотом, опустошали острова, не боялись даже нападать на прибрежные города, высаживались на берег и грабили по большим дорогам, захватывая пленников и продавая их в рабство. Наглость пиратов дошла до того, как рассказывает Плутарх, что они однажды похитили и увезли с собой двух римских преторов в их окаймленных пурпуром тогах, со всеми слугами и ликторами . Сенат направлял на борьбу с пиратами не одну экспедицию, но эффект был весьма незначителен. Средиземное море стало совершенно недоступным для торговли, для подвоза хлеба, в результате чего в Италии росла дороговизна. Пираты имели свои базы на острове Крит, а также в приморских городах Киликии (Малая Азия).

Авл Габиний предлагал вручить Помпею не только командование флотом, но и неограниченную власть, распространявшуюся на все провинции на расстоянии 400 стадиев (т. е. 50 миль) от берега моря. Помпею разрешалось также назначать легатов из лиц сенаторского звания, предоставлялось право распоряжаться государственной казной, доходами провинций, набором войск и снаряжением флота из 200 кораблей. Это были еще неслыханные в Риме по своей широте и по своей исключительности полномочия.

Предложение Габиния встретило в сенате решительное противодействие. Один из консулов сказал, что если Помпей желает подражать Ромулу (т. е. стремится к царской власти), то ему не избежать и участи последнего . Чуть ли не единственным сенатором, который поддержал законопроект, был Юлий Цезарь. И хотя Плутарх почему–то считает, что это было сделано им вовсе не ради Помпея, а для укрепления своей популярности , гораздо естественнее предположить, что Цезарь преследовал в данном случае и ту и другую цель.

В народном собрании закон, конечно, прошел. Помпею даже удалось добиться дополнительных решений, в результате чего его военные силы почти удвоились. Одного этого уже оказалось достаточно, чтобы цены на продовольствие сразу же резко упали. Дальнейшие события не обманули возлагавшихся на Помпея надежд: он блестяще справился со своей задачей и за три месяца очистил от пиратов все Средиземноморье.

Масштабы деятельности Цезаря в эти годы были не столь крупны. Он назначается смотрителем (куратором) Аппиевой дороги — основной магистрали, связывающей Рим с югом Италии, — должность хотя и незначительная, но вместе с тем дающая возможность и приобрести и укрепить свою известность (если она уже была приобретена!) среди широких слоев населения. Следовало лишь не жалеть средств на ремонт и благоустройство этой дороги, по которой не раз приходилось ходить или ездить почти каждому римлянину. Что же касается траты денег, то это как раз и было одним из наиболее испытанных, даже излюбленных Цезарем средств для завоевания популярности.

Между тем назревали новые крупные события. На Востоке еще продолжалась война против Митридата, но ход военных действий вызывал в Риме все большее недовольство. Дело в том, что Луций Лукулл, командующий римской армией, после первых успехов теперь действовал крайне вяло и чуть ли не умышленно затягивал войну. Во всяком случае в самом Риме такие слухи распускались влиятельными дельцами, финансистами, крайне недовольными тем, что Лукулл в провинции Азии встал на защиту разоряемых ими городов и общин, ограничил ссудный процент, выступил против беззаконий, творимых ростовщиками и сборщиками налогов. Возможно, что эта подрывная кампания, ведущаяся против Лукулла в Риме, и не поколебала бы его положения, если бы армия была для него надежной опорой. Но высокомерным обращением и насаждением суровой дисциплины он сумел восстановить против себя солдат, и дело дошло почти до открытого бунта. Именно этими обстоятельствами, а отнюдь не отсутствием энергии и вялостью Лукулла объясняйся неблагоприятный перелом в ходе военных действий .

Но как бы то ни было, все это дало основание народному трибуну Гаю Манилию внести в 66 г. в коалиции предложение о передаче верховного командования Помпею. Предложение было горячо поддержано претором текущего года Цицероном, который именно в этом выступлении со всем присущим ему красноречием убеждал римлян вручить руководство войной Помпею, пугая их в противном случае огромными потерями, убытками, расстройством всех дел . Не менее решительно предложение Манилия поддержал и другой «помпеянец» — Юлий Цезарь. И хотя вожди сената пытались всячески противодействовать принятию закона, он, конечно, без всяких затруднений прошел в комициях. В Риме не было сейчас человека, кто мог бы в смысле своей популярности соперничать с Помпеем. Не возникало сомнений в том, что со всеми сложными проблемами на Востоке он справится не менее успешно, чем с ликвидацией пиратов. Таким образом, Помпею не пришлось даже возвращаться в Рим: своими новыми полномочиями он был наделен заочно.

В 66 г. Цезарь избирается эдилом (на следующий, т. е. на 65 г.). Его коллегой по этой должности оказался М. Кальпурний Бибул, типичный представитель сенатских кругов. Он входил во враждебную Цезарю группировку (factio) вместе с Катоном, на дочери которого был женат, и с Л. Домицием Агенобарбом, который в свою очередь был женат на сестре Катона . Они трое возглавляли сенатскую factio — столь характерное для римских обычаев объединение, основой которого можно считать в равной мере как «обязательственные связи», так и общность политических интересов.

Поскольку Помпей находился на Востоке, а с сенатскими кругами Цезарь не хотел и не мог иметь контакта, то, естественно, его взоры обратились к единственной в то время крупной политической фигуре, стоящей вне олигархических группировок, — к Марку Крассу, тем более что он был избран на 65 г. цензором. Происходит столь важное по своим дальнейшим результатам сближение этих двух политических деятелей.

Само собой разумеется, что должностные обязанности эдила, т. е. наблюдение за порядком и благоустройством города, организация хлебных раздач и в особенности организация общественных игр, требовавшие огромных расходов, как правило за счет личных средств, не могли служить для Цезаря серьезным препятствием.

Наоборот, верный своим принципам проявлять самую широкую щедрость за счет своих кредиторов, Цезарь стремился лишь к одному — превзойти пышностью игр и зрелищ своих предшественников. Он украсил форум и Капитолий новыми сооружениями; организовав игры в честь своего покойного отца, он вывел 320 пар гладиаторов, все вооружение и доспехи которых были из чистого серебра. Хотя многие зрелища и игры он проводил, конечно, совместно со своим коллегой Бибулом, но как–то получалось так, что вся слава и признательность населения выпадали на долю одного Цезаря. Недаром Бибул говорил, что его постигла участь Поллукса: в Риме, на форуме, находился храм, воздвигнутый в честь божественных близнецов Кастора и Поллукса, — в народе его всегда называли не иначе как храмом Кастора.

Однако за время эдилитета Цезарь отнюдь не ограничивался выполнением своих прямых обязанностей. Сближение с Крассом выводило его на путь политических интриг и комбинаций, путь, правда, окольный, но весьма соблазнительный, ибо, избрав его, можно было при удаче достигнуть цели значительно быстрее, чем идя по прямой и открытой дороге. Но только при удаче! Фортуна же пока вовсе не баловала своим вниманием ни того, ни другого политического деятеля. Если они чего–нибудь и достигли, то только благодаря личным усилиям, энергии, но отнюдь не в силу счастливого стечения обстоятельств.

Первый вопрос, который следует выяснить, если речь заходит о совместных действиях Цезаря и Красса, (кстати, чрезвычайно сложный и неясный) — это вопрос о возможном участии их обоих в так называемом первом заговоре Катилины. Да и самый «заговор» вызывает множество сомнений.

Традиционная версия сводится к следующему. Заговор был организован якобы Л. Сергием Катилиной, промотавшимся патрицием, который в свое время принимал деятельное участие в сулланских проскрипциях, а затем привлекался к суду по обвинению в инцесте с весталкой Фабией (кстати говоря, сестрой жены Цицерона Теренции). Однако благодаря поддержке некоторых видных сенаторов исход процесса оказался благоприятным. В 68 г. Катилина был избран претором, а затем получил в управление провинцию Африка. Он выдвинул свою кандидатуру на консульских выборах на 65 г., но был исключен из списков, так как з результате жалобы специальных делегатов из его бывшей провинции встал вопрос о привлечении его к суду за лихоимство и вымогательства. Это обстоятельство, как полагают некоторые историки, и послужило главной причиной организации заговора.

Консулами на 65 г, были избраны П. Автроний Пет и П. Корнелий Сулла, родственник диктатора. Однако вступить в должность им не пришлось: они были обвинены а подкупе избирателей и осуждены. На их место на вновь организованных выборах прошли те кандидаты, которые вначале не выдержали с ними соревнования, — Л. Аврелий Котта и Л. Манлий Торкват.

Тогда к готовящемуся заговору примкнули Автроний и Сулла. Был привлечен, как об этом сообщает Саллюстий, и некий Гней Пизон, «молодой человек знатного происхождения, отчаянной отваги, бедняк, развратник, непременный участник всех политических интриг» . И наконец, в заговоре якобы приняли участие Красс и Цезарь, причем первому была обещана диктатура, второму — должность начальника конницы, т. е. помощника диктатора.

Заговорщики намеревались 1 января 65 г., в день вступления консулов в должность, убить их на Капитолии во время торжественной процессии. Но Красс в назначенный день не явился, и потому Цезарь не подал условного знака — не спустил тогу с плеча . Саллюстий к этому добавляет, что, поскольку намерения заговорщиков получили огласку, покушение пришлось перенести на 5 февраля, но и в этот день оно не состоялось, на сей раз якобы из–за чрезмерной торопливости Катилины . Против заговорщиков как будто готовилось сенатское постановление, но оно было опротестовано трибунами . Более того, Гней Пизон, один из участников заговора, избранный уже квестором, получил назначение в Испанию даже с повышением: он был направлен туда на правах претора, в частности по рекомендации Красса . В этой связи Светоний сообщает совершенно невероятную, на наш взгляд, подробность о существовавшей якобы между Пизоном и Цезарем договоренности относительно того, что они одновременно поднимут мятеж: Цезарь — в Риме, Пизон — в провинции .

Мы так подробно остановились на рассказе об этом первом заговоре Катилины потому, что он менее известен, а также потому, что очень многие детали рассказа вызывают недоумение и даже ставят под вопрос его достоверность в целом.

Прежде всего нет достаточно серьезных оснований признавать участие в этом заговоре — если он вообще существовал — Цезаря и Красса. Об их участии ничего не говорят такие историки, как Саллюстий и Дион Кассий, хотя они знают о самом заговоре. Скорее всего это были лишь слухи и подозрения, возможно основанные на том, что существовала известная близость между Пизоном, с одной стороны, Цезарем и Крассом — с другой.

Что касается заговора в целом, то, очевидно, его опасность, его значение крайне преувеличены Саллюстием и Светонием. Ни Плутарх, ни Аппиан о нем не упоминают вовсе. Самое удивительное, что Цицерон фактически не использует этого дополнительного орудия в своей борьбе против Катилины. Его упоминания об этом первом заговоре весьма неопределенны, смутны, а один раз он прямо говорит, что, кроме молвы и подозрений, ему ничего более определенного относительно заговора не известно . Если считать, что намерения заговорщиков были именно таковы, как о них сообщают Саллюстий и Светоний, и заговор получил достаточно широкую огласку, то совершенно непонятны позиция сената, а также явно почетное назначение Пизона. Сенат, в котором ведущее положение тогда занимали такие деятели, как Катул, Катон, Бибул и другие, вовсе не был столь беззащитен и столь либерально настроен. И наконец, совершенно нелепа роль самого Катилины в этом заговоре: все те историки, которые про заговор рассказывают , совершенно не объясняют, что ему сулил успех предприятия, тогда как из их же сообщений известно, что именно было обещано Крассу, Цезарю, даже неудачливым консулам Автронию и Сулле. Получается, что роль Катилины, инициатора заговора, сводилась лишь к тому — как об этом упоминает один Саллюстий, да и то вскользь, — чтобы подать 5 февраля сигнал заговорщикам, чего он, кстати говоря, тоже не сумел сделать как полагалось и вовремя!