Помоги проекту - поделись книгой:
И она подумала, что, естественно, покрытие этих старых зеркал со временем трескается и, видно, одна из чешуек отражает свет под необычным углом. Если передвинуться… ага, вот сюда, то уже не будет видно…
Слева, из-за спины ее отражения, внезапно взметнулся столб зеленого огня, яркого, словно застывшая на миг молния. Сердце бешено заколотилось, во рту пересохло. Лорин машинально отступила назад. Ну, это уж точно произошло не от коррозии амальгамы.
Лорин казалось, будто зеркало притягивает, манит ее. И хотя сейчас она перепугалась так, как и в детстве пугаться не приходилось, она все же шагнула вперед, заглянула в глубину глаз своего отражения и вновь увидела там игру зеленоватого пламени. Глаза-отражения лучились светом, прекрасным, гипнотическим и почему-то очень доброжелательным. Лорин протянула к зеркалу руку и почувствовала, как завибрировало и нагрелось стекло под сплющенными кончиками пальцев.
Вокруг нее заструились воспоминания, воспоминания об огне, который обнимал не обжигая. О смутных тенях, танцующих в мягком зеленоватом свечении мерцающего, ласкового пламени. О колышущихся до самого горизонта лугах, с белыми и алыми волнами высоких — в человеческий рост — цветов. О молодой темноволосой женщине в белом платье с широкой юбкой, по которой разбросаны громадные красные маки. В белых туфлях с высокими каблуками и острыми носами. Высокие, смеющиеся голоса зовут ее идти играть, играть, играть… И губы Брайана, целующие ее в шею. Его глубокий голос, шепчущий в самое ухо, что скоро он вернется…
В комнате, проснувшись, заплакал Джейк.
Лорин отшатнулась от зеркала. Чары развеялись. По щекам катились крупные слезы. Горло сдавило болью. На лице женщины в зеркале отразились растерянность, недоумение, обида, словно ее вернули от самых ворот рая.
Лорин отвернулась и бросилась прочь. Влетев в гостиную, она схватила Джейка на руки, прижала к себе, стала гладить по головке и ворковала, ворковала, ворковала: все хорошо, все хорошо, все хорошо, пока ее собственное сердце не унялось, а руки не перестали дрожать.
Успокоившись, Лорин отнесла ребенка в его новую комнату, чтобы поменять подгузник, но проделала для этого необычно длинный путь: через столовую, кухню, прихожую и по боковой лестнице, мимо штабелей коробок и ящиков, ожидающих, пока их разберут. Лишь бы только не проходить с ребенком на руках мимо зеркала.
Глупые суеверия, уговаривала она себя, поднимаясь с двухлетним ребенком по узкой и неудобной боковой лестнице. Детские страхи. Почему бы не подняться с Джейком по парадной лестнице? Да ни почему! Просто она устала! Нелегкий переезд, перемены, на которые она наконец решилась, неопределенность, препятствия, воспринятые ею как вызов судьбы, — все это утомило, издергало, измотало ей нервы. Ну и обстановка, конечно. Вспомнились прошлое, детские страхи, вот разум и сыграл с ней нелепую шутку. В следующий раз, когда она будет смотреть в зеркало, она наверняка не увидит ничего необычного. Тридцатипятилетняя женщина, отцовские темные волосы, зеленые, как у матери, глаза… Дом, где прошли ее детские годы… Свет, отразившийся от входной двери…
Но где-то в дальних закоулках разума гремел гром, сверкали зеленые молнии, освещая чужой, неземной пейзаж, высокие голоса все звали, звали и звали ее идти играть. И ждал Брайан. Где-то там ждал Брайан.
— Мама, пазяльтя, кусить! — Джейк устал стучать деревянной вилкой по кастрюлькам и теперь стоял позади нее с жалобной миной на круглом личике. — Пазяльтя, броколи! — Последнее слово выговорилось отлично, с равными ударениями на всех трех слогах: Бра-Ко-Ли. — Пазяльтя, песенье!
Лорин подняла голову от полуразобранной коробки с посудой и пыльной рукой отбросила волосы со лба. По привычке она глянула туда, где над раковиной у матери висели часы, но, разумеется, их не было. Вообще ничего не было из вещей, которые обитали здесь десять лет назад.
— О'кей, обезьяныш. «Кусить» так «кусить». Не хочешь мне помочь?
Он хихикнул.
— Неа… — И стал пятиться, готовый броситься наутек, если мама вздумает все же настаивать.
Ну да, два года. Возраст, когда ребенок все превращает в испытание, провалиться на котором может только мама. Лорин частенько слышала, как другие матери рассказывают ужасные истории о своих двухлетних детях, и всегда полагала, что столь дурное поведение объясняется одними лишь педагогическими просчетами рассказчиков.
Но Господь найдет способ проучить тех, кто тешится подобными мыслями. Он посылает им детей вроде Джейка и говорит:
— Ну что ж, действуй, раз ты такая умная!
Лорин улыбнулась ребенку и тоном, как будто он ответил «да», ласково проворковала:
— Ты мое солнышко, пойди принеси мне брокколи из холодильника. — И сразу повернулась к нему спиной, а через секунду услышала, как хлопнула дверь холодильника, и вот он уже протягивает ей два соцветия брокколи. — Спасибо, дорогой, — поблагодарила Лорин, — а теперь надо подмести пол. Пойди принеси веник и совок.
Разумеется, никакой пол ей подметать не требовалось. Все равно что заставить его покрасить дом… Оба дела будут выполнены с равной эффективностью. Но ему нравилось подметать, он с удовольствием гонял бы пыль по полу весь день, особенно если разрешить ему взять совок. Ну а если по ходу дела он что-нибудь уронит — что ж, потому она и не ставит ничего бьющегося ниже шести футов от пола.
Мальчик восторженно взвизгнул:
— Паметать! — И бросился искать веник.
Лорин слышала, как маленькие ножки топают по старому линолеуму. Потом другой звук — это он стукнулся обо что-то деревянное. Снова о дерево. Детская дверца не позволит ему сойти с парадных ступенек, заднее крыльцо ей видно из окна, к тому же Лорин не распаковала пока ничего из вещей, которые ему не следует трогать. Так что пусть бежит. Она достала пароварку, положила туда брокколи, добавила стакан воды, закрыла кастрюлю и поставила ее на дальнюю конфорку.
Плита новой модели, отметила она, совсем иная, чем была у родителей. Стиль «белое на белом», в тон холодильнику, микроволновке, посудомоечной машине и светлым шкафам со стеклянными дверцами, которые заняли место старомодного соснового гарнитура времен ее матери. Ладно, лишь бы не прежний цвет авокадо. Но все равно, она, пожалуй, предпочла бы жить в окружении древнего гарнитура осточертевшего цвета, чем видеть, как предыдущие владельцы дома переделали кухню. Хорошо, что им пришлось уехать так скоро и больше они ничего не успели поменять.
Что-то Джейк слишком затих.
— Джейк, — крикнула она, — неси веник! Но звука шагов не последовало. Значит, он нашел что-нибудь интересное. Наверняка решил залезть в одну из коробок, которые Лорин сложила у входной двери. В отличие от нее он до сей поры просто обожал двигаться.
И тут она вспомнила, что оставила веник и совок в холле у самого зеркала. Сметала чешуйки краски, когда очищала поверхность зеркала, чтобы они не прилипали к старому деревянному полу. У нее мурашки побежали по спине. Лорин истерично завопила: — Джейк! Иди сюда! И услышала его смех и веселое: — Пливет! Лорин перескочила через коробку, босиком, в одних чулках, проехалась по скользкому полу, бегом обогнула угол и увидела, как он стоит, вглядываясь в темное стекло, улыбается и растопыренной ладошкой тянется к чему-то в глубине зеркала.
—
Он обернулся, испугавшись не зеркала, а ее внезапного и нелепого появления из кухни. Личико его сморщилось, он заплакал.
— Мальчик, — всхлипывал Джейк, тыча пальчиком в зеркало. — Мальчик!
Лорин тоже посмотрела на зеркало. Никакого зеленого света. Никаких чудовищ. Нет ни поля с алыми и белыми цветами, ни хорошенькой женщины в платье, как у Джеки Кеннеди, и в легких летних туфлях. И Брайана тоже нет. Одна только идиотка в джинсах и сером свитере с ребенком на руках.
Джейку нравился мальчик в зеркале. Он всегда любил разговаривать с мальчиком в зеркале.
Она передвинула его себе на бедро, нагнулась, подхватила веник и совок и с колотящимся сердцем и трясущимися руками отнесла ребенка и принадлежности для уборки на кухню. По дороге, повинуясь внезапному импульсу, она ткнула локтем в выключатель, холл за ее спиной озарился ярким светом.
Это чтобы Джейк не упал в темноте и не ушибся, сказала она себе.
Все правильно.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Мертвецы лежали вдоль дороги, как брошенные безжалостным ребенком разломанные игрушки. На белом, едва тронутом рассветными лучами снегу кровь казалась совсем черной. Разбитые повозки, убитые животные, оружие, изломанное и искореженное какой-то невероятной силой. Прежде Молли не доводилось участвовать в боях. Мертвых она видела, но не так, не в тех самых позах, когда их настигла смерть. На морозе от трупов еще шел пар. Этот безжалостный лик смерти поверг Молли в ступор. Каждый вдох давался с трудом. Несмотря на пронизывающий холод, пот градом катился у нее по спине.
— Почему это случилось? — шепотом спросила она. — Кто это сделал и зачем?
Мужчина, который шел слева — он был на два фута выше Молли и шел вдоль поля сражения, как будто что-то (бог знает что) искал, — не поворачивая головы, ответил:
— Рроны чувствуют магию. Они выслеживают и уничтожают ее источник.
Магию? Та исцелившаяся девочка…
— Значит, когда я отогнала смерть ребенка…
— Рроны тебя почуяли. Да. — Почему же никто меня не остановил? Не остановил отца этой девочки?
— Рроны не всегда рядом. К тому же мы думали, что защищены: мы носим медь. Каждый из нас носит медь. Ты тоже. Твоя попытка использовать магию должна была оказаться безрезультатной.
Молли нахмурилась:
— Мне не хочется спорить, но на мне нет никакой меди.
— Была. Твои руки были связаны. Мы считали, что связаны. В веревке были медные жилы, чтобы защитить тебя, защитить нас, доставить тебя в целости в Медный Дом. Никто не думал, что ты и твоя энергия окажетесь сильнее меди.
Но она распутала веревку, и сотня солдат погибла.
— А девочка и ее отец смогли убежать? — спросила Молли и тут же поняла, что она не хочет знать ответа.
Но ее похититель, единственный, кто пока с ней разговаривал, спокойно отозвался: — Да. Слава Богу. Хоть с этим порядок.
— А другие в нашем обозе? Гражданские?
— Мы все солдаты, — ответил сопровождающий, потом добавил: — Добровольцы. Когда мы вызвались послужить Ималлину, то понимали, чем рискуем.
Тут вмешался второй охранник:
— Ты — Води. Ты украла ребенка у смерти. Ты вызвала пламя Води. Это чудо, которого мы ждали. Ты доказала, что все обещанное Ималлином — правда. Мы все это видели. Поэтому они, — он взмахом указал на разбросанные тела, — сражались за тебя насмерть. Поэтому мы с Биррой охраняем тебя.
Стражники замолчали, и дальше все трое шли молча вдоль страшных следов. Молли тоже не хотелось говорить. Трупы принадлежали не людям, но эти существа погибли, спасая ее от чего-то ужасного. Настолько ужасного, что от мысли о нем стыла кровь в жилах и судорогами сводило мышцы. Молли чувствовала тех, что пришли за ней; их голод, бешенство, злоба все еще отзывались в каждой клеточке тела, словно и на расстоянии они пытались ее отыскать.
Она не поняла, что имели в виду ее спутники, говоря о меди. Их нечеловеческая мимика, странный акцент размывали смысл происходящего, а почти благоговейные речи приходили в противоречие с тем, что они похитили ее, связали, сунули на дно повозки с сеном. У нее до конца не укладывалось в голове, что все это действительно произошло. Если бы не эти тела вдоль дороги, не запах металла и крови в воздухе, не распахнутые в ужасе и застывшие навсегда глаза, не эти лица, искаженные болью, понятной представителю любой расы, Молли могла бы решить, что ей просто приснился кошмарный сон.
Она шла между своими спутниками, содрогаясь от зрелища этой жуткой резни. Никогда ей не хотелось, чтобы кто-нибудь за нее погиб.
Человек и вейяр стояли у парапета добротной стены каменного замка над бескрайними лесами, чистой холодной порожистой рекой и необъятными сочными лугами.
— Ты это имел в виду? — спросил вейяр.
— Если не считать мышей, то — да. Замок идет вместе с землей?
Вейяр кивнул:
— Народу здесь немного, но ежегодные налоги приносят достаточно зерна и скота, чтобы вести приличное существование. И сам видишь — леса тебе хватит, а местная речка и небольшое озеро к югу очень богаты рыбой. Если ты согласен, я обеспечу тебя списками податей и на год-два предоставлю счетовода, который поможет во всем разобраться и проследит, чтобы десятина выплачивалась своевременно и в должном размере.
Человек положил обе руки на парапет.
— Ты хочешь многого.
— Ты прав. Но сам видишь, в ответ я предлагаю тоже немало.
— И местное население должно будет принять людей и считать их хозяевами всех этих земель?
— Ты принадлежишь к роду Старых Богов. Они станут служить тебе с полным повиновением.
Человек рассмеялся.
— Знаю я это полное повиновение, когда доходит до дела. «А сегодня не моя очередь!» Да ладно. Думаю, это не важно. Земля и замок вполне подходят для моих целей.
По внутренней стенке парапета бежала мышь, распластываясь по камню. Человек нахмурился и указал на нее пальцем. На мгновение ее окутал зеленый огонь, потом свечение угасло, мышь запищала и кинулась наутек, забыв о своих воровских планах.
— Я думал, ты ее убил, — с удивлением заметил вейяр.
Человек пожал плечами:
— Убивать одну мышь — впустую тратить время.
— Верно. На это есть кошки. — Вейяр помолчал, потом взмахом очертил замок и прилегающие земли и спросил: — Ну, что, займешься этим?
— Я согласен доставить их тебе.
— Когда они окажутся у меня в руках, и в должном состоянии, ты получишь замок и обученную прислугу, которая станет тебе служить. Счетовод будет единственным лицом, которое не останется навсегда в замке, но я прослежу, чтобы у тебя было время выучить его преемника, и только тогда прежний вернется ко мне.
Значит, договорились. — Человек повернулся, чтобы идти, потом добавил: — Знаешь, проводил бы ты меня до выхода. Боюсь, я не скоро изучу все здешние лабиринты.
Молли не стала сопротивляться, когда сопровождающие завязали ей глаза. Она успела заметить угол стены, а в тихом предрассветном воздухе услышала звуки, похожие на пробуждение небольшого городка. Раз сейчас она находилась вблизи тепла, вблизи укрытия, где можно спастись от того крылатого кошмара, который с воплями падал с небес, то, пожалуй, стоит подождать, осмотреться, и лишь тогда предпринимать какие-нибудь действия.
Спутники вели ее, совсем незрячую, к чему-то грохочущему и лязгающему. Подъемный мост, подумала Молли, и, проверяя первое впечатление, прислушалась. Под ногами звякал металл, а еще ниже шумела река, слишком стремительная, чтобы замерзнуть даже на таком лютом морозе.
— Почти пришли, — проговорил один из похитителей.
Молли шла, спотыкаясь на неровной брусчатке улицы.
Открылась железная дверь, послышался чей-то шепот, и Молли наконец с мороза ступила в тепло. Под ногами снова были каменные плиты, потом металл.
— Мы приносим свои извинения, Води, — с чувством произнес один из мужчин, когда ее усадили на что-то мягкое и удобное.
Молли услышала, как у нее за спиной открылась дверь, стукнули засовы, лязгнул в замке ключ. «Железо, железо и железо, — подумала Молли. — Очевидно, я в тюремной камере. Темница». Может, стоило попытаться сбежать, когда они завязывали ей глаза? Но ведь она понятия не имеет, куда бежать. Где искать спасения? Как попасть домой? Ведь она не просто затерялась в чужой стране. Ее положение куда серьезней. Она даже не знает, в каком она мире.
Один из стражников сообщил:
— Мы старались устроить тебя как можно удобней. Ты ни в чем не будешь испытывать недостатка. Волос не упадет с твоей головы.
Глаза ее по-прежнему были завязаны. Молли вспомнила фотографии американских пленных в иностранных тюрьмах. Привязанные к стульям, они часто сидели с мешками на головах. Если ее тоже будут держать в таких условиях, она сойдет с ума. Практика поведения заложников, пройденная в Военно-воздушных силах, позволила узнать о себе очень многое. Но любой заложник хотя бы догадывается, в какой стране он находится, кто его похитил и почему. Ничего из этого ей неизвестно, и пока не за что зацепиться.
Наконец один из похитителей снял с ее глаз повязку, и Молли на мгновение полностью ослепла, зато потом впервые получила возможность разглядеть своих спутников. Теперь их лица были открыты — ни капюшонов, ни масок. Трое мужчин стояли и сверху вниз смотрели на Молли. Их кожа пастельных тонов имела целую гамму оттенков, от бледно-голубого у того, который снял с нее повязку, до зеленоватого у стражника подле двери и золотисто-кремового у мужчины, на коленях подававшего ей пушистое мягкое полотенце и чашу с исходящей паром душистой жидкостью, очевидно, для омовения рук. Их густые, длинные волосы были темнее кожи, но сохраняли тот же оттенок. Молли они вдруг представились забавно выкрашенными к Пасхе цыплятами-переростками, костлявыми и невероятно высокими. Волосы стражников были убраны в сложные и даже изысканные прически: косы, пучки, прихотливо уложенные пряди, а в миндалевидных изумрудных глазах все-таки обнаружились зрачки, но никаких признаков склер. И эти глаза не мигая смотрели на нее с напряжением, которое действовало ей на нервы. На всех троих были великолепные, тяжелого бархата одеяния, шитые серебряной, золотой и шелковой нитью. Отвернутые рукава и распахнутые полы демонстрировали шелковое белье с богатой вышивкой. Для промышляющих киднепингом бандитов слишком изысканно. Лица всех троих покрывала причудливая татуировка.
Их внешность вполне соответствовала комнате, где находилась Молли. Только это оказалась не комната, а целая анфилада. Небо и земля по сравнению с ее пристанищем — трейлером в Кэт-Крике. Сидя на краю резной деревянной кровати, Молли видела уходящие вдаль сводчатые медные потолки, сходящиеся у пятисторонних многогранников, из каждого спускалась на цепочке серебряная лампа. Множество огней создавали мягкое, теплое сияние. Колонны, тоже медные, в форме гладких, полированных стволов, тянули вверх по сводам свои ветви, которые при малейшем движении воздуха звенели тысячами серебряных листочков. Медные панели на потолке, широкие рамы каждой двери сверкали эмалями с изображением листьев, цветов, фруктов и овощей. Покрытие медного пола имитировало деревянный паркет.
Однако медными были только пол, потолок, стены и двери. Начищенная до мягкого блеска инкрустированная мебель оказалась деревянной, а лампы, блюда, чаши, столовые приборы — серебряными. Кровать покрывали шелковые простыни, занавеси полога украшала обильная вышивка. На мягкой кушетке и на стене — роскошные гобелены, место которым в королевском дворце. На окнах — тяжелые кружевные шторы.
Красивое место. Красивая тюрьма. Но Молли не желала быть пленницей, а ее похитители, видно, расслабились. Она выбила чашу из рук желтолицего, обхватила рукой его шею и потянула назад, заставив его встать на ноги и выгнуться почти дугой, чтобы уберечь шею.
— Я хочу домой, — заявила она. — Я не знаю, что вы за люди, не знаю, что вам от меня нужно, и знать не желаю. Ведите парня, который сделал зеленый тоннель, пусть сделает еще один, и быстро! Иначе я сломаю шею этому костлявому ублюдку. Понятно?
Тот, кого она держала, не сопротивлялся. Он взглянул на нее огромными, грустными глазами и сказал:
— Если я должен отдать жизнь, чтобы ты осталась здесь, возьми ее.
Остальные двое кивнули.
Поделиться книгой: