Помоги проекту - поделись книгой:
— Я был там, эфенди! — спокойно и твердо сказал Али — я сражался за свою землю с оружием в руках, я защитил ее и горжусь этим! Возможно, при этом я убивал и правоверных, и даже пуштунов, если они там были! Но разве кодекс Пуштун-Валлай не говорит о том, что каждый взрослый мужчина должен с оружием в руках встать на защиту родной земли, если на нее пришли захватчики?
— Ты убивал наших! — тот, кто его обыскивал лапнул рукоять Маузера и замер, остановленный взглядом шейха Дархана…
— Твои дела опережают твои мысли Абдалла — веско проговорил шейх — и это плохо. Смири коня гнева своего уздечкой благоразумия. Изволь уважать своего врага, ведь настоящий воин уважает даже своего врага, если тот достоин уважения. Пуштун-Валлай — это кодекс чести и любой мужчина имеет право жить по нему, даже если он и не брат по крови нам. Ты прав, незнакомец, ты правильно поступил, взяв в руки оружие, когда на твою землю пришли враги. Но и мы правы, когда хотим получить кровь за кровь, пролитую нашими братьями на твоей земле.
— Но разве ваши братья сражались за свою землю, эфенди? Разве ваша земля свободна и за нее не нужно сражаться? Разве ваш народ не разделен границей? Если вы боитесь сразиться с англизами, чтобы освободить всю свою землю — почему же вы обвиняете меня в том, что я не боюсь воевать за свою землю, эфенди…
Тяжелое молчание повисло в душной, темной комнатке…
— Что ты хочешь, незнакомец? — спросил, наконец, шейх Дархан.
— Я пришел, чтобы сказать вам: хотя ваши мужчины взяли в руки оружие, и пришли с ним на нашу землю — белый царь не держит на вас за это зла, он знает тех, кто злоумышлял против него. Даже когда он приказал отомстить за свой народ и свою землю — то приказал бомбить только военные базы и лагеря душманов, ни одна бомба, ни одна ракета не упала на мирные кишлаки. Белый царь готов помочь вам освободиться от власти англизов и воссоединиться всему пуштунскому народу в единых границах, он готов дать вам деньги и оружие. Хорошее оружие, и его будет очень много.
— А что будет нужно белому царю взамен? — недоверчиво спросил шейх Дархан.
— Белому царю ничего не нужно от пуштунского народа, у него и так достаточно подданных. Он хочет наказать лживых и подлых англизов, клявшихся ему в мирных намерениях, а потом вероломно посягнувших на его землю и его подданных.
Шейх задумался. Здесь и сейчас решалось очень многое. Англизы действительно лживы и подлы, в то же время его отец рассказывал, что те, кто живет на севере не такие, что они — честные люди и достойные уважения воины. Кодекс «Пуштун-Валлай» позволял брать деньги за кровь в качестве выкупа, а тут предлагают даже не деньги — оружие, которое пойдет на правое дело. Возможно, что и рассказы англизов про то, как угнетают правоверных в империи белого царя — тоже ложь, ведь лжец не может не лгать. И шейх принял решение…
— Ты говорил, что ты правоверный, незнакомец…
— Хвала Аллаху…
— Тогда, мы вместе с тобой совершим намаз. И после этого, я скажу тебе свое решение. Скажи, как обращаться к тебе?
— Меня зовут Карим
Картинки из прошлого. 06 сентября 1992 года. Монтемаджоре Белсито, Сицилия
В пункт их назначения дорога вела уже похуже — но тоже приличная. Монтемаджоре Белсито — одна из тех захолустных деревень, в которых проживает несколько сотен жителей и которые и составляют саму суть этого сурового края. Старинные, сложенные из камня дома. Небольшая деревенская площадь с обязательным католическим приходом и тратторией, перед которой целыми днями сидят старики и режутся в трик-трак. Жители, у которых omerta, закон молчания, впитывается с молоком матери. Женщина здесь не покажет полицейскому, кто убил ее мужа, отец не покажет на убийцу сына. С ними разберутся потом. Сами. Если смогут. А если не смогут — значит, так тому и быть…
Старенькая Альфа пробиралась по узкой, ведущей к площади улице — и по мере ее приближения к центру жизнь в поселке замирала — захлопывались ставни, с улиц исчезали играющие дети, замолкали даже собаки. Все дышало какой-то неосознанной опасностью…
— Стоп! Давай немного назад!
Альфа сдавала назад, чтобы не светиться на площади, где разыгрывалось сейчас представление…
На площадь вели две дороги — одна от Алиминоса, по которой в селение и въехала Альфа, вторая — от Понте Агостинелло, как раз с противоположной стороны, двумя километрами дальше. И вот как раз с той стороны и приехал величественно въезжающий сейчас на площадь массивный черный Даймлер, выпуска годов пятидесятых. На аукционе автомобильных раритетов такая машина была бы без сомнения по достоинству оценена знатоками — как же, лимузин заводского изготовления, такие вообще штучно делали. Здесь, в бедной и заброшенной сицилийской деревушке такая машина смотрелась дико — не менее дико, чем, допустим, летающая тарелка.
— Еще назад сдай…
Величественно, со скоростью километров десять в час, Даймлер обогнул всю площадь, почти не покачиваясь на неровностях, подкатил к выбеленному зданию прихода — обычного для такой глубинки церковного прихода. Найджел взял в руки пистолет — хотя понимал, что случись чего — и пистолет не поможет. Местные жители в разборке местных с неместными всегда помогут местным — просто потому, что они сицилийцы. Возможно, когда-нибудь их обгоревшую, изрешеченную пулями Альфу найдут недалеко отсюда в ущелье — с двумя выгоревшими до костей трупами на переднем сидении. А может — и никогда не найдут. Такова была суровая правда жизни — они были посланцами величайшей в мире империи, над которой не заходит солнце — но здесь и сейчас это ровным счетом ничего не значило. Здесь они были просто людьми, убить которых так же просто, как и любых других людей.
Первым из Даймлера выскочил водитель — он был одет, как ни странно, в комбинезон на голое тело — так здесь одеваются бедные крестьяне. При взгляде на него почему то приходила ассоциация с бычком — такой же крепкий, упрямого вида. В руках у него было оружие — страшное на ближней дистанции, двуствольный обрез lupara, обычное оружие сельской мафии, которая не признает автоматы. Заряжены такие обрезы бывают крупной дробью, пересыпанной солью — чтобы доставить жертве как можно больше мучений перед смертью. Стреляли здесь обычно в живот и оставляли умирать…
Вторым, с переднего пассажирского кресла выбрался такой же молодец, только без лупары — он открыл заднюю дверь справа и помог выбраться из машины полному, даже толстому, тяжело дышащему старцу с седыми волосами, при ходьбе хромающему и опирающемуся на палку. При появлении старца затихли даже старики у траттории. Одет был это старец в совершенно неуместный на жаре черный шерстяной костюм. Поддерживаемый молодым спутником, он проковылял к двери церковного прихода и зашел внутрь, водитель с обрезом остался у машины, бросая недобрые взгляды на перекресток с замершей в нем Альфой. Найджел мог снять его меньше чем за секунду из пистолета — но что тогда делать дальше?
— Наши действия?
— Ждем… — сказал сэр Колин.
Старик пробыл в приходе около часа, за это время никто туда не входил и не выходил — видимо то ли уважали старика, то ли боялись нарушить его уединение. Наконец, поддерживаемый тем же молодым, старик появился на пороге прихода, огляделся по сторонам, махнул кому то рукой, сел в машину. Снова, на малой скорости описав круг по деревенской площади, машина исчезла в том же направлении, откуда она и приехала.
— Вот теперь наша очередь — довольно заключил сэр Колин — только помни, чтобы не происходило, не делай глупостей и не торопись со стрельбой. Здесь это не пройдет…
В здании прихода было на удивление прохладно для такого жаркого дня, яркое солнце лилось через стеклянные витражи, разбиваясь цветными пятнами на деревянном полу. Здесь все было деревянным — грубо сколоченные скамьи для прихожан, деревянный крест с распятым на нем Иисусом, дева Мария с младенцем — итальянцы почитают ее больше всего — в окружении завядших цветов. Было тихо, воздух был какой-то прозрачный, можно было даже видеть, как в лучах света лениво кружатся пылинки…
Сэр Колин кряхтя, прошел к исповедальне — судя по метке, там был священник, а больше в приходе никого и не было. Откинул тяжелую тканую портьеру, забрался в узкую и тесную деревянную кабинку, присел на небольшую низко расположенную скамейку, неловко подогнул под себя сразу начавшие болеть ноги. Пригнувшись, приник губами к деревянной решетке….
— Падре, исповедайте меня, ибо грешен я и грешен тяжко…
— Ты действительно грешен, Колин — раздалось в ответ — и вряд ли даже я смогу отпустить грехи такому вероотступнику и грешнику как ты. Для этого тебе нужно ехать в Ватикан и исповедоваться перед самим Папой. Но вряд ли папа примет исповедь у протестанта. Так зачем же ты ищешь отпущения грехов у меня, а не у протестантского пастора?
— Помимо моей воли есть воля тех, кто выше меня — и вам падре, это должно быть известно, как никому другому.
— Так ты, значит, пришел в храм Божий не по своей воле, а по воле тех, что выше тебя? Как же ты тогда может надеяться на отпущение грехов, если сам не веруешь?
— Неисповедимы пути господни и у каждого — своя дорога в храм…
— И дорога из храма тоже у каждого своя. Какую предпочитаешь ты?
— Вы не остановитесь перед тем, чтобы осквернить дом Божий пролитой здесь кровью, падре?
— Ну, тебя потребность проливать кровь никогда не останавливала, Колин. Да и меня, признаюсь, тоже. Раз ты не веруешь, не принадлежишь к Римской католической церкви — значит, и в исповеди моей не нуждаешься. Так что давай, не будем оскорблять притворством Господа нашего и поговорим как разведчик с разведчиком, пусть и бывшим….
Первым выбрался из исповедальни сэр Колин, вторым — святой отец, служащий здесь. Невысокий, одетый в скромную сутану — но живой, подвижный, со смеющимися, обманчивыми серыми глазами и загорелым лицом. Священнику было не меньше шестидесяти лет…
А тем временем, Найджел привел в боевую готовность свое основное оружие. Обе половинки чемодана лежали на полу — а Найджел, укрывшись за одной из скамеек, целился из германского автомата НК МР5К в стоящих у самого входа в церковь троих итальянцев — из оружия у них были две лупары и американский шестизарядный револьвер. У автомата, там, где обычно на ствольной коробке крепится прицел, было какое-то странное приспособление, заканчивающееся ручкой от дипломата. Такие дипломаты использовали спецслужбы и телохранители — с виду обычный атташе-кейс, но стоит только нажать на неприметную кнопку на ручке — обе половинки дипломата отлетают в стороны и у тебя в руках оказывается готовый к бою пистолет-пулемет…
— Томаззино! — повысил голос святой отец — все нормально! Не глупи!
Один из итальянцев, здоровяк под два метра опустил лупару. То, что на него был нацелен автомат, его никак не пугало…
— Найджел. Все нормально. Отбой — сказал и сэр Колин.
Спецназовец опустил автомат, но по-прежнему остался за укрытием…
— Все нормально, падре? — спросил по-итальянски Томаззино, его голос был глухим, как будто он говорил в бочку.
— Нормально. Пусть Винченцо и Оноффрио уйдут, у них есть дела и без этого. Ты можешь оставаться.
Двое других итальянцев, статью не слишком уступающие великану Томаззино, пятясь, выбрались из прихода.
— Окормляете мафию, падре… — с убийственным британским сарказмом в голосе поинтересовался сэр Колин.
— Это не мафия — спокойно пояснил священник — лучше их звать onorato societe, Общество Чести. Как бы то ни было, Колин — у каждой паствы должен быть свой пастор и у каждого верующего свой путь к Богу. А они верят. Искренне. И знаешь что, Колин… У них действительно есть честь. В отличие от нас — чести у нас давно уже нет, хоть мы и считаемся аристократами по крови. Что тебе на сей раз нужно?
— Меня прислали… передать привет. От сэра Энтони. Совет мудрецов хочет, чтобы вы вернулись и возглавили службу… — опустив голову, произнес сэр Колин.
Священник внезапно… расхохотался. Искренне и заразительно, он даже присел на скамью.
— Очаровательно… — проговорил он, давясь смехом — просто очаровательно. Наши мудрецы, на которых как и всегда довольно простоты, как всегда в своем репертуаре. Послать тебя, нынешнего директора предложить мне, бывшему директору вновь возглавить службу. Интересно, они понимают, что униженный человек, имеющий доступ к широкому кругу секретной информации, с легкостью найдет себе моральное оправдание своих поступков, когда будет продавать ее русским или немцам? В чем же ты так провинился, Колин?
— Ты читаешь газеты, Джеффри?
— Очевидно, речь идет про недавние события в Бейруте — прищурился Монах — читаем, как же…
— Операция признана полностью проваленной. Последствия тяжелейшие. Разгромлена вся разведсеть, русские за время военного положения повесили и расстреляли больше пяти тысяч человек за участие в террористических действиях и вооруженном мятеже. Это не считая тех, кто погиб в боях с русскими десантниками и моряками. Потеряно то, что было достигнуто годами подготовки, Аль-Каиду придется создавать заново — с нуля. Погибли военнослужащие армии САСШ, уничтожена их подводная лодка, американцы теперь ведут сепаратные переговоры с русскими. Тяжело поврежден наш авианосец, перед тем, как вступить в строй ему предстоит как минимум шесть месяцев дорогостоящего ремонта. Потерян бейрутский сеттльмент, русские нас туда больше не пустят. И последнее — вся военная инфраструктура в Индии разгромлена недавними ракетными ударами, боеспособность группировки в Индии снижена на семьдесят процентов. В тоже время в России вместо разброда и шатания — невиданный подъем патриотизма, люди записываются в армию, проходят патриотические демонстрации. Либеральный митинг разогнала не полиция как раньше, а разъяренная молодежь с палками и камнями. Объявить себя другом Британии или САСШ сейчас в России чревато — могут тут же проломить голову. Кое-кто из ультранационалистов призывает объявить Британии войну и воевать до победы, до русского флага над Биг Бэном. За это кто-то должен отвечать…
— И решили, что отвечать будешь ты… Великолепно. Сами же они остаются как всегда чистенькими и непогрешимыми, парящими в этаком эфире высших сфер. Великолепно, превосходно просто…
— Твой ответ, Джеффри?
— Мой ответ? Конечно же нет. Я не собираюсь возвращаться в метрополию, чтобы сменить тебя на посту мальчика для битья. Нет уж…
— А ты не опасаешься? Ведь старики не привыкли, что им отказывают…
— Опасаюсь? Что за ерунда. Если уж на то пошло — то смертны и наши старики… Впрочем…
Священник задумался.
— Как я понимаю, вам не терпится отомстить русским?
Сэр Колин молча кивнул.
— Достойная задача… Слишком достойная, чтобы я отказался ее решать. Но — на государство я больше работать не буду, с меня было достаточно и прошлого раза. Единственная возможность ля вас привлечь меня к работе — частный подряд. И стоить он будет дорого, Колин…
Сэр Колин едва сдержал улыбку — именно о таком повороте событий его предупреждал сэр Кристиан Монтгомери — старый, опытный и мудрый постоянный заместитель премьера, полный контраст тому же возмутительно молодому и неопытному сэру Энтони, с его нездоровыми пристрастиями. Сэр Колин вспомнил, что именно сэр Кристиан при разработке плана операции против России высказывал сомнения в ней — но решили действовать, прежде всего, под давлением нефтегазовиков, у которых истощались месторождения и реваншистского лобби, одержимого идеями о мировом господстве Британии и расплатой за перенесенное унижение двадцатого года. Расплатились, называется…
— Думаю, заинтересованные лица найдут средства, Джеффри, чтобы оплатить твои услуги…
— Вот и хорошо… — старый священник достал откуда-то из сутаны простой карандаш и небольшой листок бумаги, написал на нем несколько слов и цифр — именно во столько я оцениваю свое участие в разработке и реализации плана новой операции — операции возмездия. Там же — реквизиты счета, куда нужно перечислить деньги. Половина — вперед, после этого я начну работать. Возможно, мне потребуется несколько чистых паспортов разных стран мира и некоторое количество денег на накладные расходы. Ни с кем кроме тебя я общаться не стану. И проверьте запасы терпения господа, такие операции длятся годами. Быстро можно лишь облажать все, что вы и сделали…
— Половину вперед… Ты не много берешь вперед, Джеффри? — с сомнением в голосе спросил сэр Колин — ты ведь уже старый человек. И живешь ты в таком месте, где умереть своей смертью — роскошь, недоступная многим…
— Нормально. Меня здесь никто не тронет, я — служитель Господа. Тому, кто осмелится хотя бы ударить меня, местные разрежут живот, насыплют туда соли и бросят умирать под солнцем. Кроме того — это дополнительный стимул для вас позаботиться о моей долгой и счастливой жизни, не так ли, Колин.
— Хорошо…
— Ты привез материалы? — прищурился священник.
— Привез — сэр Колин протянул портфель — о секретности…
— Можно и не напоминать — закончил сэр Джеффри.
— Сколько времени тебе потребуется?
— Несколько дней… — священник с сомнением потер подбородок — для анализа вашего провала и выработки хотя бы минимальных контуров нового плана мне потребуется несколько дней…
— Хорошо! — сэр Колин сделал знак Найджелу, вместе с Найджелом опасно подобрался и Томаззино у двери — ты не порекомендуешь хорошую гостиницу в Палермо?
— Зачем же Палермо? — сэр Джеффри улыбнулся, хотя глаза его при этом стали неподвижными и пустыми как у куклы — в Палермо вас, скорее всего, убьют и я потеряю работу. Томаззино, насколько я помню, твоя матушка сдает комнату приезжим?
— Да, падре… — Томаззино опустил голову.
— В таком случае, вот этим людям нужен приют на несколько дней. Они хорошо заплатят. И пусть с ними обращаются, как с моими гостями, скажи всем, Томаззино!
— Понял, падре…
— Идите с ним — сэр Джеффри сощурился — там вы найдете кров и пищу, думаю она вам понравится. Томаззино разговаривает на английском, хотя и плохо. И не делайте глупостей, о которых потом придется пожалеть. Всем…
Покинув прохладную тень прихода трое — итальянец с лупарой в руках и двое британцев вышли на исхлестанную солнечными лучами улицу, на палящий зной. Старики, игравшие в трик-трак молча смотрели на них…
— Пойдемте, синьоры… — проговорил Томаззино по-английски, причем довольно чисто — здесь недалеко, а на улице слишком жарко.
— Ты знаешь английский? — удивленно спросил сэр Колин.
— Да, синьор. Падре научил меня и сейчас я разговариваю на нем немного хуже, чем на родном.
— А еще чему научил тебя падре?
— Еще он научил меня разговаривать на русском, синьор, но его я знаю хуже. Падре говорит, что русский язык знать еще полезнее, чем английский…
Жилище Томаззино было таким же как и остальные — может, чуть побольше. Одна стена у него представляла собой каменную скалу, дом лепился прямо к ней. Внизу столовая, кухня, еще одна комната — и комнаты наверху, видимо для гостей. Навстречу им вышла пожилая, полноватая женщина, типичная итальянка, с перемазанными мукой руками. Увидев сына, она затараторила на итальянском со скоростью станкового пулемета, но Томаззино веско бросил несколько слов — и она затихла, ушла обратно в дом…
— На сколько вам нужна комната?
— Дней пять, может семь… — пожал плечами сэр Колин — не знаю.
— Тогда с вас тысяча лир
— Это ничего, Томаззино… — улыбнулся сэр Колин — если она такая же вкусная, как и то что я ел в придорожной траттории — я с радостью ее отведаю…
12 июня 1996 года. Белфаст, Северная Ирландия. Touts will be shot…
Touts will be shot…
Широкие размашистые, неровные буквы на иссеченной осколками кирпичной стене, на уровне человеческого роста. Противоположная стена, несколько десятков метров от меня. Писали явно баллончиком, сейчас такие продаются — краска и аэрозоль. Очень удобно, небольшой баллончик помещается в карман, его легко носить, а при полицейском обыске — быстро сбросить…
Touts will be shot…
Поделиться книгой: