Помоги проекту - поделись книгой:
Лидия Алексеевна Обухова
Набатное утро
Часть первая
Невская битва
Пограничные ижоряне
На исходе июльской ночи лета от сотворения мира 6748-го — таков был счет на Руси — начальник береговой стражи Пелгусий шел лукоморьем. Следом двое подручных вели оседланного коня.
— Сохатый стоит головой на восход, скоро быть утру, — пробормотал Пелгусий, глянув на небесный ковш. Он не пропускал ни одной ночи без дозора: князь Александр строго спрашивал за службу.
Круглосуточная светлота сменилась уже короткой ночью. При слабом свечении воды привычные глаза порубежника без труда различили бы любую малость, не встань над морем густого тумана. Поэтому полагаться приходилось более на уши, чем на глаза. Он шел не спеша, в глубокой задумчивости. Озабочен был Ижорянский старшина домашними и отчасти политическими делами. Он был убежден, что защита и благоденствие Ижорян целиком зависят от воли могучего Новгорода. Ижоряне жили водой, кормились ею, она защищала их. А Новгород держал в своих руках три великие водные дороги: от Варяжского моря до Киева на Царьград; Варяжским морем в немецкие города и на остров Готланд; да к Студеному морю, куда ходят за добычей ушкуйники.
Семь веков назад земля была богаче дремучими лесами и обильнее водами. Невская протока еще не обрела русла; она обширно разливалась по болотистой равнине, соединяя Варяжское море с озером Нево, которое летом бурно, а зимою вьюжно. В протоку впадали лесные речки Ижора и Ижорянка, названные по чудскому племени, издревле обитавшему здесь. Ижорянская речь несхожа с речью славян, но соседи хорошо понимали друг друга: от озера Нево до Новгорода скорого пешего хода всего-то четыре дня!
Повздыхав втихомолку и мужественно снося косые взгляды соплеменников, Пелгусий первым крестился, приняв имя апостола Филиппа. Единственно ради доверия новгородцев! А как ныне взглянет на него владыка Спиридон, коль дойдет слух, что Пелгусиева дочь на языческом празднике была наряжена в ольховые ветви и вокруг нее водили хоровод?! У него еще на памяти, как утопили в Новгороде двух волхвов... Новообращенного тем более не помилуют. Оставалось надеяться на медлительность слухов, которым можно преградить дорогу каким-нибудь благочестивым деянием.
Строго говоря, Пелгусий не гневался на дочь. Она мирила его с Ижорянами, которые упрямо придерживались старых обрядов. Да и лестно родительскому сердцу: «кустом» выбирали самую красивую, благонравную девицу. Подросла дочь, пора подумать о женихах. Чего лучше обкрутить в родном погосте? Но согласится ли будущий зять принять греческую веру? Если же сосватать Олку в Ладогу или в Новгород, опять сомнение: сочтет ли ее ровней богатый огнищанин, владетель собственной усадьбы?.. А отдать дочь за простолюдина, ремесленника, пусть и с достатком, но человека черной кости, зазорно уже самому начальнику порубежной стражи.
Внезапно Пелгусий застыл на полушаге, вглядываясь в редеющую темноту. Плеск весел. И несомненно — многих весел! Не рыбацкий челн, но тяжело груженные корабли шли из-за моря. Наметанным взглядом он угадывал мачты шнек и широкобокие корпуса с нашитыми бортами — «драконы», по-шведски «дракки», которые поднимали до ста человек.
Безмолвную череду судов при менее пристальном внимании можно было бы спутать с облачной грядой — так далеко уходила она к горизонту, сливаясь с туманом. Но то были шведы, и морю стало тесно от них! Плыли потаенно: не с добром.
Пелгусий послал будить ближних жителей, чтоб угоняли, не мешкая, скот в лесную дебрь.
Живя на опасном порубежье, Ижоряне поневоле не обзаводились громоздким скарбом, ценности прятали либо в ямах, либо спускали горшки с серебром и золотом в тайные дупла. У Пелгусия был захоронен объемистый кожаный мешок, туго набитый старинными денарами и новенькими гривнами. Даже если шведы, остервенясь, порежут скот и сожгут избу, будущее семьи его не пугало.
Дождавшись на берегу рассвета, расторопный старшина пересчитал между клочьями тумана шведские корабли с обвисшими в безветренном воздухе полосатыми парусами, рассмотрел на ближайшей палубе спящих вповалку ратников со щитами и мечами в изголовьях, прикинул в уме общее число воинства, углядел даже штандарт ярла на головной дракке — и неслышно юркнул в густую ивовую поросль.
Взошедшее солнце застанет верхового гонца уже по пути к Ижорянскому вымолу, где тот спешится, пересядет в быстроходную лодку с гребцами, переплывет озеро Нево, а из «города на волнах» — Ладожской крепости ему помогут, не теряя ни часа, добраться по Волхову до Рюрикова городища, где стоит с дружиною Александр Ярославич. На такой крайний случай дана была старшине княжеская печать с изображением всадника, ее и приложил Пелгусий к своей поспешной грамоте.
Он возвращался домой, отдуваясь, но успокоенный. Водоходство на Руси дело привычное, и князь узнает о вторжении вражеского флота еще до заката следующего дня. Переступив порог избы и старательно поклонившись кресту в красном углу, он сказал с непонятной усмешкой:
— Ну, тороватая хозяйка, застели столешню чистой холстиной. Гостей будем потчевать! Вели резать телка, вари уху и гороховое сочиво. Да пива нацеди. Не позабудь выставить на стол большие мисы и блюда. Не пожалей и чару, князев дар. Пир так пир!
Жена проворчала:
— Ладно им в латке, хорошо и в горшке.
Но перечить не стала, зная, что муж зря не прикажет выставлять дорогую посуду. Сын Диковал понял распоряжения отца иначе. С загоревшимися глазами спросил:
— Неужто против князя на коня сядешь? Со свеями заодно?
Пелгусий собрал на лице хитрые морщины.
— Зла бегаючи, добра не добыти. А ты гони в лес говяду и коней. Да сестру держи при себе! Без моего слова домой не ворочайтесь. За скот спрошу, а за девку вдвое.
Олка сидела за печью, разбирала холсты. Печь топилась по-черному, сложена была грубо и выступала чуть не на пол-избы. Из-за укрытия Олка пискнула, что свеев она еще не видывала... да прикусила язычок. Отец добр-добр, ан и суров!
Шведские шнеки еще не бросили якорей в Невской протоке, как весь Ижорянский посад перекипел суетой и словно вымер. Последнее запоздалое ржание нагруженных коней, изумленное мычание коров потерялись в глубине леса.
Биргер из Бьельбо
Недели за три до того Упсала, столица Свеарике — страны свеев, была пышно разукрашена церковными хоругвями и множеством рыцарских значков, которые трепетали на ветру. Отзванивали колокола; толпы горожан, благородных фрелсисманов и свободных крестьян — бондов, стекались к порту. Отплытие двухсот восьмидесяти кораблей почиталось событием чрезвычайным!
Северная весна уже отплескала зеленоголовым селезнем в озерных проталинах; стаял без следа снег в ущельях, июльское тепло снизошло на шведскую землю.
И красива же казалась в тот день синяя гладь, испещренная косыми парусами в желтых и черных полосах! Отвагой дышали корабли. Дубовые доски для них подбирались одна к одной, без сучка и древоточины, выдерживались в темноте по нескольку лет, пока не приобретали крепость железа; пазы затыкались прядями белого льна, а палубы обшивались тюленьими шкурами. Удальцами выглядели и шведские воины, натянувшие поверх кафтанов из бычьей кожи еще и кольчуги с железными юбочками, а рогатые шлемы пристегнувшие ремешком...
Толпа жадно глазела на короля Эриха Эриксона, пожелавшего проводить славного морехода Ульфа Фаси, командира флотилии, а более того своего зятя ярла Биргера из Бьельбо, возглавлявшего поход. По причине хромоты король ехал в карете, на мягких подушках. По одну руку от него сидела сестра — принцесса Ингерда, жена Биргера, а по другую — насупленный мальчик, разодетый в цветное фландрское сукно, наследник трона Вальдемар, первенец Ингерды и ярла. Чтобы народ видел, в каком согласии пребывает королевское семейство, Ингерда вложила упиравшуюся изо всех сил ручонку сына в потные расслабленные пальцы короля и не только улыбалась направо и налево узким набеленным лицом, но и щедро сыпала в толпу горстями монеты.
Сам ярл ехал на статном жеребце в седле из багдадского сафьяна, покрыв мощный конский круп, будто попоной, длиннополым плащом. Оруженосец вез за ним фамильный щит Биргеров с девизом «Удача и беспощадность!». Да уж, удачливы они были, Биргеры! Но и беспощадны тоже. Могущественный дом соперников пал побежденным, а Биргеры вознеслись. Две королевские династии сто лет оспаривали трон, убивая друг друга. Биргер Броза с помощью датчан вернул на престол Эриха Шепелявого, а его младший родственник Биргер из Бьельбо получил руку Ингерды. По всей Швеции тогда пели:
Но в Свеарике не осуждали за пролитую кровь. Тысячу лет назад, когда здесь жили племена лаппов и свевов, божественный Один постоянно сражался с лесными и морскими народами. Даже древние храмы свевов назывались «домами крови» — в них приносили смертные жертвы. Последний в роду Одинов король Ингиальд слыл таким жестоким, что говорили, будто он съел в детстве волчье сердце. Христианство шведы приняли позже Руси. Оно не утишило злых страстей...
Но если все так, то почему же само слово «свей» означает «землепашец», а не «воитель»? Почему швед упрямо долбит скудную землю и бросает в нее зерно, а доспех надевает лишь по принуждению? Об этой несообразности размышлял ярл Биргер.
Наследник богатейшей семьи ощущал в себе порыв к чему-то большему, чем то, что было ему предназначено от рождения. В четырнадцать лет великолепно обученный военному ремеслу, он уже хотел посмотреть на мир и показать ему себя. Наивное тщеславие подкреплялось энергией и упорством. Родичи, поразмыслив, согласились на неотступные просьбы. Биргер покинул родину и налегке пустился скитаться по Европе, стремясь в Париж, в первый, только что начавший тогда свое существование университет Сорбонну.
Едва ли он отправился в путь с тощим кошельком, без оружия и провожатых. Но так же верно и то, что многих слуг при нем не могло быть, да и денег, сколько ни запасай, не хватит на десятилетнее странствие. Ведь Биргеру надобно было пересечь Европу со всеми ее неухоженными путями и дорожными опасностями, достичь Парижа, который был тогда мал и весь помещался на речном островке Сите, стать студиозусом, проучиться несколько лет, отдавая дань пирушкам и дуэлям (парижские власти, выведенные из терпения, запретили студентам носить оружие — так часто пускали те его в ход!), получить полагающуюся степень, а затем проследовать обратно. На все это нужно было время и время.
Зато вернувшись в Свеарике, он мог теперь сопоставлять. Упсала гордилась своим храмом, но разве он идет в сравнение с тем, который воздвигает сейчас мастер Герард в городе Кельне? Обидной показалась шведская отсталость. Идет тринадцатый век, нравы меняются, торжествует знание, а в Свеарике по-прежнему споры разрешают дракой, вина устанавливается при испытании железом или водой. Судов нет, нет и оправдания невиновному.
Король сам объезжал поочередно все области и ждал, когда его утвердит чуть не каждый деревенский сход. Да любой лагман, который на тинге «кричит закон», обладает большей властью! Ведь это именно лагман — старшина схода должен произнести обидные слова: «Свей могут принимать и свергать короля. Тинг лишь тогда назовет его королем, когда он поклянется перед всеми, что не будет преступать закон в нашей стране...» Закон! Есть ли законы в Свеарике?!
Архиепископ восседает в своем дворце важнее самого короля, а печется лишь о выгоде папского Рима; Швеция для него не более, чем полудикая окраина.
Рыцари полны стародавним чванством. В памяти Биргера недавний спор с Ульфом Фаси. Тот был явно обижен, что не он единоличный глава похода на Русь. Говорил отрывисто, стараясь глядеть в сторону:
— Шведов ведет дух викингов. Так было и так будет. — Он пристукнул сапогом со шпорой.
— Военная добыча кратковременна, — возразил Биргер. — Неразумно отвергать здравый смысл: земля для живых, не для духов.
— Земля шведов — море!
Биргер, который признавал только собственный опыт, пожал плечами.
— На волнах не колосятся нивы, а желудки шведов, как и других людей, способны чувствовать сытость от злаков, но не от морской пены.
Так бесцельно пререкались оба ярла в присутствии короля Эриха, который благодушно кивал обоим трясущейся головой.
Сидя у высокого набивного борта, слегка откинув по теплому времени бархатный рукав, отороченный черным соболем, Биргер мысленно продолжал спор. Он размышлял на латыни, которая была языком всей образованной Европы. Не только церковная служба, но и философские диспуты велись и научные трактаты писались именно на этом языке. Родные наречия оставались как бы бесписьменными диалектами, приличными разве что для общения с простолюдинами, для рынков и проезжих дорог...
Неожиданно ярл был отвлечен шумом. Ратники на палубе подрались из-за плутовства при игре в кости. Кто-то требовал в запальчивости испытания водой. Жестокая забава, сулившая почти верную смерть. Биргер не мог ее запретить. Таков обычай. «Когда же у шведов появятся писаные законы?» — подумал он, отворачиваясь. Ему претили любые проявления грубой жестокости. С брезгливостью глядел он издали на галдящих, замахивающихся друг на друга буянов.
Вдруг надменное лицо с узким ястребиным носом озарилось слабой улыбкой. На сей раз внимание ярла привлек собственный сын, плаксивый мальчик, которого он почти вырвал из рук матери, чтобы придать своему походу особый вес. Коль скоро на борту королевич, наследник Эриха Шепелявого, все приобретает иную окраску. В глазах народа это важнее даже, чем то, что папа Григорий Девятый рукою дряхлой, как этот мир, благословил поход против руссов, приравняв его к крестовому; что небесная комета словно указывала путь: «Туда, туда, на восток спешите! Я ваша путеводительница к славе и блаженству!»
Распоряжаться казной при слабоумном короле Биргер мог и сейчас, но ему нужна была не скрытая власть, а всеобщее признание. Пока же не удалось добиться ни одной перемены к лучшему. Даже прокладка дорог вызывала ропот. Что ж, раз он, Биргер из Бьельбо, лишен возможности мудро возделывать пашню скудной родины, засевать ее заново, строго и разумно, значит, ему остается добыть это право своим рыцарским мечом! Когда малыш Вальдемар наденет корону, отец станет правителем по бесспорному праву. Для этого вожделенного часа Биргер приобретал расположение жадных церковников, преданность завистливых феодалов. Ради этого согласился двинуться в новгородские пределы.
— Тебе нравится море, сын мой? — спросил он.
— Оно качает, — ответил мальчик.
Свеарике и Русь
Обе страны жили по законам своего времени. Полумиллионная Швеция и пятимиллионная Русь не составляли слитных государств, их территории, как хлебный каравай, крошились и разламывались на племенные области, на княжеские уделы. Первоначально Русью называлось одно Киевское княжество. Рязанцы, например, нападали на «русские» обозы, то есть — на киевские. Лишь в двенадцатом веке слово «Русь» получило всеохватное значение.
Нити между Русью и Свеарике в разное время и натягивались и ослабевали. Русские князья то женились на шведских королевнах, то ломали копья за пограничные «обидные» земли. Такими считали пермяков, карелу, емь и сумь. Шведы не раз и не два, обойдя леса и топи южной Суоми, пытались отрезать Русь от моря, оторвать от нее карелу.
В 1164 году шведская рать четыре дня простояла под стенами Ладожской крепости, отступила, не взявши ее, а на пятый день была настигнута дружиной новгородского князя. Русские проникли в глубь финских земель. В 1187 году, после набега на древнюю столицу Сигтуну, в Новгород привезли знаменитые сигтунские кованые ворота. А в 1198 году была захвачена шведская крепость Або, которую шведы срубили на берегу финского фиорда как свой форпост.
Во вьюжную зиму 1226 года удачливые полки князя Ярослава Всеволодича, сына Всеволода Большое Гнездо, по крепкому льду болот и рек двинулись в новый поход на емь. По пути карелы мирно принимали от русских крещенье — так были раздражены жестокой настырностью абоского епископа.
В Свеарике долго выжидали случая отквитаться. В 1240 году настает удобный момент: княжества разорены татарами, Новгород беззащитен. Папская курия через своих легатов торопит, подталкивает. Время крестовых походов еще не миновало; рыцарские ордена, битые в Палестине, возрождались, как грибы, на немецком севере. В Поморье, на земле ливов и эстов, уже слышен зловещий клич крестоносцев: «Бери, грабь, бей!» Христианство, которое первоначально мыслилось как пришествие всеобщего утешения, докатилось к середине тринадцатого века до северных стран в обличии жестоком. Папа Григорий Девятый, слепой и глухой старец, призывает купцов Бремена, Любека и Готланда не ввозить в Новгород ни оружия, ни зерна. Купцы упираются: торговля эта выгодна. Упсальскому архиепископу папа направляет буллу: «Народ, называемый тавастами (финны), который был обращен в католическую веру, ныне стараниями врагов креста, своих близких соседей, вернулся к заблуждениям...»
Теперь уже крестовый поход провозглашается против финнов, карел и русских. Особо доверенный папский посол Вильгельм Моденский спешно сколачивает союз трех балтийских стран и Ордена братьев святой Марии, известного, как Тевтонский. Цель — захват пути по Неве. Условия — две трети земель шведскому королю, треть — Ордену, десятина с населения — церкви.
В Упсале не могли сдержать алчного нетерпения. Лазутчики из готландских купцов донесли: постоянного большого войска в Новгороде нет, ополчения быстро не собрать, а князь Александр Ярославич молод и неопытен. Все предвещало удачу. Отплытие происходило с помпой: вслед за епископами в белых мантиях поверх панцирей и красных сутан разноплеменная рать под пенье, с крестами взошла на корабли.
Плавание прошло благополучно: спокойное море, полноводная после дождей Нева. Биргер приказал кораблям встать на якорь в устье Ижоры: тяжелые шнеки не смогли бы перевалить через пороги, следовало пересесть на речные лодьи, добыв их у местных побережников.
Ульф Фаси настаивал на продвижении вперед к Новгороду — по-шведски Холмгарду, — хотя бы пешими силами. Ярл не видел причин для торопливости.
— Я готовился к походу два года, — с надменной усмешкой сказал он, — дадим новгородскому сосунку хотя бы две недели.
— Наши предки нападали без предупреждения, — проворчал Фаси. — Зато были непобедимы.
— Но Ладогу с налета они тоже не взяли, — резонно возразил ярл. — Разумнее подождать союзников-крестоносцев и уже всем вместе двинуться на штурм. Когда падет Ладога, Холмгард окажется без защиты.
С этим Ульф Фаси вынужден был согласиться. Ладога слыла знатной твердыней. Ее земляной вал, воздвигнутый на крутом берегу в два человеческих роста, облицован плитняковым камнем. С широких заборал защитники за бревенчатыми брустверами могли невозбранно обстреливать шведов через бойницы, сами оставаясь неуязвимыми. Глубокое подземелье шестиугольной башни было битком набито боевым припасом, а с верха башни открывался обзор велик. Крепость способна выдерживать любую осаду.
Знал про это и Ижорянский старшина Пелгусий. И все-таки, глядя, как в Невскую протоку длинной чередой вплывали шведские шнеки, в которых грозно ржали ратные кони и тесно стояли у бортов под боевыми стягами копейщики, он мысленно помолился за молодого князя Александра, по рассеянности призвав ему в помощь не апостола Филиппа, а рогатую сосну в глубине чащи. «Если беда минуется, принесу ей в дар парного молока», — пообещал истово.
Для шведов Пелгусий оказался сущей находкой. Мало, что кормил и поил всякого, переступавшего его порог, но простодушной услужливостью, готовностью по первому слову бежать со всех ног куда велят, вселял ощущение уже состоявшейся победы.
Когда Биргер захотел разбить лагерь, именно Пелгусий указал на взгорок, примыкавший одной стороной к воде, а другой к дремучему лесу, надежному, как крепостная стена. Сам первый взялся за топор и лопату расчищать пустошь. Глядя на него, потянулись без понуканий работать на шведов и другие Ижоряне. Натягивая расшитое золотом полотно на Биргеров шатер, Пелгусий так восхищался великолепием походного жилища ярла, так смиренно просил хоть одним глазком взглянуть на внутреннее убранство, что ему дозволили и это. Вышел ахая: он-де, горемычник полуночья, век свой прожил в невежестве, воду и ту черпал, не как господа свей деревянным ведерцем, а звериным черепом... Шведы благосклонно посмеивались.
Спустя неделю, когда Биргер решил наконец отправить в Новгород послов с дерзким вызовом, опять же Пелгусий разыскал озерную лодку — росшиву, что поднимала и людей и коней, заново осмолил ее, укрепил весельные уключины, заменил ветхое ветрило новым, прочным, и строго наказывал кормчему не утомлять послов ни качкой, ни супротивным ветром на быстром плаву.
Кормчий слушал угрюмо, но исполнил все в точности: и пеший дошел бы быстрее! Задолго до захода солнца причаливал к берегу, выбирал местечко попригожее, стелил послам мягкие шкуры на ночлег. Утром по зорьке рыбалил, угощал свежей ухой, ждал, пока солнышко согреет воздух, и лишь тогда пускался в путь. На осьмой день берега стали выше и суше. Любопытствующие послы уперлись взглядом сперва в Хутынский монастырь, затем в Антониев. Пасмурные купола за мощными бревенчатыми стенами отливали тусклой синевой.
Начинались новгородские пригороды.
Послы в Новгороде
Что ни город, то норов. Новгородичи жили наособицу с тех самых пор, как в 865 году старый князь Рюрик отъехал из Ладоги и срубил себе Новый город. Был инакий слух: Новгород поставлен еще до Рюриковых времен. Вокруг буевища — могильника то в бранях, то союзно разместились три разноплеменных посада. Ильменские славяне, пришедшие с Днепра, заняли восточный берег Волхова, назвав свой погост Славном. На западном берегу расположился Людин, где жили кривичи. А первоначальным был, видимо, Неревский конец, заселенный людьми нерусского языка. Стародавние поселенцы не пропускали ни одного удобного мыса, ни одной годной к корабельному вождению реки.
На буевище сходилось тройственное вече, делило места охоты, решало, как отбиваться совместно от чужаков. В том числе и от варягов. А окольный город, который стал расти на том приречном холме, обнесли стеной и назвали Новым. Князей приглашали со стороны, селили вне ограды, напоминая, что князь в Новгороде лицо наемное, временное. А свои дела они решат сами.
Владимир Киевский первым захотел испробовать на новгородичах тяжесть княжей длани. Племенных идолов он свел к одному Перуну, держателю грома, и велел возвести оному Перуну капище у истока Волхова, иначе — Мутной реки, прозванной так то ли оттого, что, вытекая из Ильменя-Мойского, она полна тиной и песком, то ли по рыбе мутень, ловимой в изобилии. Рощу по сию пору кличут Перынью, хотя сам Перун — княжеское принуждение — был нелюбим, и летописец, верно, не лгал, передавая рассказ про новгородича, который прибитого волною к берегу идола отпихнул ногой с сердитым словом: «Перунище! Досыти еси ел и пил, а ныне прочь плыви». Вот от каких времен шло новгородское своемыслие, с князьями разлюбье! Новгородич вскипает быстро. Буен, гневлив, а более того — горд. Не за обиду — одну тень ее вообразив, хватается за нож засапожный, за дубину: мол, поостерегись сердить Великий Новгород, схочем, и боярское родовое огнище лядиной порастет...
Пока Ижорянский кормчий вел лодью между обгоняющими их стругами, насадами, учанами, а иной раз встречными иноземными галеями, город перед послами разворачивался, как драгоценный свиток с буквами, писанными то киноварью, то золотом, — красив, велик, обережен!
Пристали на Словенской стороне, у Ярославова дворища, где торг шел не как на Москве — лотками, а обстоятельно, у собственных купецких домов на высоком подклете или возле храмов, построенных торговыми братствами. Церковные подвалы хранили добро надежно: у Ивана-на-опоках, у Параскевы Пятницы, у Георгия-на-торгу, у Успенья-на-козьей-бородке. Смолянами же, тверичами, гостями псковскими и полоцкими ставлены были особые дворы с каменными амбарами и лавками при них, где товар лежал в коробьях либо развешивался на жерди.
Дворище тянулось от Пятницкой церкви до Немецкого вымола; за острым забором высились щепяные крыши складов Готского двора. Видно, что иноземцы расположились в Новгороде солидно, долговременно и жили по своему уставу нестесняемо.
Ижорянская лодка еле протиснулась мимо плотов; по летней воде их пригоняли из новгородских пятин с толокном, сушеной рыбой, хмелем, орехами, клюквой. Тут же на плаву рядились купцы, забирали товар, перевозили в амбары. К другим вымолам, засыпанным рыбьей чешуей и щепками, приплавляли по Волхову доски, брусы, дрова, лучину, уголья, мох для конопаченья стен. У шведов в глазах рябило от обидного изобилья!
Разнесся ли слух о них раньше, или только теперь праздная толпа уставилась на разминающих ноги послов — те были поражены беспечной наглостью мимолетных ухмылок, уязвлены посреди нарядного многолюдья забрызганным своим измятым дорожным платьем.
Однако взошли на берег надменно, зная, что везут Холмгарду пергамент, который, ах как скоро, собьет с города спесь. Биргер писал Александру: «Ратоборствуй, если можешь, а я уже пришел в твою землю владеть ею».
Свеи стояли подбоченившись, словно не видя никого вокруг, злорадно уставясь на противоположный берег. Оттуда, с запада, вместе с умирающим солнцем шла опасная дымная туча. И пока куполок Параскевы Пятницы безмятежно купался в лазури, а резьба каменного кокошника на храме Успенья румянилась и прихорашивалась под последним лучом — над кремлевскими стенами уже густела кровавая мгла.
Таков был вечер, когда шведские послы прибыли в Новгород. После вспоминали новгородцы как предвестье: мол, катилась грозовая волна, бежала гребень за гребнем по всей широте окоема, ан была рассеяна подобно облачному призраку!
Но сказать, что Пелгусиев вестник вовсе не смутил князя Александра Ярославича, было бы неправдой. Тот ждал беды со стороны Шелони, срубил на ней порубежную крепость, а вражья мощь пожаловала с Невы. Хорошо, что и там при крае моря была у него поставлена загодя стража...
И пока Биргер писал свой дерзкий вызов, поджидаючи обещанных папой рыцарей, Александр Ярославич чувствовал себя словно наедине со смертельно опасными ловушками. Целью его стало как можно дольше задерживать послов без ответа.
А те и сами рады вырыскивать по городу, один конец которого обширнее всей королевской Упсалы!
Глядя на новгородские мосты, цедили сквозь зубы с важностью, что, слов нет, велики, но деревянны, а в граде Флоренции есть уже мост каменный. И сады не удивляли их: ни Рель в Славно, ни тенистый Варбузьевский сад, куда бежали с детьми от больших пожаров, — в Свеарике, мол, вересковые пустоши больно хороши!
И, лишь прогуливаясь по Новгородскому кремлю, задрав головы, чтобы достигнуть взглядом верхнего креста Софии, ощутили наконец слабое всколебание почвы под ногами — так грозно, неколебимо стояла новгородская святыня и так шатки казались они сами!
Опустив очи долу, где на мощеной площади тенью лежало пятно софийского храма, смущенно пошли прочь, догоняемые хором песнопений.
— Не празднество ли у вас? — спросили думца, боярина Олония, которому тайно приказано было от Александра Ярославича смотреть постно, отвечать шведам с трепетом и подобострастием. Вот и сейчас он вздохнул, побегал взором по сторонам, промямлил, будто через силу:
— Князь молит бога избавить его от опасности. Скорбит и рыдает во храме.
Шведы приосанились и надули щеки.
Поделиться книгой: