Тайны Питтсбурга

Артур и Джейн дошли до описания того, как в закусочной для дальнобойщиков слепая официантка, ощупав дрожащими пятнистыми пальцами лоб и нос Кливленда, признала в нем Октавиана, светящегося инопланетянина, который любил ее несколько лет назад, а потом вернулся в собственный мир, оставив ее слепой и одинокой с удивительно умным и уродливым младенцем на руках.

— С Кливлендом всегда происходит что-нибудь в этом роде, — сказал Артур.

И тут в темную комнату влетел Мохаммед с криками: «Граф! Граф!»

— Граф, — отозвался слегка нахмурившийся Артур.[11]

— Друг мой, — почти искренне говорил Мохаммед. — Мой дорогой друг, мой потрясающий друг, граф Артур! Скажи же мне, что я могу для тебя сделать? И есть ли что-либо на этом свете, чего я для тебя не сделаю, друг мой?

Он пошатывался, на груди его расплылось пятно от виски. Мне показалось, что эти наигранные изъявления дружбы будут восприняты как пьяный бред, но Леконт смотрел на него молча, смотрел в его припухшие глаза, пока взвешенный и хорошо обдуманный ответ силился прорваться сквозь плотно сомкнутые губы.

— Артур! Ты только скажи! Только скажи! Все, что угодно!

— Ты можешь кое-что для меня сделать. Держись подальше от Ричарда.

Только что вокруг звенело и грохотало веселье, и вдруг все замерло. Резкое замечание полыхнуло вспышкой и сошло на нет, схлопнулось в какую-то ослепительно белую долю секунды. Казалось, воздух между Артуром и Момо рассекло со свистом лезвие топора. Артур немедленно покраснел и внешне устыдился того, что позволил себе сказать лишнее.

Рука Мохаммеда, которую тот собирался протянуть Артуру для пожатия, безвольно повисла, будто лишившись мышечной силы. Он с трудом переборол изумление, чему немало помогла хмельная легкость в голове, улыбнулся мне, потом Джейн.

— Джейн, — произнес он. — Скажи ему, что у меня с Ричардом все в порядке, и вообще, у меня все в порядке. А у него нет права собственности на все и всех, как ему кажется. Ты это ему обязательно скажи.

— Пойдем на улицу, — предложила мне Джейн. — Я знаю, как заставить залаять всех собак в округе.

— Ну ладно, — буркнул Мохаммед. — Тогда на этом и закончим. До встречи. — И он отправился в темную безбрежность гостиной, где исчез в густой пульсирующей музыке.

— Артур, а Ричард это… — начал я.

— Давай не будем об этом, — прервал меня он.

Джейн приблизила влажные губы почти к самому моему уху и зашептала, заставив зашевелиться все волоски на моем теле:

— Ричард — двоюродный брат Кливленда.

— Ах Кливленда! — отозвался я. Мне показалось, что вокруг меня Эйфелевой конструкцией все выше и выше воздвигаются переплетения любовных связей. Неужели всех их что-то соединяет? Между Артуром и Ричардом что-то есть? Я посмотрел на Артура. Тот потупился, устремив взгляд в холодную желто-пенистую пластиковую чашу горького сожаления. Волосы занавесили лицо, скрыв от меня его не слишком рельефный профиль и спрятав глаз.

— Тема, — тихо произнесла Джейн мне на ухо, словно расстегивая огромную молнию внутри меня.

Я схватил ее твердую руку:

— Какая тема?

— Смени тему.

— Слушай, Артур, — заговорил я. — Ты мне так и не рассказал о ребенке той официантки. Он правда родился от Кливленда? И так же хорош собой, как отец, с тем же неповторимым чувством юмора?

Мысль о Кливленде оживила и увлекла Артура, и следующие несколько минут я слушал, как безрассудный Кливленд, путешествующий автостопом, добирался к горе Рашмор[12] через массив Блэк-Хиллс в пикапе минера, который удрал в самоволку с полным грузом тринитротолуола и пластиковой взрывчатки. Артур так смеялся, что на глаза его навернулись слезы.

Позже, где-то на излете долгого, тягуче-темного и шумного вечера, я оглянулся, будто впервые за много часов увидев, что происходит вокруг меня.

— Кливленд, — сказал я.

Поле моего зрения и восприятия совершенно расплылось по краям, и эти края сближались с каждым новым глотком выпивки, пока два лица, Джейн и Артура, почему-то пугающе похожие, не заполнили невыносимо отчетливый и узкий центр всего и бормотали, бормотали… Я хотел Джейн, хотел тишины, хотел просто остановиться. Поэтому встал, что само по себе было равносильно подвигу, и вышел на улицу, чтобы трижды шлепнуть себя по щекам.

Кливленд, Кливленд, Кливленд! Они не говорили ни о чем другом, кроме его подвигов. Кливленд съезжает на лошади в бассейн; становится соавтором книги о бейсболе в возрасте тринадцати лет; подбирает проститутку, чтобы отправиться с нею в церковь на венчание кузины; живет на заброшенном чердаке где-то в Филадельфии и возвращается в Питтсбург спустя шесть месяцев абсолютного молчания с парой непристойных татуировок и остроумным полноразмерным научным трудом о тараканах, с которыми он делил жилище.

Мне показалось, что для Артура и Джейн Кливленд воспаряет — или воспарял — столь же высоко над их одинаковыми светловолосыми головами, сколь высоко они парили надо мной. Только что-то случилось, и Кливленд пал — или был на пути к падению, — увлекая их вслед за собой. Прямо этого не было сказано, но в их рассказах сквозила мысль, что великая эпоха, время, когда Артур и Кливленд были вместе и лучше всех, давно и безвозвратно миновало. «Приехали», — подумал я, потому что чувствовал себя дерьмово в первое лето своей взрослой жизни; все было беспросветно и неправильно, а они говорили мне, что я явился слишком поздно и пропустил самое интересное.

Я собирался вернуться в желтый уют заднего двора, но хмель и незнание дома вывели меня сквозь незнакомые комнаты к другому, ярко освещенному, краю огромного газона, ввергнув в состояние «зеленого шока». В воде тихо разговаривала пара пловцов. Юноша мягко уговаривал девушку заняться тем, для чего пришло время. Пришло и, похоже, давно ушло. Я не слышал их слов, но категоричность отказа девушки была ясна и очень знакома. Дальше будет обида, молчание и быстрый плеск воды.

Кто-то тронул меня за локоть. Я обернулся.

— Привет, — сказал Артур.

— Решил немного проветриться, — сообщил я. — Похоже, слишком долго сидел в духоте. И много пил.

— Ты любишь танцевать? Хотел бы пойти на дискотеку?

Я задумался о том, что он имеет в виду. Мне не очень хотелось идти на танцы, по большей части потому, что я никогда не ходил на танцы. Клер не танцевала. Но в его тоне, да и во всей идее было нечто меня напугавшее.

— Конечно, — ответил я. — Конечно, я люблю танцевать.

— Хорошо. В Ист-Либерти есть клуб. Это недалеко.

— Да?

— Только это гей-клуб.

— О-о…

Видите ли, в старших классах я какое-то время мучился сомнениями насчет своей ориентации. Эти полгода стали болезненным пиком нескольких лет непопулярности среди ровесников и отсутствия подружки. По ночам, ворочаясь в кровати, я пытался спокойно осознать как факт свою гомосексуальность и необходимость с ней смириться. Раздевалка стала для меня пыточной, полной выставленных напоказ мужских гениталий, будто бы упрекавших меня и насмехавшихся над моей неспособностью не смотреть на них. Этот беглый взгляд всегда длился ничтожную долю секунды, но я считал его унизительным проявлением своей извращенности. Разрываясь на части от типичного для четырнадцатилетнего подростка желания, я пытался перевести его на всех знакомых мне мальчиков по очереди, чтобы найти выход своей извращенной, тайной сексуальной озабоченности, которая обрекала меня на разочарование. Все эти попытки без исключения вызывали у меня гнев, если не омерзение.

С появлением Джулии Лефковиц кризису самооценки был положен конец. После Джулии была ее сестра, потом Шарон Хорн, и малышка Роуз Фэгэн, и Дженифер Шеффер. Но я никогда не забуду период глубинных сексуальных сомнений. Время от времени мне встречались потрясающие мужчины, которым удавалось поколебать, правда незначительно, фундаментальные истины, заложенные во мне Джулией Лефковиц, и на миг я задавался вопросом, какая прихоть судьбы привела меня к мысли, что я не гомосексуалист.

Я посмотрел на Артура. На его щеке пробивалась бледная золотистая щетина, яркое розовое пятно проступило на горле. Глаза были ясными, будто бы он и не пил. Во мне шевельнулось странное чувство. Оно потрепыхалось в груди, как черная летучая мышь, случайно залетевшая в дом, напугало меня на какое-то мгновение, а затем исчезло.

— Вряд ли. Я гетеросексуал, Артур. Мне нравятся девушки.

Он улыбнулся своей дипломатичной улыбкой:

— Все так говорят, — и потянулся ко мне, почти коснувшись моих волос. Я отпрянул от его руки. — Ладно, ты — гетеросексуал.

Мне показалось, что я только что прошел или завалил некое испытание.

— Но мы же можем быть друзьями?

— Увидишь, — сказал он, развернулся на каблуках и пошел по направлению к дому.

За этот долгий вечер у Рири даже предметы претерпевали странные превращения: тонкая атласная сумочка девушки стала трофеем, разорванным пополам двумя парнями в приступе ярости. Лампа-репеллент сделалась накопителем крылышек насекомых, осыпаемым ругательствами, и была снесена с места и в запале выброшена прочь. Голубой бассейн, который в начале вечера соответствовал всеобщему представлению о роскошном досуге состоятельных людей, теперь пестрел всеми цветами радуги, включая разнообразные оттенки зелени, и был почти пуст. Я провел весь вечер в сладком, тягучем полумраке, в веселой компании, а моя рубашка оказалась почти снятой еще на полпути к бассейну.

4. Фабрика по Производству Облаков

Самым худшим моим кошмаром был тоскливый сон о том, что я прихожу в какое-то пустое место, где ничего не происходит и все двигается умопомрачительно медленно. Я просыпался уставшим, с размытыми обрывочными воспоминаниями, которые никак не могли служить оправданием навязчивому страху, наполнявшему мой сон. Я помнил низкое гудение электрических часов, бесцельно слоняющуюся гончую-альбиноса, чей-то голос, непрерывно объявляющий через динамики об отправлении какого-то транспорта. В то лето моя работа была как раз похожа на такой сон. Я хотел устроиться в настоящую старомодную книжную лавку, где витает дух настоящей литературы, смешиваясь с дыханием Питтсбурга, которое врывается в открытые двери. Вместо этого я поступил в магазин «Бордуок букс».

«Бордуок» входил в торговую сеть, которая специализировалась на продаже книг по низким ценам. Здесь господствовал стиль супермаркета: гигантомания, кричащие краски, сочетание мрачности и вопиющей безвкусицы, непременно сопутствующее малодоходной торговле. Этот магазин с длинными белыми рядами витрин и огромными, как мегалиты, штабелями уцененных триллеров и самоучителей был организован так, будто его владельцы намеревались продавать колбасный фарш или товары для ухода за лужайками, но недобросовестный оптовик смешал все их планы. Я представлял себе, как хозяева, начинавшие свой бизнес с киоска почтовых открыток и сувениров в каком-нибудь прибрежном городке, в изумлении разводят руками: «Что нам теперь делать со всеми этими чертовыми книгами?» Хорошей книгой им представлялось пухлое издание карманного формата в мягкой, бумажной обложке, которое легко помещается в пляжную сумку и не требует к себе особого внимания.

Серьезная литература была втиснута в крохотную малодоступную нишу между тематическими отделами, посвященными войне и хозяйственным товарам. Из всех работавших в магазине людей, в большинстве своем страдавших избыточным весом и лелеявших мечту стать фельдшерами, я единственный был удивлен тем, что «Бордуок» торгует комментариями серии «Монарх ноутс» к произведениям типа «Тристрама Шенди»,[13] которых здесь не имеется в продаже. Я был обречен проводить летние дни в ошалении от кондиционеров, без единой мысли в голове, томясь в ожидании вечера. Лето начиналось после ужина. Работа меня нисколько не интересовала.

Как-то ранним вечером в начале июня, через несколько дней после вечеринки у Рири, я обнаружил, что истек срок аренды квартиры, в которой я жил с Клер. Я закрыл за собой стеклянную дверь «Бордуок», попрощался с Гилом Фриком, поморщился под натиском одуряющей духоты, которая обрушилась на меня, как только я вышел на улицу, и со всем своим скарбом и пакетом продовольствия на коленях поехал на автобусе в свое новое жилище. Оно находилось на Террасе.

Когда-то много лет назад Терраса считалась весьма фешенебельным районом. Подкова из огромных однотипных кирпичных домов заключала в себе длинный, поросший травой склон. Она еще по-прежнему хранила налет изысканности, привлекавшей сюда семьи со слугами в ливреях. Последнее обстоятельство стало мне известно благодаря тому, что квартирка, где я поселился, — маленькие комнатушки над гаражами, позади главных зданий, — когда-то служила жилищем для гувернантки или шофера. С соседями у меня не нашлось ничего общего: вокруг жили старик, дети и их родители.

Поставив коричневую сумку на пол возле пары коробок с останками моей прошлой жизни, я вышел на улицу, чтобы отдохнуть и покурить. Я стоял на самой верхней из двадцати шести растрескавшихся бетонных ступенек, ведущих к моей двери. Слева простиралась сама Терраса, бегали дети и счастливые шнауцеры. Справа и прямо передо мной располагались лабиринты гимнастических залов и гаражей. Некоторые не имели дверей, и в открытых проемах виднелись лыжи и автомобили. Над всеми гаражами размещались квартиры, похожие на мою. На веревках в окнах сохли ползунки, сквозь сетки на дверях прорывалась музыка всевозможных стилей. Жара была самым значительным событием дня. Из-за вечернего солнцепека скрипели и постанывали многочисленные машины и нагрелся металлический поручень. Теплый ветер нес кухонные ароматы и птичьи трели. Он легко коснулся моего вспотевшего лица, и от этого прикосновения у меня по рукам пробежали мурашки. Появилась эрекция. Я засмеялся и терпеливо стал ждать, пока она спадет. Четыре года беззаботной дружбы с Питтсбургом неожиданно превратились в неистовое возбуждение и любовь. Я обхватил плечи руками.

На следующий день у меня был выходной, и я уже знал, как его проведу. Я зашел в Хиллмановскую библиотеку, в майке без рукавов и шикарных солнцезащитных очках, готовый к обеду с Артуром. Летний семестр уже начался, но ко мне это не имело никакого отношения. В библиотеке было довольно много студентов в шортах, старающихся изо всех сил усидеть на своих стульях и понять хоть что-нибудь из того, что они читали. Артур заполнял формуляры заявок на книги в комнате, выходящей в тот же самый коридор, где обитала Девушка за Решеткой, и, для того чтобы к нему попасть, мне пришлось пройти мимо пресловутого зарешеченного окна. Девушка была на месте. Я медленно приблизился, радуясь тому, что обут в мягкие мокасины, а не туфли со скрипом. Она была занята своими книгами, и я сумел хорошенько ее рассмотреть.

Сегодня она была одета во что-то многослойное, красного и белого цветов: футболки, юбки и великое множество платков и браслетов. Ее рыжевато-коричневые волосы были аккуратно уложены на манер сороковых: длинная челка, зачесанная на одну сторону, частично скрывала склоненный профиль. Она выглядела сосредоточенной и не слышала моих шагов. Я проскользнул мимо нее и направился дальше по коридору к отделу, где работал Артур. Я помнил о том, что Артур назвал девицу «панком», но ее манера поведения и аккуратность явно говорили о другом. Она ничем не походила на панка или хотела подчеркнуть эту свою непохожесть традиционной женственностью, непременными розовым лаком для ногтей и ленточками. Я задумался о том, кто же она такая, если не панк.

Артур уже приготовил свой пакет с обедом и, как только я вошел, быстро отметил закладкой то место, которое переписывал.

— Привет, — сказал он. — Ты готов? Видел Флокс?

— Привет. Да, видел. Флокс, ха-ха! Ну и имечко!

— Знаешь, ты ей определенно нравишься. Так что смотри будь осторожнее.

— В каком смысле? Откуда ты знаешь? Что она сказала?

— Ладно, пошли поедим. Я расскажу тебе по дороге. До свидания, Эвелин… Ох, Эвелин, прошу прощения! Это мой друг, Арт Бехштейн. Арт, это — Эвелин Маскьярелли.

Эвелин оказалась одной из его сотрудниц, вернее, начальницей. Хрупкая старушка, которая провела всю свою жизнь в стенах Хиллмановской библиотеки и, как позже рассказал мне Артур, пылала к нему нежной страстью. Я подошел к ней, пожал протянутую руку, ощущая уместность такого официального представления. Оно давало мне возможность самому выбрать, кем и каким я хочу перед ней предстать. И я решил явиться в образе молодого и блестящего интеллектуала, бодрого от солнечных лучей Мира по Ту Сторону Стены и обладающего свободой в любую минуту снова в него вернуться, которой она лишена. После короткого пожатия ее маленькой влажной ручки и демонстрации всех моих роскошных зубов мы вежливо попрощались и ушли.

По пути к выходу мы, разумеется, столкнулись с Флокс, которая пила из фонтанчика в холле. Ей пришлось прижать к груди руку, чтобы вся амуниция, которую она носила на своей шее, не угодила под фонтанную струю, когда она наклонялась.

— Флокс, — произнес Артур чуть насмешливо, — я хотел бы тебя кое с кем познакомить.

Она выпрямилась и повернулась к нам лицом. Ее глаза, едва видимые среди волос и ленточек, показались мне умопомрачительно голубыми. И эти голубые глаза расширились, узрев меня. Я ощутил себя голым из-за своих открытых рук. У нее было продолговатое лицо, гладкая кожа и чистый широкий лоб. Несомненно красивая, она выглядела как-то странно, неправильно. В ней все было слишком: слишком голубые глаза чересчур пристально разглядывали слишком красные колготки, которые были на ней надеты. Казалось, она тщательно изучила секреты создания красоты по-американски, только с какой-то странной точки зрения, откуда-то издалека, а потом старательно их применила для создания своего образа, перестаравшись в деталях. Дебютантка с другой планеты.

— Арт Бехштейн, знакомься, это — Флокс, — тем временем продолжал Артур. — Прошу прощения, Флокс, но я не знаю твоей фамилии. Это мой друг Арт. Он просто замечательный человек, — неожиданно добавил он.

Внезапно под давлением его странной похвалы и ее внимания я почувствовал себя обязанным сделать что-то особенное, но мне этого не хотелось. Наоборот, я желал скрыться в недрах коридора, спрятаться за массивной роговой оправой очков и тяжелым пальто и только потом выйти снова. Но на этот раз — содрогаясь от приступов метеоризма и гротескных тиков.

Флокс так и не произнесла ни слова. Она стояла, опустив руки вдоль тела, чуть согнув их в запястьях и распрямив пальцы. Классическая поза, к которой непременно полагалась сентиментальная мелодия, лучше всего в исполнении струнного оркестра, и комментарий: «Момент, о котором мечтает каждая девушка». Она не сводила с меня глаз в течение еще двух долгих секунд.

— Привет, Арт, — произнесла она наконец. — Никак не могу поверить, что вы знакомы. В смысле, что Артур знает нас обоих. Как поживаешь?

— Замечательно, благодарю. А ты?

— Хорошо. Я… Артур говорил, что ты не местный.

— Правда? — Я посмотрел на Артура, который задумчиво разглядывал свои руки. — Да, я из Вашингтона. Хотя нет, я почти местный. Семья моей матери живет в Ньюкасле, — сказал я. — Мама умерла.

Ответом мне была сочувственная улыбка. Я снова посмотрел на Артура. Он, казалось, весь ушел в созерцание своих идеальных рук.

— Да, это случилось давно. А ты местная?

— А я — важная часть Питтсбурга, — произнесла она и впилась в меня голубыми глазищами. Возникла пауза.

— Так, — вмешался Артур. — Достаточно. — И он взял меня под локоть.

— Э-э… А ты еще… э-э… придешь в библиотеку? В смысле, зайдешь к Артуру? Вы идете на обед?

Артур тут же докторским тоном объяснил характер нашего рандеву, причину моего отсутствия на рабочем месте и потащил меня за собой, сославшись на досадную скоротечность обеденного времени и пообещав Флокс, что она обязательно увидится со мной снова. И мы вышли в ослепительно яркий полдень.

— Ух… — выдохнул я с облегчением. — Ну и странная девица. Какое, говоришь, у нее прозвище?

— Мау-Мау. Только эту кличку она носила, когда была панком. А теперь, как я понимаю, она у нас христианка.

— Я так и думал. Интересно, кем она станет в следующем воплощении?

— Джоан Кроуфорд,[14] — ответил он.

Я ни разу не слышал вразумительного объяснения того, как возник огромный провал, перекрытый в трех местах длинными стальными арочными пролетами, который превратил всю юго-восточную, оклендскую, часть Питтсбурга в настоящую пропасть. Между заносчиво выпяченной территорией Университета Карнеги-Меллона и уродливыми задворками Института Карнеги, маленькими церквушками, расположенными вдоль передней части Парквью и самого парка, раскинулась широкая сухая ложбина. В ней скрывались четыре главные достопримечательности: Потерянный Район, Фабрика по Производству Облаков, рельсы и невероятное количество хлама.

Именно оттуда, с места нашего почти секретного обеда, с верхней точки бетонной лестницы, десятью огромными маршами поднимающейся над дном каменного мешка, я впервые рассмотрел Потерянный Район. Передо мной раскинулись таинственные улочки и два ряда обветшалых зданий. Такую картину можно было наблюдать только сверху, и то если наблюдатель оказывался достаточно внимательным. За четыре года жизни в Питтсбурге я, кажется, пару раз видел это место, но не подозревал о существовании полдюжины древних лестниц, ведущих к нему и разбросанных по всей южной части Окленда. Мне также не приходило в голову, что здесь могут жить люди. Тут была даже школа и бейсбольная площадка; я видел крохотные детские фигурки, подбегающие к базам, на дне Питтсбурга.

Артур выбрал самую верхнюю ступеньку, где солнце грело нам спины и подсушивало листья салата на сэндвичах. Сидя в опасной близости от него возле здания Музея изобразительных искусств, на травянистом дне одной из сотен обрывистых окраин Окленда, я чувствовал себя очень неуютно. Я остро ощущал располагающую к интиму уединенность выбранного им места. Он вполне мог привести меня сюда для того, чтобы снова попытаться обсудить, скажем так, одну весьма деликатную тему. Я решил придерживаться выбранной прежде позиции, но, к сожалению, позиция моя состояла в том, что я был без ума от Артура Леконта. Я хотел быть таким, как он: пить, принимать, отвергать и доминировать. Я хотел его дикой дружбы с Кливлендом, чтобы высоко держать колдовское знамя того лета.

— Странное место они выбрали для жилья, — сказал я, махнув сэндвичем с сыром и ветчиной в сторону Потерянного Района.

— Ты когда-нибудь там был?

— Не-а. А ты?

— Да, конечно. Мы с Кливлендом раньше часто туда ходили. Прогуливали уроки. — И он кивнул в сторону, где, скорее всего, находилась Центральная католическая средняя школа. — Мы спускались туда. — Он показал маршрут рукой в бело-голубом полосатом рукаве. — Мимо музея, к Фабрике по Производству Облаков и вдоль свалки. Там, среди мусора и старых покрышек, раньше росла конопля.

— Какая Фабрика по Производству Облаков?

Он засмеялся, посмотрел на свои руки, потом взглянул вверх, как обычно стараясь избегать моих глаз и слегка краснея. Я никогда не встречал человека, который бы так часто заливался румянцем, а Артур к тому же и так обладал довольно здоровым цветом кожи.

— Ну да. Фабрика по Производству Облаков. Неужели ты сам этого не замечал? Когда идешь через мост Шинли-Парк в Окленд, то обязательно проходишь над Фабрикой по Производству Облаков. Мы раньше часто гадали, что же она производит. И почему из здания, стоящего возле железнодорожных путей, появляются роскошные облака, белые и чистые, как новые бейсбольные мячи. Мы с Кливлендом сбегали из школы, оттягивались, развязывали свои галстуки, а Фабрика партию за партией выпускала свежие, девственно чистые облака.