Голем, русская версия

Но в дальней комнате, которая направо, был кто-то, оттуда доносился размеренный голос.

— Ночное небо так угрюмо, заволокло со всех сторон. То не угроза и не дума, то вялый безотрадный сон. Одни зарницы огневые, воспламеняясь чередой, как демоны глухонемые, ведут беседу меж собой, — бормотал там за стенкой чей-то голос. Какой-то бесполый и что ли будто он только ртом это все говорил. Не было перепадов воздуха в его речи.

— А вы в каком доме живете? — обратился Бармалей к нам обоим. — На случай, если я пса увижу?

— Дом 46, квартира 17,— отрапортовал малец.

— И вот опять все потемнело, — бормотал тот же голос в дальнем конце коридора, — все стихло в чуткой темноте — как бы таинственное дело решалось там — на высоте.

На том дверь и затворилась.

Но пахло в квартире действительно странно. Чем-то животным и одновременно химическим. Не то чтобы кожи выделывали, но будто какие-то кости вываривали, а на холодец — не похоже. Ну да, легкий оттенок столярного клея.

Мальчонка между тем выглядел удовлетворенным.

— Ну вот, — выдохнул он, — теперь он скажет, если Симпсона увидит.

— Еще чего, — зачем-то расстроил его я. — Это же просто чтобы разговор закончить.

— Почему?

— Он же не спросил, как Симпс выглядит.

— Да ну-у-у, — пацан вовсе не расстроился. — Кто ж на улице Симпсона-то не знает.

Я, в общем, в этом сомневался, но дискутировать уж не стал. И чтобы не расстроить мальчонку, и, вдобавок, что-то тут все же было не совпадающее с действительностью. Я начал думать о том, что — а ну как из Симпсона в этой квартире по известному рецепту сделали человека… Но чтобы человек, получившийся из собаки, через полчаса—час после операции читал вслух Тютчева, да еще столь вдумчиво, — это, пожалуй, навряд ли.

На улице посвежело, вдалеке погромыхивала гроза, и по дороге к дому эти мучительные заморочки рассеялись. Мальчонка, отчасти успокоившийся — от усталости что ли, — пошел через улицу в свои 46–17, а я домой — и только возле дверей квартиры вспомнил, что было у меня желание зайти в ларек за едой, но теперь возвращаться уже лень, да и гроза, похоже, раздвигалась.

Дом № 39, кафе

Наутро очень хотелось еды. Тарахтел мусоровоз, облагораживая прохладное, даже сумеречное утро. Дома из еды не было ничего, оставалось идти в люди. По диагонали, в первом этаже дома № 39, имелось примерно кафе— этакий чулан со стойкой и боковым залом.

Я сидел возле окна, ел омлет, который тут летом для красоты покрывали нарубленными кусочками помидора, пил чай, потому что кофе тут был совсем уже невыносим, и глядел в окно. Накрапывал дождь. Несущественный, но хмурый, вовсе не летний, хотя духота сохранялась.

Туг дверь открылась и, как было видно в проеме, появился Башилов. Просыпался он, поди, в семь утра — если уж в десять выглядел совершенно бодрым, отчего и приветствовал меня громким голосом.

— П-п-п-ривет, — вскричал он (он несколько заикался). Я давно подозревал, что заикался он исключительно для художественного эффекта, к которому примешивалась хитрость — растягивая фразы, он заставлял в них вслушиваться, запоминать. И его заодно. Позиционировался он как художник, точнее его род жизни определить было трудно, поскольку он вроде бы занимался всеми видами отрасли. Итак, он сказал:

— П-п-п-ривет. А у меня холодно, страсть. Согреться выскочил.

Он жил в сквоте, в двух домах отсюда. Там была небольшая арт-колония, постепенно усыхающая, но пока еще живая. Чуть ли не последний, наверное, сквот на свете.

— Б-б-б-лин, — добавил он, принеся за мой столик свой чай. — И еще такая напасть, не понимаю почему… вот указательный палец болит, левой руки, — который мне и продемонстрировал, совершенно нетронутый и гладкий. — Ничего не понимаю, такое ощущение, как будто из него кровь на анализ брали. Знаешь, такой трубочкой-пистолетиком — тюк и он тебя дырявит, отсасывают. А потом такая боль внутренняя. А ты все куришь и это вредно.

— А что это у вас холодно? Летом-то?

— В-в-в-от, понимаешь, в том и история. Тебе как историографу этой местности это точно будет интересно.

— С чего это я историограф? — я опешил, потому что почти поверил в то, что меня им кто-то назначил, а я и не знал. Провел он меня, да.

— А теперь будешь, потому что случайно я бы э-т-т-их слов не с-с-сказал. Ну вот, слушай, начали мы зачем-то вчера стенки простукивать. Клад что ли решили искать. Всю квартиру простукали, и, представляешь, в моей комнатенке как раз как-то неправильно отвечает. Я им говорю, мало ли там, кирпич неправильно положили, схалтурили. А они ни в какую, давай долбить! Ломик даже нашли, раздолбили.

— Ну и?

— Что "ну и"? Я заинтересованности в тебе жду, а ты "ну и"…

— Заинтересован я, заинтересован.

— Нет, ты с-с-скажи, что б-б-будешь историографом, т-т-тогда расскажу, потому что нас всех нужно увековечить. А то еще получится, что мы зря жили.

— Буду, буду, — согласился я, странным образом осознав, что и в самом деле — отчего бы и не увековечить?

Мало того, пойду сейчас домой и вместо того, чтобы тюкать положенную на сегодня половину листа перевода дамского романа "Горячее лоно страсти", мисс… англичанки какой-то, запишу все, что произошло накануне этой встречи, — начиная со вчерашнего мальчика, и непременно расскажу, зачем мы тут все находимся.

— Так заинтересован ты или нет? — продолжал искажаться Башилов. Впрочем, кажется, он поверил в мою искренность. — Да, вижу, что заинтересован. Так вот, там, в стене, теперь дыра. И в дырке обнаружились эти, как их… ну как гарнитуры шрифтов. Как это называлось, когда они были свинцовыми?

— Литеры?

— Или не литеры. То есть литеры, но какое-то еще слово, кажется, было. А еще номера какой-то газетки, желтые такие. "Голос подполья" называется. Хотя какое к чер-рту лодполье, квартира же на третьем этаже.

— А про что?

— Да хр-р-рен знает… социки какие-то дореволюционные. Наши, понятно, тут же все повелись натом, что подполье. Но это не важно, главное — теперь оттуда дует. Сильно дует и не просто так, а какой-то холодной сыростью. Ты не знаешь, где взять цемент?

Словом, допили мы чай и отправились к нему.

Сквот, дом № 42

Сквот, надо отметить, почти подыхал. На капремонт дом должны были поставить давным-давно, но как-то не собрались — длящиеся последствия кризиса, надо полагать. Да и ума хватало не отключать зимой отопление и электричество летом. Как-никак, наличие людей в доме хотя бы отчасти оберегало здание от полного устранения из пейзажа.

Там было примерно так: первый этаж насовсем забит, на втором жили две старушки, кажется, именно из-за них сквотовская история и возникла — не переселить их было никак, а насильственными методами жилуправа воспользоваться не хотела. Третий и четвертый и пятый этажи были заселены кем попало. Это все по вертикали одного подъезда, поскольку второй был уже бесповоротно раскурочен, там даже начали реконструкцию, в результате которой лестницы не стало. Можно, впрочем, было позабавляться, добираясь до чердака по кускам лестничных маршей, кое-где остававшихся прилепленными к стенам.

Сквотовская квартира Башилова состояла из комнат пяти—шести — там был длинный коридор и какие-то двери в разные стороны. Когда я бывал у них в гостях, то выяснением географии помещения особенно не занимался, кухня там большая, там обычно и сидели. Там даже газовая плита работала, покореженная, разумеется. Все ли помещения квартиры были заселены — понять было нельзя, отчего-то казалось, что народу тут осталось мало.

— Вот ты мне скажи, — решил уязвить его я, потому что не выспался. — Какие нынче сквоты? В сквотах обычно художники селятся, красками все мажут. А какие теперь художники, потому что кто ж теперь картины рисует, когда все либо строят объекты, или акции устраивают? Получается, просто притон у тебя?

— Н-н-ну, ты скажешь, — возмутился он. — Да хотя бы и акции. К ним, по-твоему, не надо готовиться, рассуждая о духовном долгими вечерами? А и хоть бы и притон, что ж. Трудно людям, вот они друг к другу и жмутся.

Тем временем мы достигли его комнаты. В самом деле — в стенке имелась свежая дыра, на полу валялись кирпичные осколки.

Судя по находке, дому не повезло — нашли бы эту пачку прокламаций лет пятнадцать назад, у дома был бы шанс если и не прославиться, но на определенное внимание со стороны жэка он бы рассчитывать мог. А теперь — что ж, вот, Башилову дырку заделывать. Но литеры были и в самом деле довольно красивы. Собственно, буквы как буквы.

Мы постояли, порассматривали литеры и дырку.

— Слушай, — спросил я его, — ты никогда не обращал внимания на дом 15?

— Эт-т-то который? Который за трамвайными путями, примерно второй по счету?

— Третий.

— Н-н-ну есть такой дом. Там еще цветочный магазин внизу. Я там Олечке однажды лилию покупал. И что?

— Дом ни при чем, там один тип живет — Бармалеем зовут. Невысокий, с пузом и бородой. Изнуренный жизнью.

Башилов задумался. Как художник он должен был знать этого типа, потому что прямая обязанность художника состоит в замечании всех фактур, существующих на свете, и быстрой их оценке. Тем более живущих неподалеку. Что и составляет — быстрая их оценка, не говоря уже о внутреннем знании — главную причину страданий любого мастера искусств.

— Да, помню. Он еще осенью, уже к холодам ближе, в таком рыжем плаще ходит, кожаном. Я все время, как его увижу, такой же хочу. А кто он такой — не знаю. Ладно, если увижу, заинтересуюсь им подробнее. А пока я пойду цемент искать, а то воспаление легких получу.

— Плащ? — удивился я. — Ты ж либо в белом, либо в черном ходишь, куда тебе рыжий?

Он в самом деле ходил либо так, либо этак. Сейчас — в первом варианте. Учитывая то, что стрижен он был не то чтобы под ноль, но имел на голове слабый ежик миллиметра в полтора, зрелище было даже и мистическое.

— Зато теплый, наверное, — сказал он и стал искать под кроватью какой-нибудь пакет, чтобы принести в нем цемент.

А я пошел записывать то, что уже произошло: учитывая, что теперь я сделался историографом. Или был назначен.

Дома, дом № 2

Расписав все, что было написано до этого момента, — то есть именно то, что вы только что прочли, — я понял, что описание улицы удалось не вполне. Надо как-то отчуждаться от нее, с тем, чтобы убрать привязки, известные только здешнему человеку, и, напротив, старательно описать то, что для себя самого не являлось ни тайной, ни новизной.

Ну вот, скажем, противоположная сторона улицы: где кафе, сквот и дома с 25 по 50, — она держала себя не то чтобы высокомернее, но как-то демонстрируя то, что она другая, лучше. В самом деле, территориально она была ближе к центру, так что основания для гордости у нее были хотя бы такие.

Раз уж она находилась ближе к центру, то ее обитатели — из работоспособных — ездили на работу в центр, что лишало округу их присутствия. Тем более что с той стороны как раз была остановка трамвая в сторону центра. Наверное, большинство из них в школьный двор никогда не заходило— ну, кроме тех, кто там учился. Впрочем, кто ж из местных в ней не учился.

Исторический экскурс — как тут бывало до революции, во время войны, развитого социализма и так далее — опустим: надеюсь, он всплывет сам, добавив этой истории дополнительные глубину и ясность. Между тем, ручаюсь, улица была замечательна. Тут, говорят, однажды даже видели категорический императив, прошмыгнувший в дом номер 18, а во дворе дома 31 как-то раз даже и звездное небо над нами.

Вообще, о себе. Я переводчик, отчего идея историографировать данное пространство оказалась мне не чужда. Потому что ну какой я переводчик — хреновый. Я не Октавио Паса перевожу, не тех, кто действительно пишет, а всякую херню. В данный, например, исторический момент я тяжело начинал перевод романа под названием "Упоение страстью" — так, во всяком случае, он был выставлен в договоре. Аж под 20 листов, оплата соответствует качеству текста, зато переводить можно не заглядывая в словарь. С английского, конечно. Кроме того, отсебятина—с целью приближения к духовному складу нового быдла — только приветствовалась. Но это не стенания и не печаль о мутно проходящей жизни, потому что это просто работа, а с буквами не так и грязно возиться.

Квартира моя выглядела хотя и бедно, зато была чистой. Потому хотя бы, что нет ничего лучше в процессе перевода, как отвлечься от него и заняться тем, что под рукой. Ну, а работал я дома, так что можно было постоянно заниматься его улучшением. Так что бытовые проблемы меня, как холостяка, не мучили. Кроме того — свобода. В пределах заказа жизнь можно было устраивать как хочешь и просыпаться можно именно тогда, когда это имело смысл с точки зрения производительности труда. То есть хоть работа и была мурой, но ведь главное — устроить жизнь по своему усмотрению. А это практически получилось, потому что на жизнь денег хватало — тем более что когда большую часть времени проводишь дома, то оно как-то дешевле выходит. Каши, например, варить можно. Вдобавок мне повезло, поскольку никаких особенных идей насчет какой-то карьеры, да и тяги к писательству как к таковому я вовсе не испытывал. В переводчики, по правде, меня практически насильно затолкал один из приятелей — первым в девяностые годы откопавший сию жилу.

Словом, пора было садиться за ежедневную порцию "Логова страсти", и я, даже в некотором романтическом рассеянии, приступил: "Энн знала, что ее представления о Джоне могли оказаться не вполне правомерными, учитывая вдобавок ту естественную разницу, которая всегда существует между профессиональным технократом средних лет и ею, молодой женщиной, только еще входящей в круг действительно серьезных представителей жизни".

То есть имелось в виду, что она перла в какую-то карьерную тусовку (в каком-то страховом обществе пристроилась: блин, что я знаю про страховщиков?), то есть с видами на карьеру, а не просто так, побаловаться. По сути, имело место произведение на социально значимую тему. Но плохо, что действие происходило в Лондоне, где я не был никогда, не говоря уже о том, что через пару страниц все они, несомненно, займутся исключительно интимными переживаниями, совокупляясь, а это переводить трудно, слова там все время одни и те же.

К концу дня я благополучно перевел первую главу, в которой описывался долгий путь главного героя в машине по тому же Лондону, будь он неладен, — я даже по оплошности не сообразил, что это Лондон с левосторонним движением, так что руль у машины был поставлен не там, где ему полагалось, — из за этого я полчаса не мог понять одну из сцен. Вся эта байда займет у меня оставшееся лето и начало осени. С летними отпусками в такой профессии проблема имелась. Что-то к тому же никак не давало полностью въехать в работу — что ли интонационная неопределенность, название никак не удавалось подобрать: "Укус страсти", может быть? Аллитерация опять же, на обложке это красиво выглядит…

Я с полчаса перебирал названия, махнул рукой и, сообразив, что на улице начинается воскресный вечер, решил пойти к приятельнице — у нее-то сегодня был выходной.

Дом № 24

Приятельница жила в доме № 23, Галкина ее фамилия была. В гости я к ней ходил часто, ее дом стоял на моей стороне улицы и точно так же, как мой — за дом до торца улицы. Там, за домом № 24, в котором не было уже решительно ничего замечательного (двухэтажный, деревянный что ли, почерневший), начиналась промышленная полоса отчуждения в лице бетонного забора, за которым имела место быть железная дорога. Так вот, чтобы, разделаться в данной точке с общим описанием — а я, несомненно, так или иначе, но опишу в подробностях все 50 домов данной улицы, — сообщаю: в доме № 24 не было решительно ничего интересного, в доме № 23 — практически тоже, не считая приятельницы.

Так что даже непонятно, зачем он вообще существовал на свете. То есть — в этом удивлении, несомненно, и кроется обоснование его существования. Он был совершенно гладким, бежевого какого-то цвета. В первом этаже был магазин, когда-то давно — тканей. Был закрыт в ранние кооперативные времена. Вообще, дом с виду был настолько гладок, что его фасад казался брандмауэром — потому что даже окна каким-то странным образом не нарушали его гладкость. От его наличия на свете было как-то тревожно.

Там, где улица утыкалась в бетонный забор, можно было найти дыру и выйти к железным путям. Смысла в этом было мало, хотя в принципе можно было загорать в лопухах и лебеде, глядя на виднеющуюся примерно в километре тюрьму — по ту сторону рельсов, направо. Возле тюрьмы, разумеется, было кладбище, на котором давно уже никого не хоронили.

А непосредственно по другую сторону путей на длинном сером бетонном заборе промышленного назначения громадными синими буквами, даже отчасти старательно было выведено: "ШИНОМО". "Шиномонтаж", понятно, но все равно ведь хорошо.

Дом № 24, квартира № 26, Галкина

Хозяйка выглядела заспанной. Одета была в джинсы и майку желтого цвета с надписью "Ходят тут всякие. И это — хорошо", такие майки делали в 1999 году, в пору PR-акций в пользу СПС на мэрских выборах. Маечка за год еще не вполне обтрепалась, но сквозь нее проглядывали соски: Галкина все время мерзла.

Ей было двадцать с небольшим, была она складно тоща. Несмотря на то что подростком она не выглядела, у нее сохранялось какое-то чуть недоделанное женское тело. Что ли не полностью задействованное в жизни, какая та предписывается женскому полу. Даже казалось, что у нее — непонятно где — зашит некий шарик или ампула. Такая, что если ее раздавить или же когда оболочка все-таки рассосется сама, то жидкость, в ней содержавшаяся, изменит ее всю, сделав барышню что ли сочнее, и приблизит ее тело к обычным привычкам и радостям. Причем этот пузырек-ампула явно не был связан с какими-нибудь родами и вообще физиологией, ну а девицей в медицинском смысле она была вряд ли.

Если подойти к делу художественно, то можно было бы сказать, что в ее мозгу присутствовала некоторая фамильная деревенька, затерянная в пространствах Внутренней Монголии. То есть вот этим она брала: будто новенькая пришла в твой класс. Ну и скрытной была в крайней степени. Словом, вполне аутичная. С чем боролась: например, цветом волос она была ярко-рыжей, стрижена почти коротко. Возможно, цвет и стрижка были направлены против аутичности, если бы я знал, что это такое.

Квартира была на шестом этаже, под крышей и, конечно, без лифта. Одна из комнат была заперта, там хранился хозяйский хлам. В ее комнате было пусто, какой-то низкий диван, шкаф, некоторое количество хозяйских стульев, составленных в ряд возле стены, и телевизор, тоже хозяйский, "Рубин", из всех цветов предпочитавший зеленый. Окна комнаты выходили во двор, кухни — в сторону улицы. На кухне мы чаще и сидели, поскольку что бы мы могли делать в комнате? Лежать мы друг с другом не лежали, разве что иногда смотрели там телевизор. Словом, не квартира, а как раз деревенька во Внутренней Монголии.

К тому же на самом деле ее фамилия была Галчинская, а не Галкина. На вопрос о том, имеет ли она отношение к поэту Галчинскому, ответила, что явно не имеет, во всяком случае, его не знает — в самом деле не знала. Но полькой отчасти была, на уровне фамилии и некоторых свойственных этой нации черт — как то обостренная брезгливость, высокомерие и чрезмерное в наших обстоятельствах эстетическое отношение к действительности. Утверждать не стану, но она, пожалуй, была бы уместна где-нибудь там, в Варшаве-Кракове, пробегая по Маршалковской. Но там она еще не была, польского, конечно, не знала — несмотря на явные особенности ее выговора: не с акцентом, конечно, но с явно поляцкими пришепелявливаниями, с почти "в" вместо "л" в некоторых словах и прочими едва слышными сдвигами. Как уж генетически унаследованные лицевые мускулы производят акцент— полная загадка… Поэт же Галчинский ей потом понравился. Хотя как, собственно, может понравиться Галчинский — а ей даже "Заговоренные дрожки" понравились, причем при полном отсутствии пиетета перед Бродским, их переведшим.

Я с преувеличениями рассказал ей о том, в какую авантюру вляпался: вместо того чтобы переводить "Жгучее лоно" (этот вариант названия казался мне теперь более адекватным), я занимаюсь бог весть чем. История про историографа, про таинственного Бармалея и пропавшую собаку, а также человека, читавшего за закрытой дверью про глухонемых демонов, ее заинтересовала.

— Непременно напиши и обо мне, — сказала она. — Только не так чтобы обо мне, а сделай меня, — она задумалась, почесала нос, — скажем, проституткой.

— Ну ты представь себе, что ж такое: сделать тебя проституткой? — изумился я.

— Для интереса, — пояснила она. — Я прочитаю и узнаю про себя что-нибудь новое.

— Да мне-то все равно кем тебя представить. Но какой смысл — что, тут, на этой улице, проституткой?

— Ну… отчего бы не на этой?