Законы Лужкова

Беседа летом 2001 года.

— Начиная с середины 90-х мне без конца задавали вопрос, хочу ли я, готовлюсь ли в президенты. Объясняя, почему не хочу, я старался, чтобы мне поверили. Теперь безразлично, верят или нет, но я по-прежнему говорю: нет, не собирался. А доказывать ничего не буду, все аргументы «против» уже привел. Или почти все.

— Почти? Поройтесь в остатках, Юрий Михайлович, а я пока напомню, что вы отвечали журналистам: «Я еще не все сделал в Москве», «Надо спросить москвичей, согласны ли они отпустить Лужкова», «Чем я вам не нравлюсь в мэрах?». Вот удачный, на мой взгляд, ответ: «Разве ТАМ хорошо?»

— Ну, это все ответы для прессы. А вот у меня в памяти остался разговор с Черномырдиным. Мы общались не то что простецки, но в общем-то без затей и хитростей. Ч. В. С. очень ревностно следил за моими планами и однажды напрямик спросил о том же, о чем спрашивали все, кому не лень. О президентских планах. И я ему стал объяснять: «Ты можешь просто так пойти в театр? Просто так съездить за границу? Одеться в джинсу и зайти в магазин? Выйти на сцену и устроить капустник? Нет. Тебе, премьеру, надо спросить разрешения. А я все это могу. Это моя свобода, она мне абсолютно необходима, и я ею очень дорожу».

Хочешь верь, хочешь нет, но я на самом деле не хотел быть президентом. Еще году в 95-м, когда рейтинг Ельцина стремительно катился вниз, жена спросила меня: «Ну что, собираешься?» — «Нет». Она облегченно вздохнула: «Даже не представляешь, какой камень ты у меня снял с души».

— А вот это очень интересно. И для многих, думаю, неожиданно. Не знаю, известно вам это или нет, но было устойчивое мнение, что именно Елена Николаевна убеждает вас вступить в борьбу за президентство. В общем-то ситуация типичная, мировая история знает тьму сюжетов о том, как любимая и любящая женщина подталкивала мужчину на самый верх, давала ему уверенность и силу. Ваша супруга, как говорят, человек азартный и честолюбивый. А роль первой леди разве не притягательна?

— Лена вполне довольна ролью первой леди Москвы. И она точно так же, как я, дорожит свободой. Вообще у нас много общих принципов, совпадающих взглядов на жизнь, на устройство семьи. Мы вместе десять лет, и я уверен, что наш брак не случайность.

— Известно, что Вы укрываете свою личную жизнь от сторонних взглядов. И все же — расскажите, как возникли ваши отношения с супругой.

— А никаких особых отношений не было.

— Но роман-то был?

— Какая же женитьба без романа. Но очень специфический роман, я бы сказал…

БЕРЕТЕ ВОЗРАСТ МУЖЧИНЫ, ДЕЛИТЕ ПОПОЛАМ…

Глава о том, как поддержка кооперативного движения может привести к сугубо индивидуальному счастью

— Лена работала в институте развития Москвы, в группе, которую придали исполкому Моссовета, чтобы отрабатывать проблемы кооперативного движения и индивидуальной трудовой деятельности. А я, в ту пору зампред исполкома, как раз получил поручение заняться этой темой. От нее отказывались все, бежали как от опасного участка. У нас вообще в Моссовете работа делилась на опасную и безопасную. Скажем, плодоовощной комплекс — этот участок считался не просто рискованным, а гибельным, там руководители дольше чем полгода не засиживались. Кооперативы по степени опасности приближались к базам. Это было абсолютно новое явление, которое вызвало неоднозначную реакцию в обществе. И к тем, кто курировал «индивидуалов», тоже относились сложно. Слишком шустро этим занимаешься — значит, имеешь свой интерес…

— Юрий Михайлович, побойтесь бога, это что, история любви?

— Ладно. Итак, в приданной мне группе работали шесть человек, Елена Николаевна Батурина была среди них. Поскольку прежние обязанности зампреда мне не сократили, мы начинали прием кооператоров после десяти вечера, и часто это дело затягивалось до двух-трех ночи. Работа была интересная, но на износ.

Конечно, по ходу дела я увидел потенциал сотрудников. Должен сказать, Лена выделялась. Выделялась точным знанием документов, сообразительностью, нестандартным мышлением. Но, кроме чисто служебных, никаких отношений у нас не было.

Я кооперативами перестал заниматься в середине 88-го года, когда на меня навесили еще и продовольственный комплекс. Начальству, видимо, показалось, что я слишком рьяно двигаю дело вперед. Уже была создана первая тысяча кооперативов, они набирали силу. И наверху решили передать вопрос другому зампреду исполкома, поставив ему задачу угробить движение.

У Лены с новым начальником с ходу случился конфликт. Она попробовала предложить свою идею, в ответ услышала: «Ваше дело — молчать и подчиняться». (Маленький штрих: этот человек и сейчас занимает в структуре правительства Москвы ответственный пост. — М. Щ.) Лена тут же уволилась, и наши контакты, и прежде-то не очень частые, стали вообще эпизодическими. В том же году у меня умерла жена.

А позднее, когда я уже стал исполняющим обязанности председателя исполкома, решил снова начать раскрутку кооперативного направления. Пригласил сотрудничать нескольких человек из той группы. И разумеется, Лену. Вот тогда и произошло сближение, которое закончилось нашей свадьбой.

— Предсвадебный период длился полгода, год?

— Пожалуй, полгода. Но роман нельзя назвать скоротечным, мы ведь неплохо знали друг друга.

— Сплетен вокруг ходило много?

— Наверное. Только мне на это было наплевать.

— Так-таки наплевать?

— Абсолютно.

- Насчет личной жизни вас чужое мнение не волнует?

— Нет. Я привык поступать вне зависимости от того, как на это посмотрят. И ошибки предпочитаю делать не чужие, а свои собственные. Совершая тот или иной поступок, я беру в расчет, насколько он порядочен, а не то, что скажет молва. Оценка порядочности для меня превыше всего.

Что же касается разговоров о жене, они меня совершенно не интересуют. Лена, мне кажется, ведет себя правильно, не лезет «в кадр», хотя нередко попадает под острое перо. Она не стремится получить паблисити. И тем отличается от многих жен высокопоставленных чиновников, которые, например, вдруг начинают заниматься благотворительностью. Как только повысили мужа, тут же супруга обнаруживает в себе чувство сострадания к детям или тягу к меценатству. У Лены этого нет. Хотя она уже давно финансирует детский дом. Но делает это скромно, без показухи.

— Говорят, ваш старший сын, Михаил, не принял ваш новый брак.

— Сначала да. Но он уже был абсолютно самостоятельным человеком, жил отдельно. Отношения наши, конечно, не порвались, хотя контакты стали нечастыми. В этой истории Лена вела себя сдержанно, достойно. Сейчас, по прошествии почти десяти лет, отношения у них с Михаилом ровные.

А вот младший сын, Александр, наоборот, очень подружился с Леной. Он, в отличие от старшего, жил в нашей семье, и поэтому для меня было куда важней, как они примут друг друга. Сейчас у него двое детей, моих внучат. Они часто у нас гостят, играют с нашими детьми.

— За десять лет брака отношения доходили до грани развода?

— Нет, такого не было, но напряженки, конечно, возникали. И маленькие, и не очень. Как в любой семье. Но я повторяю: у нас хорошая семья, крепкая. Несмотря на разницу в возрасте. Я ведь женился, когда соотношение наших возрастов было два к одному. Это даже не академическое соотношение. Знаешь академическое соотношение?

— Нет.

— Эх ты. Академическое соотношение, которое работает на протяжении всей жизни, таково: возраст мужчины нужно разделить на два и прибавить семь — это и будет идеальный для него возраст женщины.

— Как золотое сечение в архитектуре?

— Да, жизненное золотое сечение. Если мужчине 20 лет, то нужно разделить на два и прибавить семь — его спутница может быть семнадцатилетней. Если тебе 80, то вполне приемлемо 47. И эти соотношения очень и очень рациональны. Сейчас Лене 38, а мне 65. Когда мне будет 70, у нас будет как раз академическое соотношение.

— Экий вы прагматик.

— А то. Хотя когда речь идет о соединении сердец, все эти вычисления совершенно ни к чему.

— Юрий Михайлович, вы после смерти жены какое-то время жили один…

— Три года.

— Ваше восприятие холостячества? Подходит оно вам, не подходит? Или по обстоятельствам — можете жить и один, и в семье?

— Я больше, конечно, семейный человек. Хотя после смерти первой жены уже начал привыкать к холостяцкой жизни. Она не была такой уж одинокой — младший сын жил со мной, мама сразу же взяла на себя все заботы по хозяйству. И вроде притерпелся я к этой жизни… вдовца. Нехорошее слово.

Нет, в качестве мужа я себя чувствую значительно лучше.

— Давайте вспомним один эпизод. Лето 99-го. Незадолго до выборов Владимирское ФСБ устроило проверку фирмы, принадлежащей вашей супруге. Вы тогда чуть ли не с кулаками кинулись на защиту жены. Пресса сочла, что как муж вы достойны похвалы. А вот как публичный политик — прокололись. Не хватило выдержки. Ну, подумаешь, поинтересовалось ФСБ…

— Не просто поинтересовалось. Это было куда больше, чем интерес. И вообще, когда мы перестаем остро реагировать на несправедливость, — теряем мужское достоинство. Если бы подобные действия были предприняты в отношении любого другого человека, моя реакция была бы точно такой же. Я агрессивно реагировал, когда Святослава Федорова хотели отлучить от клиники Святослава Федорова. Я агрессивно защищал Скуратова от произвола власти…

— … А ради Кобзона, говорят, даже к Ельцину ходили.

— Дело было в 1996 году. Ельцин пригласил меня, как только объявили результаты второго тура президентских выборов. Пригласил, заметь, первым среди членов «группы поддержки». Тогда выборы президента страны и мэра Москвы проходили одновременно, но я свою избирательную кампанию не вел, а ездил по стране и агитировал за Ельцина. И вот сразу после победы он мне говорит:

— Юрий Михайлович, назовите любую вашу просьбу, и я ее выполню. Любую.

— Борис Николаевич, — говорю я в ответ, — смените гнев на милость в отношении Кобзона. Он не ваш сторонник, но он вел себя честно.

— Ничего себе просьбочка… Представляю, что подумал Ельцин. «Я этого Лужкова собираюсь милостями осыпать, а он мне своего Кобзона подсовывает. Не хочет быть мне обязанным?» Или еще версия: «Видно, заелся этот мэр, раз ничего ему не нужно от новоизбранного президента страны». И самый плохой вариант: «Я бы так не смог». Плохой — для вас.

— Все логично, но только у меня своя логика. Иосиф Кобзон — это личность, совершенно самостоятельная в своих оценках, в свой оценке Ельцина в том числе. Но доставать за это человека, унижать, лишать сцены — это было недостойно. Правда, от моей просьбы президента перекосило. Ельцин тоже ведь личность. Он мне сказал: «Я не ожидал услышать от вас такое желание. Но я сделаю все, чтобы оно было выполнено». И действительно, перестали доставать. Хотя в крупных официальных концертах Кобзона все равно не было.

— Федоров, Скуратов, Кобзон… Что же, ваша жена просто человек в этом ряду?

— Конечно, я не могу так сказать. Но в случае с Владимирским ФСБ я был абсолютно уверен, что это провокация. И мне не нужно было прояснять какие-то моральные аспекты, как в случае со Скуратовым. Я точно знал, что защищаю невинного человека. И в конце концов это подтвердилось. Мы получили — вернее, Лена получила — официальные извинения генерального прокурора.

— В вашей первой семье было трое мужчин, считая сыновей, и женщина. Во второй — три женщины, считая дочек, и мужчина.

— Двое мужчин: я и пес.

— Чем отличаются ваши ощущения в двух семьях?

— Это две разные жизни.

— Несравнимые?

— Сравнимые лишь в том смысле, что и там, и здесь надо воспитывать детей. Но это две разные жизни. Я как бы живу второй раз. Хотя и первая моя семья была хорошая. Но совсем другая. Внешние условия другие. Вторую жизнь я не могу изолировать от своей нынешней работы. Прежде я тоже был быстро востребован, быстро стал руководителем, потом руководителем крупной фирмы. Мы всегда жили очень скромно, бесхитростно, но нам хватало. Жена работала, я работал, получал зарплату генерального директора, по сегодняшним меркам, впрочем, куда как скромную. У нас был свой садовый участок, шесть соток; уже будучи директором, я купил горбатого «Запорожца», потом 13-ю модель «Жигулей», самую дешевую… Но ощущения были совсем другие. Не лучше, не хуже, просто — другие. Сейчас, конечно, обеспеченность иная, мы не бедные люди. Но дело не только и не столько в этом. Жизненные запросы остались такими же простыми. И это мне нравится.

— Может быть, вам именно потому нравится простота, что есть совсем другие возможности?

— Может быть. Раньше я мог себе позволить простые запросы исключительно потому, что не мог позволить ничего другого. А сейчас это можно объяснить привычкой, выработанной в те годы…

ЛЕТЕЛИ КАМНИ В КАМЕННОГО ГОСТЯ

Глава о том, что на вкус и цвет товарищей нет, а вот противников — уйма

Взирая на памятник Петру I, горожане все реже вспоминают, что им довелось стать современниками, а кое-кому и участниками уникального скандала. История с монументом сама сделалась памятником новейшей московской истории. Приученные к политическим, финансовым и криминальным шокам, мы даже не подозревали, какие страсти могут разгореться вокруг скульптуры царя. Оглянемся в недавнее прошлое, отыщем там год 97-й, и вы увидите, как энергично развивалось действие, как изящно закручивалась интрига, каким, наконец, остроумным оказался финал.

Начало. Группа молодежи проводит один за другим пикеты — сначала у монтируемого на пьедестале Петра, затем у монумента того же автора, Зураба Церетели, на Тишинской площади. Не лишенные остроумия акции (с поеданием в первом случае исписанной бумаги, а во втором — длинных «французских» батонов) разбиваются о малочисленность исполнителей и вялость игры. Однако обилие телевизионных и газетных репортажей создает иллюзию народного волнения.

Спустя месяц на сцене появляется владелец художественной галереи Марат Гельман. Покровитель авангарда, устроитель малопонятных простому люду зрелищ, объединившись с никому не известными Либеральным союзом «Молодежная солидарность» и Независимым профсоюзом студентов, объявляет об организации референдума на предмет демонтажа зурабовских памятников.

Им удается добиться встречи с Лужковым. В итоге группа Гельмана временно отказывается от проведения всемосковского голосования, требущего, по расчетам, 12 миллионов долларов, взамен формируется независимая общественная комиссия из представителей власти, прессы, инициативной группы и просто уважаемых и умных людей. Им-то с помощью социологов и предстоит выяснить мнение горожан о дальнейшей судьбе монументов Церетели.

Бронзовый Петр получает неожиданную косвенную поддержку. Сперва из Питера доносятся намеки, что памятник совсем неплохо смотрелся бы посреди балтийских просторов. А следом на имя московского мэра приходит письмо от директора английской компании «Крюгер сэйлс лимитед». В письме дипломатично сказано, что поскольку новая статуя причиняет некоторые неудобства правительству Москвы, англичанин готов переправить ее в Дептфорд, «один из наиболее бедных и бесправных районов Лондона, где Петр Великий около четырехсот лет назад изучал искусство судостроения».

Новое заступничество (теперь уже в абсолютно прямой форме) предпринимают устроители митинга в защиту монумента и автора: Международная федерация художников, Комитет по празднованию 300-летия Российского флота, Гильдия киноактеров. На их митинге памятник наречен великолепным, Гельман с пролеткультовской прямотой поименован троцкистом, а вся его акция — диверсией против свободного творчества.

Еще одно плечо подставлено там, где можно было ждать подножки. Группа авангардистов, ведомая художником Олегом Куликом (чья самая известная работа — концептуальное перевоплощение в бешеного пса, сопровождаемое гавканьем и натуральным кусанием прохожих), публично заявляет, что общегородской референдум по эстетическим вопросам недопустим. «Никому не проходит в голову требовать от населения разбираться в квантовой физике, молекулярной биологии или генной инженерии», — сказано в манифесте.

Тем временем на заседаниях независимой комиссии разговор уходит все дальше от дилеммы «сносить — оставить». 100 миллиардов рублей стоил монтаж монумента, почти во столько же влетит демонтаж. Бухнуть астрономическую сумму на то, чтобы вернуться — буквально! — на пустое место? Ясно, что никто на это не пойдет. Гонители Церетели, не желая поступаться принципами, все чаще заводят речь о выходе из комиссии, сами проводят опросы населения… Но дело явно вянет.

Внезапный поворот сюжета. На подмосковной станции Тайнинская взрывом разрушен десятиметровый памятник Николаю II работы Вячеслава Клыкова. Сперва автор пробивал его установку на Боровицкой площади, аккурат против Кремля, но, встретив полный афронт, откатил самодержца в Подмосковье. Акцию гордо приписывает себе тайная Рабоче-крестьянская Красная Армия (политический окрас и смысл поступка понятны).

После этого Марат Гельман публично отказывается от идеи сноса памятника Петру: «Проблему нельзя поднимать до тех пор, пока в стране не перестанут взрывать монументы из политических побуждений». Вполне благородный жест, выгодный еще и потому, что факт крушения Николая позволил гонителям Петра выйти из игры, не потеряв лица.

Проходит несколько дней, и новая инициативная группа приносит в Мосгоризбирком заявку на проведение еще одного референдума — на предмет сноса памятника маршалу Жукову перед Историческим музеем. Бредовая затея еще и дурно пахнет: памятник этот, прозванный «всадником без ног», изготовлен Вячеславом Клыковым. «История один раз совершается в виде трагедии, другой раз — в виде фарса», — цитирует Маркса Гельман, не скрывая, однако, удовлетворения от того, что его референдумные забавы нашли отклик в народных сердцах.

Независимая комиссия под председательством Юрия Сенкевича голосует на предмет сноса. Из 17 «заседателей» 13 против демонтажа.

Умирает президент Академии художеств России, и академики дружно возлагают его обязанности на Зураба Церетели. Занавес.

Скульптор, конечно, в этой истории хлебнул лиха. В какой-то момент, оглушенный канонадой, он потерял ориентацию в пространстве. «А что, — восклицал Петра творитель, — мэры Лондона, Парижа и Токио тоже друзья Церетели, если поставили у себя мои работы? Или, может быть, я им взятки давал?!»

А дружеский круг стал редеть. Некоторые из тех, от кого ждали поддержки, перестали хаживать в большой дом на Малой Грузинской, где живет и работает скульптор. Дружбу с ним тусовка от искусства не поощряла. С другой стороны, желавшие оказать ему услугу иной раз отмачивали такое, что и враг не додумается. Чего стоят хотя бы листовки, открывающие народу глаза: «Церетели, проводника высоких патриотических идей, травят по заказу НАТО — с целью ослабления России!»

Сам ваятель, отдадим должное, до свары не опускался, хотя самолюбие его страдало сильно. Церетели старался выглядеть бодрым и даже раздумывал, что лучше — сделать собственную статую и демонстративно выставить ее перед домом на палочное избиение или учредить приз за самую оскорбительную статью о себе.

А что Лужков? Как он реагировал на все происходящее? После встречи с группой Гельмана мэр заявил, что мнение москвичей для него важнее личных симпатий к скульптору. Но когда эту фразу поспешно истолковали как «сдачу» Церетели, тут же последовало категорическое, хотя и чересчур витиеватое опровержение Ю. М.: «Недопустимость перемены отношения к людям по конъюнктурным соображениям для меня вещь основополагающая».

Едва Гельман отказался от идеи референдума, Лужков демонстративно сообщил, что столичная казна профинансирует социологические исследования об отношении москвичей к памятнику Петра и возведению в городе монументальной скульптуры в целом; результаты будут обнародованы. Тем самым дал понять, что отнюдь не давление оппонентов подвигло его выяснить мнение горожан.

А когда вскоре решали, как поступить на реконструируемой Манежной площади — воссоздать некогда стоявшую там часовню Александра Невского в ее исконно кирпичном обличии, сделать ее же, но из специального стекла, как предложил Церетели, или ограничиться памятным знаком, — мэр распорядился провести опрос москвичей (хотя ранее мало кто сомневался, что с ходу пройдет вариант Церетели).

Ситуация с Петром была для Лужкова вдвойне, втройне неприятной, поскольку ни один из крупнейших архитектурно-строительных проектов последнего времени, будь то Поклонная гора, храм Христа Спасителя или Манежная площадь, не вызывали такого противодействия. Причем случилось все это именно тогда, когда Лужков находился на пике популярности. Только-только он достиг рекордной, вошедшей в книгу Гиннесса 90-процентной победы на выборах мэра 1996 года. Москва носила его на руках. И вдруг — такой «звонок».

Конечно, наивно сомневаться в том, что вокруг Петра шла большая политическая игра, в которой не Церетели, а Лужкову была отведена участь мишени. В акцию были вложены крупные суммы, и это проявилось даже в мелочах. К примеру, когда в ту пору новый (а ныне уже почивший в бозе) журнал «Столица» приложил к каждому своему экземпляру по два плакатика-наклейки: «Долой царя!» и «Вас здесь не стояло!» и призвал читателей расклеивать их в присутственных местах, любознательные люди тут же помножили себестоимость наклеек на тираж издания — и цифра скакнула чуть ли не к полумиллиону долларов.

Но козни кознями, а само неприятие монумента было бескорыстной «инициативой снизу» (не забыт еще сей дивный термин?), волной народного недовольства, поднявшейся до пятого этажа красного дома на Тверской, где и располагается кабинет градоначальника. Не то чтобы всем без исключения горожанам не понравился Петр, но многим, очень многим. А больше всех он не понравился московской интеллигенции.

И вот уже пошла волна: Лужкову мало быть крепким хозяйственником, он возомнил себя полновластным хозяином Москвы. Понаставил по городу жутких каменных гостей, на градостроительных советах рубит все проекты, где нет шпилей, башенок и колонн. А хитрован Церетели просек, что Лужков кайфует от «развесистой клюквы», и выпросил карт-бланш на украшение Белокаменной. Да что вы хотите от нашего мэра, подводили черту «представители творческих профессий», если у него любимый художник — Шилов, любимый певец — Кобзон, а любимый композитор — Газманов!

Вообще, вкусовые ориентиры Лужкова — одна из популярных тем кулуарного трепа. Долгое время мне казалось нелогичным, что на вопрос о любимом поэте мэр отвечает: Пушкин и Есенин, любимый композитор у него — Чайковский, любимое блюдо — пшенная каша с молоком. Очень похоже на известный тест: вам предлагают назвать а) великого русского поэта, б) домашнюю птицу и в) часть лица, и вы моментально выстреливаете: Пушкин, курица, нос. Нет, по-житейски все это нормально, но вот с точки зрения имиджа политика — уж слишком простовато. Если в пшенной каше еще есть некий прикол, то касательно остального можно напроситься на подозрение: может, Юрий Михайлович никого, кроме вышепоименованных «великих русских», и не знает…

Неужели Лужков этих вещей не улавливает, думал я. Пока не понял: а он их просто не берет в расчет. Его предпочтения вообще лежат в другой плоскости.

НЕ ПОМИНАЙТЕ ВСУЕ ТРИ ВОЛОСА В СУПЕ

Глава о том, какие эффектные сцены можно сыграть в зале заседаний правительства

Однажды мэр открывал молочную фабрику в Митино. Как водится, прибыл со свитой, сказал речь, обошел цеха и под конец осмотрел выставленную на лотках продукцию фабрики — кефиры, йогурты и прочие глазированные сырки. «Вы, Юрий Михайлович, простоквашу нашу попробуйте», — пропела продавщица в белом чепце и протянула ложку Лужкову. Тот вкусил и поинтересовался насчет приготовления простокваши. Выслушав подробный отчет, решительно сказал:

— Я делаю не так.

И начал рассказывать, как он, мэр Москвы, у себя дома делает простоквашу. Рассказ завершался словами: «И получается исключительно вкусно».

Ошалеть… То есть все вроде бы по-человечески понятно и даже симпатично: такой большой босс, командует Москвой, а дома, понимаешь ли, делает простоквашу. Не ясно только одно: неужели мэр Москвы не нашел занятия… позначительнее, что ли?

Возникло подозрение, со временем перешедшее в уверенность: мир, в котором живет мэр в свободное от работы время, нетипичен. В нем привычные «культурные ценности» отходят на второй план, пропуская вперед иные увлечения — к примеру, возню с его любимыми пчелами или изобретение роторно-турбинного двигателя, проект которого был показан на выставке в Брюсселе (где Лужкова, как вы понимаете, никто хвалить не обязан) и оценен спецами весьма высоко.

Лужкову, похоже, неведомы слова: мне это уже поздно. Решил, что мэру Москвы неудобно не знать английский, — и выучил. Во всяком случае, в достаточных пределах, чтобы не растеряться за границей или пообщаться тет-а-тет с англоязычным бизнесменом, не понимающим ни слова по-русски. Захотел играть в теннис и кататься на горных лыжах — и натренировался, доведя навык до той черты, где пропадает боязнь осрамиться на людях и где сам получаешь удовольствие от того, что делаешь на корте или на снежном склоне.

У него совсем не сухая, не невкусная жизнь…

Удостоверившись в полезности своих увлечений, мэр предлагает их городу. Выставки-продажи меда — следствие убежденности в его целебных свойствах. Горожане были в восторге, мед тоннами сметали с прилавков. Запускаемая программа создания горнолыжных спусков в столице — результат увлеченности этим видом спорта. Успех у москвичей более чем вероятен. Примеры можно множить. Лужков как бы говорит жителям: я попробовал, это здорово, попробуйте и вы. Он старается из частного опыта вырастить и реализовать цельную, обоснованную программу.