Шеридан взглянул на нее, а затем вновь занялся пером и стал поглаживать его пальцами.

— Смею заметить, кучка пьяных дипломатов способна на все. Однако прошу вас, продолжайте свой рассказ.

Олимпия оправила складки на платье.

— Понимаете, Ориенсу принадлежат лучшие горные тропы и перевалы, соединяющие Францию с Италией, — сказала она. — Они проходимы в любое время года, даже самой лютой и снежной зимой. Мой дедушка заключил договор с Британией на право пользования этими дорогами.

— Гм. Получив взамен обещание оказать военную помощь в случае конфликта с чрезмерно дружелюбно настроенными соседями, я полагаю.

— Нет, это было бы слишком корыстно с нашей стороны.

— В самом деле? — Шеридану стало смешно. — Ну, тогда скажем так: ваша страна согласилась скорее стать шлюхой Великобритании, чем быть изнасилованной Францией. Ведь в этом меньше корысти, не так ли?

Изумленная такой речью, Олимпия взглянула на него и залилась краской. Ее неутомимый язычок вновь начал облизывать пересохшие губы.

— Вы снова пошутили, да? Мне так не хочется обижать вас тем, что я не смеюсь над вашими остротами, но я действительно очень часто не понимаю смысла шуток, — начала она поспешно оправдываться.

— Меня это вовсе не огорчает. Я даже считаю подобное качество одним из достоинств человека. И все же мы до сих пор так и не дошли до сути дела…

— Да-да, видите ли… — тихо сказала она, — моя страна слишком мала, и поэтому над ней вечно висит угроза потери суверенитета. В каком-то смысле эпоха наполеоновских войн помогла нам, так как великие государства мира, разбив агрессора, задумались над новым политическим устройством Европы и выразили активную заинтересованность в равновесии сил на континенте.

— Ну да, конечно, — вздохнул Шеридан, — благословенное равновесие сил!

Олимпия нахмурилась.

— Вы говорите так, будто этот принцип вызывает у вас негодование.

— В иерархии человеческих идей я ставлю его на одну ступеньку ниже идеи первородного греха. Звучит прекрасно, но на практике все это выглядит самым жалким образом. Именно из-за этого вашего хваленого принципа я чуть не отправился ко всем чертям в сражении при Наварино. Однако прошу прощения за отступление. — Шеридан сделал легкий поклон в ее сторону. — Я просто закоренелый циник.

Олимпия слегка откашлялась, она с удовольствием выпила бы еще чая, но сэр Шеридан так пристально, не сводя глаз, смотрел на нее, что девушка боялась протянуть руку к чайнику и налить себе еще чашку. Она перевела дыхание и продолжала:

— Я уже сказала, что мой дедушка избрал себе в союзники вашу страну. Но он очень стар… По правде говоря, я никогда в жизни не видела его, по он написал мне, что провозгласил наконец имя престолонаследника…

Затянувшуюся паузу вновь прервал нетерпеливый голос Шеридана:

— Ну и кто же он?

Олимпия, чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом, заерзала на месте.

— Мой отец был старшим сыном в семье.

— Ну и?..

— Мои родители умерли, когда я была еще совсем маленькой. Из братьев отца остался в живых только один дядя — принц Клод Николя. По закону наследником трона должен стать именно он.

— Салическое право, — заметил Шеридан. Он стоял, облокотившись одной рукой о мраморную каминную полку и поставив ногу на решетку камина. Пламя бросало красные отблески на его смуглый обнаженный торс, высвечивая мускулистую грудь. — Ну продолжайте, продолжайте! Я — весь внимание.

— Клод Николя… одним словом, дедушка не любит его. Как, впрочем, не любит его и весь народ Ориенса. Дядя перешел в римско-католическое вероисповедание, в то время как почти все население нашей страны — особенно купцы и мастеровые — пресвитерианцы. Кроме того, он ярый монархист. Имея в своем личном распоряжении отряд гвардейцев, дядя мешает свободному политическому волеизъявлению народа, запрещая под угрозой расправы обсуждать любые вопросы, связанные с политикой. К тому же он завел дружбу с представителями русского посольства, что очень не нравится дедушке.

— Еще бы, ведь это не по вкусу его союзникам-британцам.

Олимпия грустно кивнула и понурила голову.

— И тогда мой дедушка заявил, что в выборе наследника трона он будет руководствоваться не салическим правом, а другим законом. Кажется, этот принцип выбора престолонаследника называется неаполитанским правом, но я не уверена. Как бы то ни было, в своем письме он не стал излагать мне все эти подробности и юридические тонкости. Достаточно того, что такое право существует, тем более что двор и советники полностью поддержали дедушку в его решении.

— Другими словами, он провозгласил вас наследницей своего престола.

Олимпия подняла голову и кивнула. Шеридан заложил руки за спину и задумчиво уставился в пол.

— А он знает о том, что вы замышляете развязать в стране гражданскую войну? — сухо спросил капитан Дрейк после продолжительного молчания.

— Но я вовсе не хочу никакой войны! — в ужасе воскликнула Олимпия.

— Однако вы ведь собираетесь устроить революцию.

— Да… но это так, вообще… Ваша помощь нужна мне вовсе не для того, чтобы начать революцию, с этим я справилась бы и сама.

— Правда? В таком случае я просто изумлен вашей блестящей — парадоксальной, я бы сказал, — логикой: возглавить революцию против себя самой — вот это мысль!

— Сэр Шеридан, — воскликнула Олимпия, испытывая легкое раздражение от его непонятливости, — я вовсе не собираюсь поступать столь нелепым образом. Неужели вы не понимаете, что я никогда не взойду на трон? Но если бы все было так просто, если бы я могла вступить на престол и тут же отречься в пользу конституции и демократии, я сделала бы это с огромной радостью.

Шеридан забарабанил пальцами по каминной полке и, склонив голову, вновь взглянул на Олимпию.

— Да вы, как я посмотрю, настоящая радикалка.

— Да! — воскликнула Олимпия, решительно тряхнув головой. — Но я не могу ждать, пока ко мне перейдет власть. Манифест, который издал мой дедушка, натворил множество бед. Мой дядя собирается…

Олимпия замолчала и внезапно вспыхнула. Шеридан с интересом смотрел, как нежный румянец постепенно заливает все ее лицо до корней волос и шею. Нижняя губа задрожала, и Олимпия быстро прикусила ее, вновь низко опустив голову.

— Все это так тяжело, — сказала она дрогнувшим голосом. Шеридан не упускал своего, когда ему предоставлялась такая явная возможность воспользоваться растерянностью женщины, которую срочно требовалось утешить. Быть может, подобное поведение было с ее стороны всего лишь уловкой, намеком, таким же прозрачным, как носовой платочек, который будто невзначай роняет женская рука. Его так и подмывало подойти к ней, поднять с земли воображаемый г.латок, утешить — и получить за это причитающееся ему вознаграждение. Но Шеридан не трогался с места. У его гостьи действительно был такой жалкий и скорбный вид, что, похоже, ей и вправду требовалось утешение, однако она даже не заметила, что уронила воображаемый кружевной платочек, бесполезно валявшийся сейчас у ее ног, и поэтому Шеридан не решился нагнуться за ним.

Уж не заболел ли он, думал Шеридан с раздражением, не узнавая себя. Что за странные сантименты, откуда эта душевная смута и чувство омерзения к самому себе?

Он неподвижно стоял у камина, выводя пальцем на покрытой пылью мраморной полке замысловатые узоры, и ждал. Через некоторое время Олимпия вновь вскинула подбородок и взглянула на Шеридана.

— Мой дядя хочет жениться на мне, — вымолвила она, делая над собой усилие. — Он обратился к папе за разрешением вступить со мной в брак.

Теперь Олимпия была пунцовой — то ли от возмущения по поводу столь противоестественного союза, то ли от отвращения к браку вообще — кто знает.

— Вы скажете, что мне следует отказаться, — поспешно продолжала она, — конечно, я откажусь, но мой дедушка уже дряхлый старик, и дядя оказывает на него постоянное давление, он угрожает позвать русских гренадеров для того, чтобы подавить «народные волнения», как он это называет. Если дедушку заставят дать свое согласие, а папа пришлет разрешение на брак, то боюсь… боюсь, мое собственное согласие даже не понадобится…

Шеридан сочувственно вздохнул и мысленно поприветствовал принца Клода Николя как достойного соперника. У него, во всяком случае, был свой стиль. По словам этой крошки, он сделал прекрасный ход. Женившись на королеве и имея за спиной две такие силы, как Ватикан и русский царь, он станет истинным и единовластным правителем в своем крохотном Ориенсе… Причем его положение будет даже выгоднее, чем у любого другого короля, поскольку все шишки за непопулярные действия правительства достанутся на долю его супруги-королевы, которая таким образом превратится в козла отпущения.

Шеридан сильно сомневался, что сам смог бы разработать более удачный план в такой ситуации, и эта мысль заставила его пожалеть о том, что ему в этом деле придется, по-видимому, выступать на противоположной стороне, имея столь сообразительного противника. Да и вообще надо признать, что Ориенсу крупно повезет, если во главе этого государства станет умный, безжалостный, хитрый политик, а не милая, пухленькая, загадочная революционерка.

— Значит, вы намереваетесь отправиться в Рим для того, чтобы обратиться там с апелляцией к папе, — задумчиво сказал Шеридан.

Олимпия взглянула на него своими широко распахнутыми зелеными глазами, в которых светилась яростная решимость и одновременно страх перед неведомой угрозой, как в глазах пугливой полевой мышки.

— Да. Возможно, идя навстречу дяде и будучи введенным им в заблуждение, папа даст разрешение на брак, но когда я скажу ему, как оскорбительно для меня принимать участие в… — Олимпия вновь залилась краской, — в этой профанации брака и что я никогда не перейду в другое вероисповедание, он поймет, что надо мной учиняют насилие.

— Смелое предположение, да вы оптимистка!

— Но разве правда не на моей стороне? — неуверенно спросила она.

Шеридан пожал плечами. Что он мог сказать ей, если она не понимает простых вещей: в надежде присоединить Ориенс к римско-католическому миру Ватикан закроет глаза на кровосмесительный брак, милостиво дав разрешение на него.

— Так в чем же заключается ваша просьба ко мне, чем я могу помочь вам? Вы хотите, чтобы я сопровождал вас в Италию?

— Нет-нет, — поспешно и смущенно остановила она его. — Разве я могу требовать так много? Я надеялась только на то, что вы поможете мне отправиться в путь.

— То есть куплю вам билет на лондонский дилижанс?

— Нет, я думала… думала, что существуют другие, тайные способы для людей, желающих оставаться незамеченными…

— Все возможно. Но я ничего не знаю о них. Олимпия крутила бриллиантовый кулон, висевший у нее на шее, а Шеридан гадал, не был ли этот жест каким-то намеком, сигналом ему. Но, встретившись с ней глазами и увидев в ее взгляде невыразимую тревогу, он решил, что, к сожалению, это был вовсе не сигнал.

— У меня создалось такое впечатление… — в замешательстве пробормотала она, — у вас такая репутация, что я решила… О, простите меня, но разве… разве у вас нет никаких связей с тайными организациями?

Пройдя суровую школу жизни, Шеридан предпочитал держаться подальше от всяких организаций, особенно если они были тайными. Но гостья продолжала играть со своим бриллиантовым кулоном, и это заставило Шеридана вспомнить о том, что у него самого в карманах гуляет ветер. Поэтому он, откашлявшись, сказал:

— Я бы с удовольствием помог вам. Но… как бы это поточнее выразиться… я ведь совсем недавно поселился в этих краях. — Он помолчал и, взглянув на нее, понял, что находится на верном пути. — Боюсь, что здесь я не смогу найти нужных связей.

Как, впрочем, и в другом месте, но это уже было несущественно, поскольку Шеридан больше ни о чем другом не мог думать, кроме как о королевских драгоценностях, не выходивших у него из головы.

— Но именно это мне от вас и нужно! — воскликнула Олимпия с отчаянием в голосе и уронила руку, которой терзала свой кулон. — Вы же понимаете, что я не могу путешествовать открыто. Конечно, до Лондона я могла бы добраться сама, но дальше… Я просто не знаю, что делать.

Шеридан прислонился спиной к каминной полке и, поигрывая концом одеяла, начал лихорадочно размышлять. Его совершенно не вдохновляла перспектива поездки в Италию — на его взгляд, эта страна кишела бандитами и мелкими тиранами. Но соблазн был слишком велик. Деньги — вот главное, как ни вульгарно это звучит.

Он еще раз внимательно взглянул на бриллиант, висевший у нее на шее, взвешивая разные варианты. Может быть, взять у нее плату за услуги вперед и бросить в порту Блэкуол? Или разыграть целый спектакль: нанять двух крепких парней, чтобы они напали на него в темном переулке в тот момент, когда она отдаст ему на хранение свои драгоценности, крикнуть ей, чтобы она бежала, а затем исчезнуть навсегда с ее горизонта? Не станет же она его разыскивать из-за каких-то побрякушек. Он может также продать полученные от нее сведения тем, кого они заинтересуют, а такие люди обязательно должны отыскаться, ведь она, в конце концов, принцесса, пусть и захудалой страны. Недаром она пришла к нему тайком, без сопровождающих…

Черты лица Шеридана несколько смягчились. Хотя, конечно, если девица действует в одиночку, плата за его услуги не может быть слишком большой. Шеридану очень захотелось лучше рассмотреть бриллиант. Да, в нем по меньшей мере было три карата. Если у нее есть еще парочка подобных камней, то дельце может принести ему неплохой капиталец.

— Я надеялась получить от вас рекомендательное письмо к карбонариям, — грустно сказала Олимпия.

— Ах, к кар-бо-на-ри-ям! — протянул он. Олимпия закусила губу и потупила взор.

— Конечно, они могут и не захотеть утруждать себя моими проблемами.

Шеридан глубоко вздохнул. Теперь он понял, какого рода тайную организацию имела в виду эта девица, — это нелепое создание. Но он не мог взять в толк, почему ей взбрела в голову мысль о том, что он будто бы связан с кучкой чумазых итальянских мятежников, таких, как эти карбонарии. О Боже, при одной мысли о них у него потеют ладони!

Но ведь Шеридану вовсе нет никакой нужды вступать с ними в контакт для того, чтобы добиться своей цели: выудить у этой девицы ее камешки. Бриллиантовый кулон мерцал в полумраке, маня и переливаясь всеми цветами радуги от падающего на него света, пробивающегося в комнату сквозь витражное окно. Да, Шеридану отчаянно нужны были деньги, причем срочно.

«Машаллах!» — как сказал бы Мустафа, или: «Что Господь ни делает, все к лучшему». Во всяком случае, к лучшему для него, отважного Шерри.

— Карбонарии, — задумчиво повторил Шеридан. — Да, это будет сделать непросто… — И он почесал подбородок. А затем, как будто придя к какому-то решению, кивнул. — Думаю, что я смогу вам помочь!

Лицо Олимпии просветлело. Теперь она выглядела окрыленной и одновременно испуганной.

— Но все это сопряжено с опасностью, — добавил он. — Надеюсь, вы понимаете.

Олимпия кивнула, нервно покусывая нижнюю губу. Шеридан выдержал паузу, а затем выпрямился и сказал как можно более убедительно:

— Кстати, если вы уж действительно решились пуститься в столь опасное путешествие, я думаю, мне будет лучше отправиться вместе с вами.

Олимпия замерла и, ошеломленная, взглянула на него. Шеридан развел руками, как бы показывая, что иначе и быть не может.

— Понимаете, мне вряд ли удастся крепко спать по ночам, если я буду знать, что отправил вас одну в самое пекло.

Она сразу же попалась на удочку.

— Сэр Шеридан, — прошептала Олимпия, — вы истинно благородный человек.

Ответом ей была скромная улыбка.

— Так велит мне мой долг, мэм, — промолвил Шеридан после небольшой паузы и пожал плечами.

— Но у вас нет передо мной никаких обязательств. — Она пристально взглянула на него и тут же опустила взор. — У вас есть долг только перед вашей страной. Вы беспокоитесь из-за меня, потому что слишком великодушны и добры.

Вообще-то в его планы не входило беспокойство из-за нее; волнение у него вызывал только один вопрос: как выгоднее продать камешек, после того как он попадет к нему в руки. Но Шеридан знал, что играть роль героя — дело нелегкое; надо было уметь в нужное время тронуть нужную струну, соблюдая равновесие между правдой и вымыслом. Однако Шеридану нравилась эта порочная игра, она все больше захватывала его. Он был сыном своего отца — он считал, что, одурачивая эту девицу, дурачит весь мир, и именно в этом находил удовольствие. По своему опыту Шеридан знал, насколько простодушен мир, признавший его, капитана Дрейка, героем.

— Ну хорошо, — сказал Шеридан, — не будем ломать копья, споря о том, что такое долг, когда на карту поставлены ваша свобода и свобода вашей страны. Солидарность борцов за свободу не знает границ и национальных различий, не правда ли?

Олимпия пробормотала что-то нечленораздельное, выражая радость и полное согласие; она готова была расплакаться, Шеридан не мог не заметить это, тем более что он мнил себя знатоком женской психологии. Он снова уселся на диван рядом с гостьей и, налив чашку уже остывшего чая, сунул ее мисс Сен-Леже в руки, чтобы она успокоилась и не донимала его больше своим восторженным лепетом.

— Подкрепитесь, — сказал он. — Мы недалеко продвинемся, если у вас глаза будут постоянно на мокром месте.

Она взяла себя в руки и вскинула подбородок.

— Конечно, вы правы.

Шеридан невольно улыбнулся. Ему в голову пришла сумасбродная мысль — чмокнуть ее в носик. Но он понимал, что этого ни в коем случае нельзя было делать. Он хотел всего лишь слегка облапошить принцессу, облегчив ее карманы, но вовсе не собирался совращать и компрометировать. Бывший офицер не испытывал никакого желания быть приговоренным за оскорбление принцессы крови к смертной казни — пусть даже в далеком Ориенсе, Поэтому вместо поцелуя он просто похвалил ее:

— Молодчина. А теперь давайте разработаем план действий. Я, конечно, сам организую ваш отъезд из Лондона в Италию, но вот путешествие до Лондона вызывает у меня ряд серьезных сомнений. Дело в том, что я долго плавал и совершенно забыл расписание дилижансов, но еще с большим трудом я могу представить себе, каким образом можно переправить вас незаметно отсюда в столицу.

Олимпия глубоко вздохнула.

— Я уже все продумала. Я отправлюсь пешком до Апуэлла и попрошу Фиша Стовелла доставить меня на своей плоскодонке по реке до Линна.

— Прекрасная мысль. Но можно ли доверять этому вашему Фишу Стовеллу?

— Фиш — мой хороший друг, — серьезно ответила она. — Я бы доверила ему даже свою жизнь.

Шеридан не стал обсуждать вопрос о том, правомерно ли с ее стороны доверять свою жизнь человеку по имени Фиш.

— А… простите меня, я не хочу совать нос в чужие дела, но, надеюсь, вы подумали о финансовой стороне дела? — спросил он и отвел глаза в сторону.

— О, конечно! — Олимпия поставила свою чашку на стол и начала искать застежку на золотой цепочке, на которой висел кулон. — Вы должны взять вот это. Я не хотела опережать события и говорить с вами на эту тему до тех пор, пока не выяснила, что вы готовы помочь мне. Как вы думаете, этот кулон можно продать? С собой в дорогу я возьму все свои драгоценности. Эта вещица — всего лишь малая часть того, чем я располагаю.